В бане мы с Владимиром Семёновичем подавили его тягу сходить к вертолётчикам. Наложением моей руки, естественно.

— А ведь была у меня такая мысль, — сказал горестно улыбаясь, Высоцкий, и с трагичной ноткой продолжил, словно исполняя какую-то роль. — Слаб человек.

— Позвольте наказать вас, сударь, — произнёс я и мазанул по его заду берёзовым веником.

— Ым, — простонал он. — Тогда уж лёжа на полке.

— Прошу, сир! Ваше высочество, блин!

Высоцкий, подстелив полотенце, чтобы не обжечь «достоинство»,растянулся на горячих досках. И я принялся его охаживать вениками.

Высоцкий орал «благим матом». И просто матом. Ха-ха… Внутри в «мыльне» стояла огромная бочка с резиновым шлангом, из которого хорошим напором постоянно текла вода. Вот туда мы и ныряли по очереди. Высоцкий тоже измочалил о моё тело пару веников, но мне париться всегда нравилось, главное — голову укрывать от жара, а телу он был не страшен. От физической боли я абстрагировался, думая о своих новых способностях.

Я размышлял о том, смогу ли «слепить» не порезанное тело, а изменить форму обычных тканей. Почему-то мне было страшно. Да и представить я не мог, как я буду мять пальцами кожу и мышцы, а они под пальцами будут менять форму. Как это?

Потом я подумал, что нужно набраться опыта в «простых» хирургических операциях. А уж потом переходить к косметологическим. И не особо пока радоваться. Что-то получилось сегодня, а что, пока не известно. Надо ещё на Николку завтра посмотреть. Что я там налепил, наклеил.

— Может он, вообще, ласты склеит, — вдруг подумал я, лёжа под ударами веников.

И вот мы сидим, пьём чай и музицируем. Владимир исполнил свою новую песню Ирине и она расчувствовалась. Поговорили об этом прииске. О том, что тут полно золота. Высоцкий спел песню про старателей — друг в порядке, он, словом, при деле — и после неё и спросил про те слова: «я его слепила из того, что было».

— Отлична песня, — сказал Владимир Семёнович.

— А говорил, что стихов не пишешь, — задумчиво сказала Ирина Юрьевна. — Такую песню со сцены надо петь. Пугачёва пластинку записывает. Может ей предложить?

Я покрутил головой.

— Не надо Пугачёвой, — сказал я. — И вообще, никому не надо знать, что это моя песня. Хочешь, себе забирай. С музыкой и песнями у меня точно жизнь связана не будет.

— Ну, ты же в кино будешь сниматься?

— В кино? В каком кино? — спросил Высоцкий.

— Он сценарий написал. «Пираты двадцатого века» называется. Как современные пираты захватили наш сухогруз. А боцман с шестнадцатилетним сыном всех спасли. Неплохой боевик получится.

— Кто ставить будет?

— Андрей Милюков. Он посмотрел сценарий и сразу сказал, что берётся. Он пустой, как раз.

— У него же премьера «Особого внимания». Неплохой фильм получился, но… Простенький.

Высоцкий скривился.

— Всё сразу понятно.

— Поэтому и взял. Почувствовал вкус остросюжетного кино.

— Остросюжетного? Даже так?

Высоцкий поджал нижнюю губу и покрутил головой.

— Там и вам роль бы нашлась, — сказал я. — Исполнили бы песню «Ну почему аборигены съели Кука?».

— Почему её? — спросил улыбаясь Высоцкий.

— Она мне нравится.

Он покрутил головой.

— Не получится. Не вытяну я и театр, и концертные гастроли, и два фильма.

— А вашего героя потом пираты убьют, и снимайтесь себе сколько хотите у Говорухина.

— Хм! Убьют, говоришь? А почему нет? Играл я роль моряка в «Увольнении на берег». Даже палубу по-настоящему драить научился. Но сейчас в матросы не гожусь.

— Дизельным механиком можете быть. Или штурманом.

— В сорок лет? Тогда уж главмехом.

— Коком, — сказала Ирина.

— Коком? О-р-р-игинально, — сказал он, задумался и запел перебирая струны, — Мне в ресторане вечером вчера такой подали хрен с горчицей![1]

Хорошо посидели, репеллентом намазавшись.

* * *

Очень рано утром пришёл Николка. Ну, как пришёл? Прискакал словно олень. И радостный такой! Аж светится весь!

— Здравь будь, Михал Васильевич, — поздоровался он, увидев меня, выполняющего мой собственный комплекс каратэковского ката. — Чем это ты занимаешься?

— Боевые ухватки изучаю, — сказал я, остановившись. — Ты чего это ни свет, ни заря?

— Так, в поле надо! Вся община собирается, а я что ж?

— Как самочувствие? — спросил.

— Хорошо чувствую, — ответил Николка. — Ночью поломало слегонца, покорёжило и прошло.

Лицо охотника сияло, как начищенный новый медный пятак. Без малейшего изъяна. И черты лица такие правильные. Симметрия изумляла.

— Пифагоров треугольник, мля, — почему-то подумал я и вспомнил, что тот треугольник не был симметричен.

Я подошёл ближе, оглядел творение рук своих и, не удержавшись от сарказма, спросил:

— Ты хоть похож на себя? Смотрелся в зеркало?

— Как не смотреть? Сразу как ты ушёл, я во двор вышел. Так бабы, увидев, ахнули и все разом перекрестились. Я ажно испужался. Облапал всю морду. Изъяна, вроде, нет. А они говорят: Ты кто? Ты не Николка! Изыди, говорят, Сатана. Побежал в ту избу, где пришлые жили. Там зеркало большое на стене висит. И себя увидел…

Николка захлопал глазами и улыбнулся.

— Еле убедил всех, что я — это я. Ладное лицо ты мне вылепил, Михал Васильевич. Даже бабы обзавидовались. И девки…

— А ты что не женат-то был? — спросил я, думая о своём, о том, что он и бегает шустро, значит колено срослось нормально. Но я, всё-таки, спросил:

— Как нога?

— Хорошо нога. Как новая. Видел, как бежал?

— Так не бывает, — подумал я. — Что и как я там лепил-то? Одному Богу известно. Как оно там срасталось? По какому такому Щучьему велению? Снова без моего участия. Только форму придал? Кожу разгладил?

Я зашёл Николке за спину и положил ладонь на позвоночник. Через десять минут «дзинькнуло».

— Всё, ступай. Не сходись больше с медведями.

— Да, случайно я на их тропу вышел. Медведица с медвежатами гуляла, а я просмотрел. Вот она на меня и кинулась.

— Сторожись другой раз. Ты ж охотник.

— Так и на старуху бывает проруха, — вздохнул Николка.

— Всё, ступай, а то наши проснутся, ещё на полчаса разговоров и ахов-охов будет.

Николка развернулся и побежал по тропе назад к деревне.

— Значит не скульптор я, а лепила? Не лепи, говорит, горбатого к стенке… Мнда… Ну, и то хлеб. Хирургом буду. Надо ещё кости попробовать срастить. Вдруг получится? Мясо получается, а кости чем хуже? Кому бы руку сломать? Хе-хе…

Настроение, сначала прокисшее, выровнялось. Щебетали утренние птахи, над «озером» стелился туман, сползающий с сопок в долину реки «Бачелаза». Надо чем-то занять моих друзей, иначе закиснут.

— Судя по тому, что Николка спокойно вошёл в избу еретиков-безбожников, отношение старообрядцев к инакомыслящим не такое строгое, как я слышал, в других общинах, — подумал я. — Надо попробовать познакомить Володю и Ирину с селянами, глядишь и дело какое найдётся. Хм, в поле можно поработать. Картошкой, кукурузой разжиться за трудодни.

Я собирался пробыть здесь до конца августа и думал, в основном о рыбалке и охоте. С первого августа можно охотиться на медведя, с начала четвёртой недели на оленей, косуль, кабана, водоплавающую дичь.

Вертолёт в нашем полном распоряжении. Полетаем по Бикину. Поночуем на островах и косах, продуваемых ветерком. Хотя с гэбэшным репеллентом кровососы от нас почти полностью отстали. Классная штука!

В вертолёте была резиновая лодка с мотором, хотя, зачем она нам, я не понимал, но не я собирал экспедицию. Были, кстати, и водолазные костюмы с масками, ластами, трубками и подводными ружьями.

— Ещё бы группу спецназа к нам присоединили, — сказал я Ирине, когда во Владивостоке увидел список содержимого вертолёта.

— Не удивлюсь, если они где-нибудь рядом с тем местом, куда мы летим, проводят учения или тренировочные «плановые» сборы, — сказала она. — Скорее всего, они уже там. Хороший повод, между прочим, потренироваться.

— Согласен, — согласился я тогда.

Здесь я сразу же осмотрелся фасеточным зрением и, да, спецов обнаружил.

— И как суметь выполнить главный пункт моего плана, из-за которого я приехал именно сюда, а не куда-нибудь на Валдай — перекладку золотого белогвардейского запаса? Большой секрет для маленькой, для маленькой такой компании. Для скромной такой компании, огромный такой… вопрос. Да-а-а… Вопро-о-о-с…

Даже если они меня потеряют, что сделать очень проблематично, но возможно, если у них нет приборов ночного видения, то поднимется кипеж. А таких, носимых на себе, приборов, быть ещё не должно. Не производим-с…

— Ага! Это мы не производим-с! А «штаты» давно используют прицелы с активной ультрафиолетовой подсветкой. Так, что… Хренушки на постном маслице, вам, Михал Василич, а не золото.

Я и сегодня утром зачем встал затемно? На зарядку, что ли? Ну-ну… Занялся проверкой активности наших контролёров. Обнаружил, хоть и с трудом, троих ближних наблюдателей работавших из подземных, вероятно, схронов. Сначала подумал, что это барсуки, но зрение как-то позволяло отключать и включать животных или людей. По желанию, хм… Позволяло вычленять объект и приближать его. По желанию.

Честно говоря, я от этого фасеточного зрения охреневал на столько, что не мог до конца поверить не только в его функционал, но и просто в его наличие. Словно в инопланетном космическом скафандре. Хотя, какой-там скафандр. Триста шестьдесят, мать их, градусов обзор! Глаза на затылке! Что это? Откуда это? Оттуда же, откуда целительство? А оно откуда?

Плюс ещё же и ночное видение! Правда на небольшое расстояние, но что-то подсказывало мне, что если я постараюсь объединить оба зрение в единую систему, то есть, научусь ими пользоваться, то получится нечто, пока ещё не функционирующее. Ведь я сейчас наблюдателей я видел, как живых, а не как тепловые или подсвеченные ультрафиолетом пятна. И лес с кустами видел. Не в цвете, да, но перед глазами было видно вполне себе чёткое, хоть и чёрно-белое объёмное изображение. До тридцати метров пока функционировал прибор ночного видения.

— Ладно, — решил я. — Пока затаимся. Может получится отвлечь наблюдателей или переключить их внимание на что-то иное?

Я спустился к озеру и, раздевшись, вошёл в прохладную воду.

— Глубоко, — подумал я, через пять шагов не достав дна. — Это сколько же лет они тут сопку долбят, что столько породы вынули? Эх! Такую золотую жилу пришлось загубить! А тебе мало, того, что уже есть? И хрен на них, на этих спецназеров. Зря, конечно, мы Ирину взяли. Хотя, без неё хрен бы нам, а не вертолёт. А он нам нужен, этот вертолёт? Мы бы с Семёнычем легко бы обошлись без него. Погонял бы я его по тайге. А сейчас придётся пользоваться благами цивилизации. Что ноги бить? Не! Чтобы поохотится, нужно походить по тайге. Пойти, бахнуть того лося? А почему бы и нет? А может озадачиться установкой «своей» заимки? Сюда хоть и далеко пендюрить, но зато тут лоси водятся. Сутки пути по воде?Так на самолёте — три часа. Или сколько там? Не помню. Давно летал. Триста километров. Ага. Два часа. И на Улунге. Плюс на лодке вверх.

А зачем мне сейчас своё зимовье? У меня сейчас «своя» целая деревня староверов. Не думаю, что они откажут мне в приюте. Хе-хе… Заберу избу старателей. Она огромная для одного человека. И, похоже, она так и стоит пустая. А нужно будет, так другую избу срубим. По спецпроекту. Сейчас «мои» селяне здоровые, как лоси. Вон, как Николка бегает! После моего допинга… Только много ли мне надо? Зачем мне тут хоромы барские? Даже та домина мне ни к чему. Топить её… Хрен протопишь. Я бы вообще, к какой-нибудь вдовушке подселился бы…

Я вдруг вспомнил, что мне шестнадцать лет и, выматерившись, яростно сплюнул.

— Ты что это, Михаил, озёрную гладь поганите, — рокотнув голосом, спросил меня Высоцкий.

— Да, комар, зараза, в рот залетел.

— Комар не муха навозная, а почти благородный хищник, — так же тихонько рокоча, проговорил Высоцкий. — Почему бы его не съесть. Тогда окажешься на самой верхней ступеньке пищевой цепочки. Он ведь вообще-то всех есть, даже тигров. Вот и взошёл бы ты сейчас, Михал, на трон. Но отказался от него добровольно. А скорее всего, не подумавши.

— Философствуете, Владимир Семёнович, на вторые сутки таёжного существования? Рановато однако.

— Спал как убитый! — вдруг проговорил Владимир. — Ничего не слышал. Как наши вертолётчики?

— Сидели, как мыши под веником, — сказал я, хохотнув. — Даже, наверное, по нужде в ведро ходили.

— А ты наговаривал на них. Мощные ребята. Я сразу их понял.

На самом деле вертолётчики, сразу, как только стемнело, сделали маршбросок до штаба, развёрнутого в пяти километрах от нашей базы и, получив там инструкции, вернулись к себе. Кстати, проследив их своим периферийным зрением, я расширил его на это расстояние и выявил местонахождение штаба.

— Значит, — понял я тогда, — если работать над моими, хм, сверхспособностями, способности развиваются. Ладно! Значит, будем развиваться дальше. Только не надо торопиться. А до золота я всё равно доберусь.

— Люди гибнут за-а-а-металл, — пропел я.

— Ты тоже? — спросил Высоцкий, осторожно и с содроганием тела заходя в воду. — Бр-р-р! Холодная! А-а-а-х!

Владимир с шумом ушёл с головой под воду, присев, и выскочил наверх с охами и ахами. Потом он нырнул рыбкой, грациозно войдя в воду. Вынырнув, он, шумно отфыркиваясь, замахал руками и поплыл вдоль, вытянувшегося метров на сто, искусственного водоёма. Я поплыл следом. Захотелось узнать, какая там глубина и дно в устье ручья.

Перекрытый старателями ручей был даже не ручьём, понял я, а небольшой, метров пять шириной речкой с песчано-галечным дном. Мы с Владимиром вышли из воды и пошли по стремящемуся мимо нас потоку. Плотину не размывало, потому что в неё были уложены трубы. Грандиозность «благоустройства территории посёлка» напрягала меня и тревожила. Не могли десять человек старателей это строить для себя. Должен быть кто-то ещё, кто мог достать трубы, оборудование и возможность доставить это всё сюда.

А старатели — рвачи. Пришёл старатель на реку, расхреначил всё вокруг и ушёл. Если бы не государственный и экологический контроль, тайги бы уже не было. Буквально через водораздел в сторону моря золото роют и сейчас и будут рыть позже. Русла рек выравнивают драгами, сопки вспахивают, но потом высаживают деревья. Следил я по «Гуглёсу» за процессом на протяжении лет двадцати. Интересовался, да. Заросло всё тайгой. А не было бы контроля? Заросло бы да, но не кедром, а берёзой и ольхой.

Кстати и по Светловодной, что сейчас Улунгой называется и сейчас золото добывают. Правда в самых верховьях. А это приток Бикина, между прочим. А сливается в Улунгу разная химия.

Ручку обрамляли кусты и деревья и русло её вытекало из зелёного туннеля, ещё тёмного по причине отсутствия солнца, не вышедшего из-за сопки.

— Красота-то какая, Миша! — сказал Высоцкий. — Там точно феи живут.

Глаза у него были расширены, а ноздри то и дело раздувались от дыхания.

— Комары там, — сказал я, намеренно остужая эмоционально-чувственный порыв поэта.

Высоцкий с удивлением посмотрел на меня.

— Фу-у-у, Миша. Как это пошло обламывать поэта. Может быть у меня сейчас зарождалась стихотворная форма, как выражаются «специалисты» критики. А вы меня…

— Феи — не ваш поэтический образ. А вот комары — это наше всё. Комары и золото.

Я наклонился, зачерпнул в горсть песок, глянул на него и вдруг увидел золотистый проблеск. От небольшого камешка. Сердце моментально ухнуло куда-то вниз.

— Ты чего? Спросил Владимир.

— Самородок, — сказал я не очень спокойным голосом.

— Да, ладно, — улыбнулся Семёныч. — Ты гонишь.

Я аккуратно разгрёб пальцем вокруг камешка песок и камешек оказался довольно приличных размеров. Около сантиметра диаметром.

Владимир приблизился и вытянулся в сторону ладони, заглядывая в неё.

— Ебическая сила! Точно — самородок. Рука его дёрнулась к моей, моя рука дёрнулась от него и… самородок полетел в воду. Тяжёлый был, вот и сработал закон инерции. Только у самой воды я успел схватить его левой рукой.

— Ах! — только и успел сказать Владимир. — Упустил?

Выпрямив тело и понеся руку ближе, я разжал кулак.

Да. Это был золотой самородок.

* * *

Конец второй части.

* * *

[1] https://vkvideo.ru/video499782440_456240543