Пока занимался «художественной лепкой», почти ни о чём «постороннем» не думал. Только о том, что выходит из-под моих рук. Полностью сконцентрировался на пластической хирургии. Теперь, когда шел по тропе в сторону «Золотой горы», тоже сначала ни о чем не думал. Мозг словно отключился от реальности. В голове было пусто, как в барабане, в котором билась только одна мысль: «Ох, них*я себе!».

Потом возникла фраза: «Листья кленовые падают с ясеня. Ох, них*я себе! Ох, них*я себе!». Она стучала в ритме марша, совпадавшим с биением сердца. И стучала долго, пока мне вдруг не пришло в голову, что сегодня у меня новый день рождения.

Размышлять о том, как у меня получилось то, что получилось, — было бессмысленно. Я просто шёл и снова переживал и осмысливал то, что делал. Пальцы повторяли и повторяли манипуляции, приводившие к восстановлению и регенерации человеческой плоти, а по телу снова стало растекаться странное ощущение, которому я не находил ни названия, ни аналогии или сравнения с каким-то схожим. Эйфория? Не совсем. Или, даже, совсем «не совсем», хм.

Мне показалось, что сейчас я смог бы смять даже дерево или камень. Поняв это, я остановился и задумался.

— А ведь у меня, точно, получалось проникать в его плоть, — подумал я. — И мышцы его плавились в пальцах, как воск. Я и представлял перед собой не тело, а воск. Нравилось мне в детстве лепить фигурки из воска на пасеке у дядьки Николая. Иногда он резал сотовые рамки на ровные бруски и давал нам «мёд в сотах».

Мы жевали его до полной выжимки из воска сладости и собирали восковые комочки в миску. Потом эти комочки переплавлялись и превращались в пластины на которых пчёлы снова выстраивали домики для своих детей и кладовые для пищевых припасов: перги и мёда.

Вот из этих комочков, собрав из них большой ком, я и любил лепить и вырезать разных зверушек и даже памятники. Например, сделал копию памятника Владимиру Ильичу Ленину, который стоял и стоит на привокзальной площади во Владивостоке. Говорили, что мой даже был немного похож на настоящий. Правда, было это в классе третьем. Хотел я отнести его в школу, но родители, почему-то это делать запретили. И памятник куда-то исчез. А всем моим друзьям он очень нравился. И мне тоже, конечно.

Подойдя к дереву, я потрогал кору и попытался смять её пальцами. Однако, получилось лишь содрать себе ногти и загнать под них лишайник. Почувствовав боль, я скривился и блажь о том, что я могу превратить дерево в воск, из головы вылетела.

Я подул на пальцы, поковырял под ногтями веточкой и снова направился в сторону поселения старателей, но уже в более прагматичном состоянии.

Вертолёт всё ещё стоял на поляне и я понял, как золотодобытчики доставили сюда оборудование: дизельные насосные установки и дробилки. Тогда я не успел рассмотреть тут ничего. Мы сильно торопились, вымотались так, что пот глаза застил, да и, честно говоря, мне это было совершенно не интересно. Сейчас, обойдя участок, я увидел, что здесь есть даже дизель генератор и, примерно на две тонны, ёмкость для топлива, соединённая, с упомянутым генератором, трубопроводом.

Товарищи по «походу» нашлись возле «озера», образованного, судя по всему, путём подрыва скалы, обрушившейся и перекрывшей русло довольно мощного ручья. Образовавшаяся запруда была выровнена белым кварцевым песком и сейчас больше походила на коралловый риф. Кварц в лучах заходящего солнца переливался розовыми оттенками и сидящие в шезлонгах Ирина и Владимир, оба в солнцезащитных очках, выглядели расслабленными туристами, отдавшими своё тело лучам тропического солнца.

— Пару пальм и негра с опахалом сюда, — подумал я. — Вот бы фотка получилась!

— Кхм! Кхм! — кашлянул я. — Извините, господа, что потревожил вас, но очень кушать хочется. Нет ли чего-нибудь, что можно в рот положить, но не консервы?

Друзья приподняли очки и посмотрели на меня так, что я почувстввал себя третьим-лишним на этом празднике жизни.

— Кхм. Извините. Вспылил, — сказал я. — Позвольте ретироваться?

— Миша! — крикнул Высоцкий. — А мы думали, ты там заночуешь и тебя жители покормят. Мы тут в сухомятку сидим, хлеб жуём.

Он поковырял веточкой в зубах и разулыбался.

— Ты что так долго, Миша? — спросила Ирина. — Всю деревню снова лечил?

— Одного, но очень тяжёлого.

— Рыба остыла уже. Володя двух таких огромных рыб выловил на твой спиннинг! И макароны остыли. Мы, и вправду подумали, что ты там останешься. Ты ж как сказал: Летите туда, я потом приду. А когда это потом?

— Так я и не знал, когда приду. Медведь ведь подрал охотника. Впервые в жизни, кхм, лечил рваные раны.

— Получилось?

Я кивнул.

— Где рыба ваша?

— Пошли, накормлю.

Ирина Юрьевна поднялась из шезлонга, сдёрнула с него плед, завернулась в него и мы оправились к жилищу. Владимир Семёнович проделал тоже самое. Ещё и шезлонги с собой прихватил.

С запруды, возвышавшейся над долиной метров на сто пятьдесят, открывался неплохой вид. Однако, посмотрев на баню, я понял, что оттуда вид открывался не хуже и прямо на запад.

— Хорошо, хоть баню растопили, — буркнул я.

— Ну, а как без бани? — спросил Высоцкий. — И что-то я вашего гнуса не чувствую.

— Ну-ну, — сказал я. — Там по ручью ветерок продувает. Меня, пока шёл по лесу, чуть не сожрали. Там тоже площадка чистая, но мокрец всё равно налетит.

— А мы с Володей репеллентом натёрлись. Мне папа с собой дал. Какой-то особенный.

Высоцкий довольный, что подколол меня, одухотворённо «заржал». Настроение у него было прекрасным и это меня радовало.

«Мазута», так мы с друзьями называли всякие разные жидкости от кровососущих, оказалась знатной. Главное, что она не имела запаха. Удивительно, что насекомые реагируют на запах. Что у них там за орган такой? Например, у мокреца, которого и не видно на теле. А он, ска, нюхает. Чем, мля?

Или клещ, например, который чувствует кровь. Как? Чем? Говорят, есть клещи в пустынях, которые чувствуют жертву за километр. Они отличаются большими размерами, высокой скоростью и способностью следовать за жертвой на расстоянии нескольких километров. Нормально, да?

— Ничего, что я твою гитару взяла? Мы тут с Володей помузицировали немного.

— Ничего, — махнул я рукой и накинулся на горячего копчения рыбу. Успел соскучится, ха-ха…

Ленков они приготовили в моём шарабане.

— Классная придумка! — сказал Высоцкий. — Тому, кто это придумал памятник надо поставить. Ни у кого из друзей не видел, а уж я, брат, побывал на разных, э-э-э, гулянках и сборищах на природе. Это похоже на медицинский бокс-стерилизатор.

— Он и есть, — кивнул я.

— Надо же! И лёгкий! И дровишки у тебя правильные заготовлены. Молодца! Рыба получилась улётная. Муксун, да? Я такого на Иртыше ловил. Но тогда просто жарили. Тоже вкусно, но горячего копчения…

— Как самочувствие, — прервал я экзальтацию Семёныча. — Подкатывает?

Высоцкий поморщился.

— Есть немного.

— Правильно, что не менжуетесь и мне сказали. В баньку пойдём, поправим здоровье. Отпустит.

— Смотри, — сказал Высоцкий и тихонько хохотнул. — Так я на, кхм, тебя подсяду.

— Хм. На мне где сядешь, там и слезешь, — сказал, улыбнувшись, я. — Нам надо прервать цикл зависимости. У вас в голове сейчас такое колесо, по которому идут сигналы удовлетворения. У всех людей они прямо идут, а у вас закольцованы на определённый препарат. Это я условно объясняю. К сожалению, полностью избавиться от зависимости не получится. Придётся воспитывать силу воли. Сверхчеловеческую силу воли. У некоторых это получается. И тут себя обманывать не надо. Ни чем другим перебить эту зависимость не получится. Только отвлекать себя от импульсов, которые станет посылать мозг.

— Хм! А мы здесь тогда для чего? — нахмурился Высоцкий.

— Мы сейчас здесь для того, чтобы выпрямить это колесо. Уйти от цикличности потребности. Если получится, то мозг станет вспоминать о том препарате реже. Но всё-таки будет изредка тревожить вас. И тогда надо будет просто переключить мозг на какую-то другую задачу. И поэтому расслабляться не надо. И если вдруг, всё-таки произойдёт срыв, то нужно будет срочно звать меня. Чтобы прервать действие препарата.

Я сказал, а сам подумал, что, может быть, если прерывать действие препарата, то организм привыкнет к нему и перестанет реагировать на него эйфорией. Может, действительно, «накачивать» Высоцкого и «обламывать» до тех пор, пока он перестанет действовать?

— Хм! Скорее всего, мне ещё представится возможность поэкспериментировать, — подумал я и вздохнул.

Ирина, меж тем, «накрыв» мне «стол», пошла в баню.

— Где вертолётчики? — спросил я.

— Дрыхнут, — усмехнулся Высоцкий. — Набили брюхо и в ту избушку маленькую ушли.

— А ночью что они делать будут?

— Сказали, что тоже спать. Но… бухают они. Точно говорю.

Меня даже подкинуло.

— Как, бухают? Была же команда ни капли спиртного.

— Это же вертолётчики, — сказал и вздохнул Семёныч. — У них спирт всегда есть.

— Убью! — сказал я.

— Да, ладно… Тихо же сидят.

— Знаю я это тихо. Ночью шароёбиться по лагерю будут, ски!

— Да, не горячись ты, Миша. Пусть ребята отдохнут. Я не сорвусь.

— Приказ был! — сказал я.

Высоцкий разулыбался во весь рот.

— Ты как маленький. Когда это мы выполняли приказы «не пить». Волюнтаризм повсеместный. Только, если стоять рядом, и то знал я таких, что умудрялись… Мне даже самому интересно. Ощущения необычные. У меня же богатый, хм, опыт воздержания. Так вот сейчас всё немного не так.

— Всё не так, ребята? — спросил я, проглотив очередной кусок рыбы.

— Хм, — неопределённо выразился Владимир Семёнович и взял, прислонённую к стене гитару. — Тут же, ты говорил, нелегальный прииск был?

Я, сидя с набитым ртом, кивнул.

— И перестрелка какая-то была?

Снова мой Кивок.

— Мне тут навеяло…

Он тронул струны.

— Ты жуй-жуй.

Я напрягся, положил очередной кусок, вытер руки о тряпку и тоже взял гитару.

Высоцкий улыбнулся, кивнул, легко ударил по струнам и запел[1]:

Был побег на рывок — наглый, глупый, дневной, —

Вологодского — с ног и — вперед головой.

И запрыгали двое, в такт сопя на бегу,

На виду у конвоя да по пояс в снегу.

Положен строй в порядке образцовом,

И взвыла 'Дружба" — старая пила,

И осенили знаменьем свинцовым

С очухавшихся вышек три ствола.

Все лежали плашмя, в снег уткнули носы,

А за нами двумя — бесноватые псы.

Девять граммов горячие, как вам тесно в стволах!

Мы на мушках корячились, словно как на колах.

Нам — добежать до берега, до цели, —

Но свыше — с вышек — все предрешено:

Там у стрелков мы дергались в прицеле —

Умора просто, до чего смешно.

Вот бы мне посмотреть, с кем отправился в путь,

С кем рискнул помереть, с кем затеял рискнуть!

Где-то виделись будто, чуть очухался я,

Прохрипел: «Как зовут-то? И — какая статья?»

Но поздно: зачеркнули его пули —

Крестом — в затылок, пояс, два плеча, —

А я бежал и думал: добегу ли?-

И даже не заметил сгоряча.

Я — к нему, чудаку: Почему, мол, отстал?

Ну, а он — на боку и мозги распластал.

Пробрало! — телогрейка аж просохла на мне:

Лихо бьет трехлинейка — прямо, как на войне!

Как за грудки, держался я за камни:

Когда собаки близко — не беги!

Псы покропили землю языками —

И разбрелись, слизав его мозги.

Приподнялся и я, белый свет стервеня, —

И гляжу — кумовья поджидают меня.

Пнули труп: 'Сдох, скотина! Нету проку с него:

За поимку полтина, а за смерть — ничего'.

И мы прошли гуськом перед бригадой,

Потом — за вахту, отряхнувши снег:

Они обратно в зону — за наградой,

А я — за новым сроком за побег.

Я сначала грубил, а потом перестал.

Целый взвод меня бил — аж два раза устал.

Зря пугают тем светом, оба света с дубьем:

Врежут там — я на этом, врежут здесь — я на том.

Я гордость под исподнее упрятал —

Видал, как пятки лижут гордецы, —

Пошел лизать я раны в лизолятор, —

Не зализал — и вот они, рубцы.

Надо б нам — вдоль реки, он был тоже не слаб,

Чтобы им — не с руки, а собакам — не с лап!..

Вот и сказке конец. Зверь бежал на ловца,

Снес — как срезал — ловец беглецу пол-лица.

…Все взято в трубы, перекрыты краны, —

Ночами только воют и скулят,

Что надо? Надо сыпать соль на раны:

Чтоб лучше помнить — пусть они болят!

Чтоб лучше помнить — пусть они болят!

Чтоб лучше помнить — пусть они болят!

В две гитары получилось очень музыкально.

— А ты молодец! — похвалил Высоцкий. — Сразу ухватил суть. Никто не слышал её. Ты первый. А хорошо получилось. Записать бы так.

Эту песню я знал, конечно. И она была из последних, написанных Высоцким.

— Я её долго вынашивал, — сказал он. — А тут… Хм! Навеяло, да…

— Но тут ведь не зона была, — возразил я.

— Но ведь стреляли же.

— Стреляли, — согласился я, вспомнив, как я тут «порезвился» в июне, и вздохнул. Когда сейчас подыгрывал, видел перед собой десять трупов и разбрызганные по штольне мозги десятого. Да-а-а… Навеяло… Хм! Самому понравилось, как играл. Жалостливо.

— Пошли, одну штуку покажу, — сказал Владимир Семёнович встал и повёл меня к бане. — Смотри.

Он подошёл к деревянному жёлобу, шедшему от бани к озеру, а до него метров пятьдесят было, и повернул водопроводный кран, из которого в жёлоб полилась вода.

— Тут в бане даже водопровод есть.

Только сейчас я обратил внимание, что работает дизель-генератор.

— Садишься на эту доску и вниз! — восторженно, как ребёнок сказал Высоцкий. Глаза его горели губы сжались от предвкушения. — Мы уже попробовали с Ириной. Только ступни ног прижимай, а то такая клизма получится. Хе-хе… Аж из ушей… Ха-ха-ха…

Я представил силу удара, при таком разгоне. Хоть и угол не большой, однако…

— Главное, что? — спросил Высоцкий. — Глиссируешь аж до противоположного берега озера! Полный кайф! Нам с Иришкой очень понравилось.

Высоцкий сбавил громкость.

— Она даже лифчик потеряла.

— Ах ты ж паразит, Володька! — послышался голос из маленького банного оконца. — Выйду я тебе задам!

— Ой, боюсь-боюсь, — заголосил по-бабьи Высоцкий и рассмеялся.

— С лифчиками так бывает, — философски сказал я показывая Владимиру два больших пальца, а потом подводя ладони к своей груди, показывая размер. Владимир прыснул.

— Ну, ка брыснули отсюда! Выйду обоих поубиваю!

— Уходим-уходим. Я только Мишке горку показал. Тебе спинку не надо потереть?

— Маринке тереть будешь!

— Я б потё-ё-ё-р, — протянул Высоцкий. — Далеко она.

— Медведицу поймай. Ей и три спинку! — предложила Ирина и рассмеялась своей шутке.

— Если я её поймаю, то, скорее всего, она мне спинку потрёт, — парировал Высоцкий. — А потом Мишка лечить будет. Как этого… Николку. Сильно его медведь подрал?

— В хлам, — сказал я и подумал, что ведь Ирине Юрьевне всего двадцать восемь лет, а Высоцкому тридцать девять. Молодёжь, мля! Дет сад, ясельная группа!

— То есть, в хлам? — выпучил он на меня глаза.

— Вы уйдёте отсюда или нет⁈ — крикнула Ирина.

— Пошли, — посмотрев на окошко, — сказал Высоцкий.

— Ну… То и есть, — сказал я, пожимая плечами и переступая ногами в сторону домика.

— А ты? — спросил Высоцкий, прикуривая сигарету от зажигалки «Зиппо» и косясь на баню.

— Я его слепила из того, что было, — попел я.

— Да? Как это? Руками, что ли? Там же зашивать, наверное, надо было. Ты ведь не врач, а целитель.

— Сам удивляюсь, как всё замечательно вышло.

— Замечательно? — не поверил Высоцкий.

— Завтра сам посмотришь. Он сюда на продолжение лечения придёт. Как проснётся.А может и сегодня… Но вряд ли…

— Зачем? Ты же его вылечил, говоришь.

— Интоксикацию выводить. Залепил-то я его залепил, а внутри процессы бродят, печень, почки и другой ливер разрушают.

Высоцкий посмотрел на меня.

— С тобой разговаривать одно удовольствие. Ещё в самолёте отметил. На любые темы. Совсем не заметно, что тебе двадцать лет.

— Шестнадцать, — сказал я.

— Что шестнадцать? — не понял Высоцкий.

— Шестнадцать мне лет, — сказал я.

— Хрена себе! — сильно удивился Высоцкий.

* * *

Мы сидели и после бани пили чай. В озеро ни я, и ни Владимир с Ириной нырять с горки не захотели. Потехе час, как говорится. Хрустели сушками и вдыхали аромат разнотравья, переданного мне ещё в июне шаманом. Вернее, его дочкой.

— А что это ты мне за песню пропел. Слова не выходят из головы. Я его слепила из того, что было… Не помню такую.

— Женская песня. Не поёт пока никто.

— Твоя, что ли.

Я помолчал, подумал-подумал и сказал:

— Получается, что так.

— Женская? — спросила Ирина. — Я как раз просила Володю для меня песню написать. Чтобы в компаниях играть. Он сказал, бери «Я несла свою беду»… Бр-р-р… Это же такой депрессняк.

— Она неплохо играет и поёт, между прочим, — сказал Высоцкий.

— Я, между прочим, с детства хотела стать актрисой и готовилась поступать в ГИТИС. Поэтому, и петь, и плясать, и на гитаре с фоно играть, я научилась. Только, вот зря.

Она вздохнула.

— Сыграешь? — спросил Владимир Семёнович.

— Можно, — сказал я и взял гитару.

Полюбила парня, да не угадала,[2]

Вовсе не такого я во сне видала.

Я его слепила из того, что было,

А потом что было, то и полюбила.

А потом что было, то и полюбила.

Узелок завяжется, узелок развяжется,

А любовь она и есть —

Только то, что кажется.

Узелок завяжется, узелок развяжется,

А любовь она и есть —

Только то, что кажется.

Все у нас связалось в узелки тугие,

У меня проблемы, у него — другие.

Я его слепила из того, что было,

А потом что было, то и полюбила.

А потом что было, то и полюбила.

Узелок завяжется, узелок развяжется,

А любовь она и есть —

Только то, что кажется.

Узелок завяжется, узелок развяжется,

А любовь она и есть —

Только то, что кажется.

Это лишь минутка, как слеза упала,

Я же не сказала, что любовь пропала.

Я его слепила из того, что было,

А потом что было, то и полюбила.

А потом что было, то и полюбила.

Узелок завяжется, узелок развяжется,

А любовь она и есть —

Только то, что кажется.

Узелок завяжется, узелок развяжется,

А любовь она и есть —

Только то, что кажется.

— А что? По-моему отличная песня, — сказал Высоцкий. — И спел ты её… Как это молодёжь говорит? Слово такое смешное… Прикольно, да.

* * *

[1] https://my.mail.ru/mail/kushnir_2026/video/15/732.html

[2] https://vkvideo.ru/video-48729734_166892755