Вертолёт «Ми-8» высадил нас на поле, судя по «сухому остатку» — ячменное или ржаное, которое крестьяне распахивали под озимые. Прямо сейчас, впрягшись в плуг по четыре человека и распахивали. Тремя плугами.

Здесь, где между сопками стояла деревня, была ровная, закрытая со всех сторон от муссонов, ложбина, очень удобная для сельского хозяйства. Мы с Ефремом видели поля с плато, когда пришли со стороны Бикина. Но с вертолёта они выглядели более грандиозно. Увидев деревню и прилегающие к ней поля сверху, я удивился и задался вопросом:

— Почему деревня не занесена в общий реестр, а граждане не переписаны? Хотя… Почему я думаю, что не занесена и не переписаны. Может, как раз наоборот? Всё занесено. Просто, им от государства ничего не надо. А государство и радо «стараться». А может те плохие люди официально исполняли какую-нибудь функцию. Мехозаготовкой, например, занимались. Или рогами-копытами… В гэбэшном отчёте об этом ни слова? Так и не убивал их тогда никто, хе-хе… Может я, вообще-то, нормальных людей убил? А что в Ефрема стреляли, так предупреждали меня местные, что ходить туда не надо. Снег башка попадёт. А мы пошли. Вдруг там запретная зона? Прииск всё-таки… А я их как куропаток… Хм… Но ведь не было в отчёте о прииске ничего. Ни слова, ни пол слова… И что? Секретный прииск! Вот и нет ничего. Места добычи золота — тайна сие есть.

Все эти мысли промелькнули в голове, я вздохнул и задвинул их в глубокий карман сознания.

— Не переживай о сделанном, если не можешь исправить, — вспомнил я свой старый девиз.

Рядом с ячменным полем стоял пожухлый ещё не убранный картофель. Его рядки уходили за горизонт.

— Нормально они заготавливают провианта, подумал я. И где хранят только? В своих домашних погребах, наверное.

Деревенские старообрядцы не разбежались от вертолёта и не попрятались, и я пошёл к ним, попросив, прибывших со мной друзей, подождать. Вертолёт улетать не торопился, но мотор не глушился и винты его продолжали крутиться.

— О! Так это Михаил! — сказал кто-то и ко мне шагнул староста деревни.

— Спаси Христос, братья. Доброго здоровья! — сказал я и двуперстно перекрестившись, поклонился.

— Здорово живём! — ответил старик и тоже перекрестился. — И вам здравия, люди добрые! А мы уж подумали, что снова дознаватели прибыли. Измучили они нас своими вопросами. Даже увезти меня хотели. Староста, говорят, значит отвечать должен за порядок. Исчезли ведь те людишки, что золото из сопки брали. Вы ушли, стрельба началась, а опосля сопка рухнула и нору ту закрыла. Говорю им, дознавателям, раз сопку взорвали и золото нет, значит ушли они в сторону Китая. А кровь и стрельба? Так и повздорить могли.

— Ладно, старик! Потом поговорим! Мы не за тем прибыли. Пожить хотим здесь.

— У нас⁈ — спросил и нахмурился староста. — Жёнка с вами? Кто такая?

— Хочет узнать о вас поподробнее. Потом в газете про вас напишет.

— Газета? Листок такой с буквицами? Для чего про нас писать?

— Чтобы другие люди про вас узнали. Им интересно будет прочитать про тех, кто чтит старый обряд. Может, кто их одноверцев к вам захочет приехать. Кровь, поди, зачахла?

Старик насупился и, потупив глаза и вздохнув, ответил:

— Кто же ей зачахнуть даст. Хм. Мы люди с пониманием.

— Может, где на отшибе деревни есть изба? Или на той сопке, где те люди золото добывали?

Две избы я там видел самолично. Хорошие такие избы! Добротные! Плюс там была баня, да ещё склад.

— А! Так там, да! Есть жилище! — обрадовался староста. — Большое! И баня! Вам, как раз подойдёт. И ручей там чистый! Вода, как слеза из самой «Золотой горы» бьёт. Запруда там. Целое озеро воды набралось. Много дождей этим летом господь послал. Доброе лето!

Старик явно хотел со мной то ли поговорить, то ли меня заболтать. Я даже напрягся.

— Ты мне тогда так и не сказал, как величать тебя. Как обращаться по имени.

— Кондрат Филимонович, мы.

— Как здравие, Кондрат Филимонович. Есть хворые? Не нужна моя помощь?

Кондрат Филимонович даже облегчённо вздохнул.

— Есть, Михаил. Нужна помощь. Всё никак не знал, с какого боку с просьбой подойти. Ты ж тогда говорил, что не твоя это сила, а отца Фёдора… Значит правы мы были, от тебя она исходит.

— Так, чем помочь-то? — спросил я.

— Медведь подрал Николку нашего, что охотничает. Намедни и подрал. Еле из лесупришёл. Тебя словно Бог послал. Умирает он. Кровью истёк пока до дома добрался.

— Так, пошли скорее к нему! — сказал я. — Только сейчас я.

Вернувшись к друзьям, сказал им, чтобы они снова лезли в вертолёт, а вертолётчикам объяснил куда лететь и где разгружаться. Объяснил и вернулся к дядьке Кондрату. Тот уже стоял не один.

— Вот. Тишка проводит тебя, — сказал он, показывая кивком головы на пацанёнка. А мы за соху возьмёмся. Не ждёт погода. Скоро дожди навалятся.

— Бог в помощь, — пожелал удачи я.

— В помощь, в помощь, — покивал головой Кондрат и пошёл по вспаханному полю к мужикам, стоящим у сохи с лямками через грудь. Очень они напоминали бурлаков на передышке. Хоть картину пиши. Я так и представил… Кстати, в гараже у меня стоял мольберт с красками и кистями, от гаража открывался отличный вид на море, и я взял краски-кисти с собой.

— Надо запомнить картинку, — подумал я и вспомнил, как когдато прочитал про Айвазовского, что он писал море по памяти. Сначала я удивился, а потом подумал, что написать «Девятый вал» с натуры было-бы проблематично. А ещё, оказывается, художник писал свои картин очень быстро. Не годы, или месяцы, занимали у него самые большие полотна, и даже не дни, а часы. Какой-то своеобразной системой нанесения фактуры моря губкой он владел.

У меня море не получалось живым. Да и лес… Так, картинки-фотографии… Но маме они нравились. Отец, когда-то увлекавшийся написанием пейзажей, тоже отзывался положительно, но кривился от моей «скорописи».

А мне, просто, времени на хватало ещё и на живопись. А рисовать хотелось. С детства не расставался с карандашом и альбомом. Рисовал всё подряд: книжку, кота, людей в электричке, всё, что имелось за окнами, маму у телевизора, отца, учителей и учеников. Нравилось мне рисовать молодую химичку. Её профиль как-то сам у меня получался. Даже с закрытыми глазами. Как-то на спор я выиграл пачку жевачки. И это ещё до переселения меня в, хм, меня. Тогда я плохо рисовал красками. Сейчас — гораздо лучше.

Пацанёнок бежал, переступая босыми подошвами, как заяц, т есть какими-то невероятными скачками, перепрыгивая, что-то для меня в траве невидимое. Тропки не было. Был луг со стогами сена и с подросшей уже, примерно до колен, травой.

Пацанёнок, которому, по-моему, было от силы лет десять, для лучшего бега поддерживал полы длинной рубахи, перетянутой в поясе верёвочкой. Заднюю часть рубахи он за неё и заправил, а переднюю полу держал в кулаках, умудряясь активно двигать руками, как заправский бегун. Я едва поспевал за ним.

Деревня от ячменного поля стояла где-то в метрах пятистах и мы в таком темпе,,что с места взял мальчишка, добежали до неё минут за пять. И он даже не запыхался.

— Вот изба Николки, — сказал пацанёнок, показывая на невысокое, как и многие избы, сооружение. и, развернувшись, так же скоро исчез за поворотом улицы.

Перейдя на шаг, я своё дыхание смог восстановить до того, как, стукнув в дверь, вошёл, склонив голову, в дверной проём. Внутри пахло плохо. Испорченной кровью пахло, гниением тела.

— Сколько же он добирался до дома? — подумал я, глядя на мужика, лежавшего на топчане, укрытом груботкаными дерюгами, из под которых торчала во все стороны солома. Для мягкости, значит и для санитарии. Солому можно сжечь, дерюги постирать.

Мужик был подран медведем основательно, словно им играли в баскетбол. Ага! Лапами с когтями, длинной с ладонь, играли.

— Чёрт! — подумал я. — Это же надо кожу правильно положить, а она уже и присохла кое где…

Особенно страшным было лицо, ну и сама голова. Похоже, что скальп медведь снял и завернул вперёд, а потом его кое как расправили на черепушке и он так и прихватился. Ну и лицо… Медведь, располосовал его на несколько лоскутов, которые сейчас образовали, хм, млять, девятый вал «Айвазовского». Грудь тоже избороздили когти и на животе была неприятная на вид рана. Кишков видно не было, но…

— Млять! — подумал я. — И как мне его исцелять? Просто наложить руки? А потом людей пугать? Так его и медведи станут опасаться.

Я подошёл ближе. От Николки исходил тонкий запах гнили.

— Да-а-а, — протянул я и огляделся в поисках табурета. Он, трёхногий, с круглым сидением, нашёлся под небольшим столом. Удивившись лаконичности решения, я даже хмыкнул. Не видел таких табуреток у староверов. А избы я обошёл почти все. В этой не был…

На меня, из под складки кожи, смотрел живой глаз.

— Здрав будь, целитель, — прошелестели разорванные губы. — Тебя Бог послал.

— И тебе здравия. Помолчи пока.

Губы от шевеления у Николки полопались и стянувшиеся раны разошлись и закровоточили. Некоторые, особо серьёзные раны были зашиты нитками.

— Хм! Интересно, кто это у них, хм, «коновалит»[1].

Всмотревшись в раны на груди, я коснулся одной из них пальцем и, ожидая болевой реакции, надавил с боков, стараясь стянуть края. Николка даже не застонал, а из раны выступила сукровица с примесью гноя.

— Нда-а-а, — сказал я сам себе. — Надо было перчатки медицинские купить. Исцеление, исцелением, но ведь руки-то грязные. Потом придётся последствия от инфекции лечить. Да и у самого… Мало ли какие заразы есть…

Края раны плотно сошлись и… в этом месте образовался рубец.

— О, мля! — сказал я и нахмурился. — Как вареник.

Подключив вторую руку, я стал стягивать и «приваривать» края ран. И чем горячее было моё прикосновение, том быстрее сращивалась ткань.

— Хм! Интересно…

Решив, что с внутренними воспалениями и загноениями моя сила справится, и главное сейчас правильно срастить мясо и кожу, принялся буквально лепить из того, что намесил медведь, новое тело. На животе пришлось схватить шкуру и мышцы пальцами одной руки как клещами и, чтобы они спаялись внутри, сильно сдавить их. Одновременно мг=не показалось, что пальцы даже проникли вовнутрь тела.

— Хилер, мля, — сказал я сам себе с высокой степенью скепсиса. — Ага. Хилер-килер, хе-хе…

Однако и при вторичной «операции» мои пальцы погрузились в живот Николки и сдавив стенки раны внутри, сварили её. Николка молчал и даже не дёргался.

Я срастил ему губы и спросил:

— Больно?

— Хорошо, — ответил он, улыбаясь и зыркая на меня одним глазом. — Словно веником берёзовым гладит кто. Горячо…

Смотреть на его лицо без содрогания было невозможно и я тронул его левое веко, надавил на кожу и потянул её вверх, расправляя на голове, стараясь не растянуть её так, что бы бровь не оказалась на затылке.

— Как утюгом, — подумал я, выравнивая брови относительно друг друга. Чцвство тошноты, присутствовавшее в самом начале «лепки», прошло. Появился азарт. Текла кровь, сукровица, гной, а я, так сказать, ваял.

А ведь я любил в детстве лепить. Жалел, что не было много пластилина, чтобы слепить что-нибудь большое. И вот сбылась мечта. Лепи, млин, что хочешь… И я лепил, лепил, лепил… Повезло Николке, что медведь не задел артерии или крупные вены. От ярёмной коготь в двух миллиметрах прошёл. Повезло охотнику. Повезло.

Как я ваял ему ноги, Николка уже смотрел сидя. Смотрел и дивился. Коленную 'чашечку пришлось приваривать к сухожилиям бедренной кости, и вот тут я подумал, что без отличного знания анатомии и медицины в принципе, можно такого налепить, что потом не разлепишь. Это ведь знать надо, что к чему клеить.

— Блин!

Попотеть пришлось изрядно. Натуральным образом попотеть. Я даже попытался включить фасеточное зрение, чтобы разглядеть строение коленного сустава, но оно не отозвалось. Кое как справившись с коленом, приступил к общему исцелению организма. На что потратил положенные десять минут. А на всё про всё — около трёх часов. Но я даже не заметил, как время пролетело.

Осмотрев Николку, как изваяние, я улыбнулся.

— Интересно, можно таким образом хер нарастить? — подумал я косясь на Николкину промежность.

Николка, словно услышав мои мысли, закрыл свой «отросток» обеими ладонями, его глаза расширились, а на лице отразился испуг.

— Не замай, — сказал он.

— Хм! Нужен он мне⁈ Его же медведь не оторвал? Или оторвал? Что он у тебя такой короткий?

— Мне хватает, — буркнул Николка.

— А бабам? — я рассмеялся.

— Ладно. Шучу я. Сделал я своё дело! А тебе поспать бы немного надо. Чтобы изнутри зараза вся ушла. Пей воды побольше. Да покушай чего-нибудь. Покушай и спать ложись.

— Хорошо мне и так, — попытался воспротивиться Николка.

— Ты со мной хочешь поспорить? — улыбнулся я, потирая выпачканные в его субстанциях ладони. — Мне ведь ещё придётся к тебе наведаться. За раз всю заразу из тебя не вывести. Поплохеет тебе вскоре. Много у тебя внутри всякой дряни. Разрушить она твои внутренности. Снова их исцелять придётся. Но ты уж сам ко мне приходи. Как проснёшься, так сразу и приходи. На «Золотую гору». Где старатели жили.

Видно было, что Николка удивился, но ничего не сказал, а только кивнул.

— Приду сразу, как проснусь, целитель.

— Вот и ладушки. Пошёл я.

Выйдя, увидел во дворе большую толпу селян. В основном баб. Но и мужики тоже присутствовали. Вперёд вышел всё тот же староста Кондрат.

— Как он? Николка-то?, — спросил Кондрат. — Будет жить?

— Будет, — кивнул я. — Слейте водицы, кто-нибудь.

Шагнули вперёд сразу двое дебелых парней. Один из них взял оцинкованное ведро, стоящее под навесом сарая и зачерпнул воды из большой «клёпанной бочки»[2], ст стояла на углу избы и собирала дождевую воду.

Я подошёл ближе и там же смыл с себя нечистоты, коими умудрился измазаться по самые локти.

— Приберите там. И накормите-напоите парня. И спит пусть. Как проспиться, сразу пусть ко мне идёт.

— Ох, лишенько-лишенько… Какой охотник был, — покачал головой Кондрат. Бабы завыли. Я улыбнулся и ничего не сказал. А чего говорить? Сами увидят, какого я им красавца вылепил, ха-ха.

[1] Коновалы — это ветеринары-ремесленники, которые традиционно занимались обслуживанием и лечением домашней скотины в русских деревнях. В отличие от современных ветеринарных врачей, коновалы не получали систематического образования — знания передавались из поколения в поколение или через ученичество.

[2] Бочка из деревянных клёпок.