— Хм! — выразил своё отношение к моему внешнему виду Владимир Семёнович.

— Так ты совсем молодой ещё! — сказал он. — Тебе же лет двадцать всего?

— Примерно, — сказал я, быстро глянув на Ирину Владимировну и снова вернув взгляд на Высоцкого.

— И что? Думаешь, сработает твоё лечение?

Мы сидели в персональной гримёрке Высоцкого, где с меня снимали брови и бороду с усами. Лицо горело.

— Я не лечу, — вздохнув, произнёс я. — Просто держу руки, и оно потом само исцеляется. Тело, в смысле. Не знаю, как это происходит.

Высоцкий с недоверием улыбнулся своей «фирменной» улыбкой уголками губ.

— Э-э-э… Не хочешь говорить, как ты это делаешь, не говори, — пожал он плечом, — но у меня и вправду ушла боль в спине. У меня с весны почки…

Он перевёл взгляд на Ирину Юрьевну потом на меня.

— Да… Болели…

— Тут вот какое дело. Если вы принимаете обезболивающие препараты, то в них необходимости теперь нет. Но могла возникнуть зависимость. Привыкание к ним. Да и от алкоголя зависимость у вас дикая. А от неё избавить я не в состоянии. От любой зависимости… Тело — да, а разум и психику — нет. У вас сейчас снова будет здоровый организм, но не душа и не мозг. И вы снова можете его насиловать. Организм в смысле. Скорее всего, вы не откажетесь от алкоголя. Но переносить срывы с новыми сердцем, почками и печенью будете легче. Как в молодости.

— Новые сердце, почки и печень, — это просто здорово. Спасибо тебе,Михаил.

Высоцкий смотрел на меня спокойно и даже улыбнулся.

— И спасибо за откровенность. Ты прав. Голову мне не заменит никто. Так и Булат говорит. Он сильно переживает и волнуется за меня. И я не обещаю, что брошу пить. Сколько раз я думал, что всё. Устою. И тут же срывался в штопор. Не победить мне зелёного змея. Вот бы такой спектакль поставить, да Ириша? Убить дракона!

Он обернулся к Ирине Юрьевны.

— И всё-таки, — продолжил я. — Я бы советовал попробовать «слезть с препаратов». И не надо стыдиться клиники.

Высоцкий покивал.

— Я уже ничего не стыжусь, брат. После того, что со мной делали врачи в апреле, поздно стыдиться.

— Трудно будет, зовите меня, — сказал я. — И меньше думайте о том, что нужно что-то сделать ещё, ещё, ещё… Любые горы оканчиваются вершиной и с каждой горы предстоит спуск в долину. А в долине живут люди, которые вас любят. Ведь в живёте для них и они это видят. И фильм про Жеглова с Шараповым получится великолепный. Как «Семнадцать мгновений весны».

— Он, что, ещё и предсказатель? — спросил Высоцкий Ирину Юрьевну. Она кивнула.

— Он точно знает будущее, — сказала она.

— И когда я? Хм! — спросил Высоцкий.

— Должен был умереть летом восьмидесятого, но теперь и не знаю. Будущее изменилось. Если не случиться фатального события, то жить вы будете долго. Это я вам обещаю.

— Да-а-а…

Мне вдруг в голову пришла интересная мысль.

— Владимир Семёнович! Гарантировать я ничего не могу, но мне вдруг подумалось, что можно попробовать повлиять на вашу зависимость с помощью моей силы, когда вас будет, э-э-э, ломать. Это же у вас внутри будут какие-то изменения происходить. Это же химия всё… А мы попробуем в это время воздействовать на организм, чтобы… Вы поняли, да?

— Понял, — задумчиво произнёс Высоцкий. — Но ведь дл я этого ты должен постоянно находиться рядом.

— И лучше, если мы вместе будем находиться где-нибудь… Где-нибудь! Ха-ха! В горах, например! У вас же, как я понял, сейчас отпуск? Закатимся куда-нибудь в глухомань?

Я посмотрел на Ирину Юрьевну.

— Ты про Бикин?

— Ну… Вертолётом закинете нас в ту деревню староверов?

— Деревня староверов? Это где? — с интересом спросил Высоцкий.

— Это у нас в Приморском крае. Я из Владивостока.

— Ничего себе, откуда тебя к нам занесло!

Высоцкий выглядел всё лучше и лучше. И, видимо, точно также себя и чувствовал. И настроение у него улучшалось.

— Там такая рыбалка! Такая глухомань! — сказал я.

— А можно и я с вами? — спросила Ирина Юрьевна.

Я посмотрел на Высоцкого.

— Возьмём?

Тот улыбнулся.

— С Иришей я хоть на край света.

— Ну, тогда поехали. И не заезжая домой. Есть, кому сообщить надо, что вы уезжаете в санаторий?

— М-м-м… В принципе, нет. Но… Ты серьёзно, вот так вот сразу?

— Мы серьёзно? — спросил я Ирину Юрьевну.

— Конечно, серьёзно, — сказала Ирина. — Поехали. Садимся в машину к Владимиру Семёнычу. Твою отгонят в аэропорт, погрузят и отправят. А мы ставим Володину машину, тоже пересаживаемся в самолёт и…

— Подожди-подожди, — остановил Ирину Высоцкий. — Прямо вот так?

Он развёл руки и оглядел себя сверху.

— Ничего не возьмём?

— Ты машину в гараже у Никифорыча ставишь?

— Ну…

— Ну. Заезжаем к тебе домой, берём самое необходимое: трусы, носки, рубашки, штаны. Это пятнадцать минут.

— Я гитару возьму, — сказал Высоцкий. — Без неё никуда.

— Это понятно, — отмахнулась Ирина Юрьевна. — Сейчас из твоей машины позвоню Дусе, чтобы собрала меня по-походному. Она в курсе. У тебя в гостинице ничего не осталось?

— Всё своё ношу с собой, — кивнул я.

— А во Владивостоке нас экипируют всем необходимым. Даже оружием.

Я заинтересованно посмотрел на «фею».

— Кто вы, Ирина Владимировна? — спросил я, улыбаясь.

* * *

Оказалось, что в моих «Жигулях» имеется «сотовый» телефон. Кнопочный, ха-ха… В бардачке. А я думал, что это он такой большой?

Ирина Юрьевна уверенно набрала нужную комбинацию цифр, поговорила с домохозяйкой. Мы сели в мерседес и поехали его ставить. Вместе с Владимиром Семёновичем поднялись в тридцатую квартиру в двадцать восьмом доме на Малой Грузинской и помогли ему собрать вещи.

Высоцкий был возбуждён и весел. Он то и дело повторял:

— А я не знал, чем себя занять? И писать совсем не хотелось. И видеть, честно, говоря, тоже. А исчезнуть не знал куда. Вы, прямо как волшебники в голубом вертолёте. О! Эскимо захотелось!

На «Волге» заехали за моими и Ириниными вещами. Там нас поджидал Юрий Владимирович.

— Что это вы удумали? — спросил он. — Какая тайга?

— Обычная, — сказала Ирина Юрьевна. — Нам надо Володю из зависимости вывести, а это значит нужно быть постоянно рядом и откатывать его назад. Михаил придумал. И мне кажется, это должно сработать.

— Это ведь не день и не два может потребоваться. Тебя на работе хватятся.

— Я себе командировку выпишу. Про деревню старообрядцев и напишу. Из Владивостока созвонюсь с редакцией, согласую задание. Или из аэропорта.

— Вот ты заполошная! Так и Высоцкий с вами?

— В машине сидит.

Андропов недовольно поморщился.

— Столько от него шума и суеты… Ещё хотел с Михаилом пообщаться…

— Многие знания, многие печали, — сказал я и улыбнулся. — Дай Бог, пообщаемся ещё. За машину спасибо.

— Как ты? — спросил он меня, а потом перевёл взгляд на дочь. — Как он?

— Нормально, — сказали мы оба.

Юрий Владимирович улыбнулся.

— Тимур и его команда, — сказал и покачал головой он. — Дуся пирожков напекла. С собой возьмите.

— Отлично, — сказала Ирина Юрьевна. — Что-то мы и не обедали. Но время ещё есть. В аэропорту перекусим.

* * *

— Только прилетели, сразу сели, — сказал Высоцкий, выходя из самолёта и вдыхая влажный воздух. — Давненько я тут не был.

Он обернулся ко мне.

— В семидесятом году в кабаке подошёл ко мне парень. Представился китобоем из Владивостока. Гуляли они там на широкую ногу. А мы были вдвоём с… А, не важно! Пригласил нас за их стол. Нормальные оказались ребята. Посидели, выпили. А в июне я прилетел во Владик. В квартире у него жил. Как же его звали? М-м-м… Борис? А! Да! Борис! Чурилин! Электромеханик с китобойной флотилии «Владивосток»! Не виделись после этого. Нормальный мужик! Выступил перед ними в доме культуры моряков. Бесплатно, представляешь⁈ Со студентами там же встречался…

Мы спустились по трапу. Бортпроводницы и экипаж самолёта попрощались с Высоцким персонально, выстроившись как на параде.

— Спасибо, ребята, что довезли, — поблагодарил Высоцкий с очень серьёзным выражением лица.

Пассажиры тоже прощались, подавая, для рукопожатия руки. Перезнакомились во время рейса со всеми. Какие-то моряки даже предлагали выпить за знакомство. Но Высоцкий лишь улыбался «джокондовской» улыбкой, и пошутил словами из своей же песни.

— Нет, ребята, только чай.

— Вот это будет самое трудное искушение и одновременно оправдание. Как же не выпить с хорошими людьми? Бесы это, а не хорошие люди.

— Даже так? — удивился он. — Не слишком ли круто? Обычных людей называть бесами? Не гордыня ли сие, отец Михаил.

Он продолжал в шутку называть меня так. Мы с ним много говорили о вере и вообще о духовности.

— Искушение — работа бесов. Они и в тебе, и во мне. Они источники греха.

— Ты же говорил, что в нас Бог?

— Бог внутри, а бесы снаружи. У большинства Бог так глубоко, что и не видно его. А бесы — вот они. Управляют человеком.

— Ты не клирик, чай? — даже спросил меня он после очередного моего отсыла к писанию и разъяснения смысла бытия.

— Не клирик, — покрутил я головой.

Говорили и про решающую роль веры в Бога в построении коммунизма. Спорили немного. Владимир Семёнович быстро согласился с моими аргументами, что десять заповедей — аналог кодекса строителя коммунизма, а православие не мешает строить «рай на земле». Это не протестантизм. А вот стать ступенькой к небесному раю, вполне себе может. Живи по двум уставам и будет тебе счастье.

Ирина Юрьевна тоже участвовала в обсуждении вечной темы, но чаще внимательно слушала и что-то записывала.

На что Высоцкий процитировал слова Иешуа из Мастера и Маргариты:

— «Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной». «… ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал».

Он похихикал, заметив, раздражённую реакцию Ирины.

— Не обижайся, Ириша, это классика.

— Да… — вдруг воскликнул он. — Я же хотел вас на «Мастера и Маргариту» сводить. Как раз показывали.

— Я была на премьере, — сказала Ирина.

— А мне не нравится Любимов, — выдал я.

Высоцкий обомлел.

— Э-э-э… И мой Гамлет? Пугачёв?

Я покрутил головой.

— Слишком много экспрессии, крика, надрыва.

— Но в этом нерв!

— Дурак ваш Любимов, — скривился я. Нерв не в крике, и не в экспрессии. Мне и в живописи экспрессионизм не нравится. А нерв, можно и иными средствами выразить.

— Хм! Так, может у меня нет этих, других, средств, — обиженно сказал Высоцкий.

— Есть, — с высокой степенью уверенности сказал я. — И вы покажете их в фильме «Место встречи изменить нельзя». Говорухин достанет их из вас.

— Место встречи? Говорухин? Это ты про «Эру милосердия»? Отказались от этого названия.

— Не найдут другого лучшего и снова к нему вернутся, — сказал я.

— Ты снова вещуешь. Это нормально? — спросил он Ирину.

— Нормально-нормально, — покивала она головой. — Он многое из будущего знает.

— Сейчас всё меньше и меньше, — вздохнул я. — А может это и к лучшему?

— Так и что ты можешь сказать про мой нерв?

— Ваш нерв?

Я задумался.

— Вы же в песнях не позволяете себе, м-м-м, излишествовать? А ведь в каждой из них ощущается нерв. И-и-и… М-м-м… Человек кричащий не вызывает симпатии. И, чаще всего, его не слышат. А вот того, в ком нерв есть, но он говорит спокойно, того слушают.

Высоцкий некоторое время переваривал то, что услышал, а потом сказал.

— А ведь ты прав, старик! Мастер не тот кто размахивает руками и кричит, а тот, кто шевелением одной брови выражает свои чувства. Но у меня нет такого дара.

Он вздохнул.

— Есть, — уверенно сказал я. — Просто Любимову нужна экспрессия. Он и требует её от вас.

— Хм! Юрий Петрович стремился не просто развлекать зрителя, а будить в нём мысли и чувства, заставлять его сопереживать и размышлять. И экспрессия позволяет ему доводить образы до предела, наполняя их горечью, гневом, страстью или любовью…

— И он рвёт ваши сердца. Он рвёт ваши нервы. Ради чего? Ради собственного творчества.

— Но зрителю нравится! — возмутился Высоцкий.

— Потому что другого такого нет, — хмыкнул я. — Любимов пиарщик. Он взял форму, которая ведёт его театр по лезвию бритвы. Ве боятся, а он ставит. И «Мастера» даже Ефремов отказаться ставить, а Любимов ставит. И все говорят — смельчак. А он просто очень тонко чувствует «момент». Чувствует, что сейчас можно. Не накажут. Это как прослыть немного сумасшедшим, с которым не хочется связываться.

Высоцкий молча слушал и я продолжил.

— Любимов — антисоветчик. Он в восемьдесят третьем году выедет в Лондон чтобы поставить «Преступление и наказание» Достоевского и там останется. Да ещё станет советскую цензуру, мешавшую его постановкам. Неделей позже Любимов заявит, что ему угрожали физическим насилием представители советского посольства, в связи с чем он обратился за помощью в британское министерство иностранных дел. Он будет утверждать, что не хочет оставаться на Западе, несмотря на уговоры жены, но отказался от требований СССР вернуться к работе в Москве и сначала поставит оперу Вагнера «Тристан и Изольда» в Болонье, потом отправится на лечение в Милан, после чего продолжит свою работу в Италии и Англии. Нормально?

Высоцкий смотрел на меня приоткрыв рот, по том закрыл его, сглотнув слюну.

— Ты это серьёзно?

— Куда уж серьёзнее, — сказал я.

— Откуда ты это знаешь?

— Считайте, что я прилетел из будущего, — сказал я.

— Из далёкого?

— Из двадцатых годов третьего тысячелетия.

— Ничего себе!

Владимир Семёнович повернулся к Ирине.

— Это он серьёзно?

Она пожала плечами.

— Похоже на то.

Он повернулся ко мне.

— Значит, Любимов плох?

Я улыбнулся.

— А Моне плох? А Шагал?

— Моне — не экспрессионист, а импрессионист, — возразила Ирина Юрьевна.

— Да, знаю я, — отмахнулся я. — Но по мне, и в импрессионизме есть экспрессионизм. Ведь импрессионист, что-то такое увидел в природе, чего другие не видят. А может этого и нет вовсе. Может это художнику навеяло. А экспрессионисты — это вообще, прошу прощения, жопа. А ведь у них куча почитателей. Так и у Любимова. А за границей его поддержат в пику Советскому Союзу. Лучшие площадки будут отдавать. И его не будут лишать советского гражданства аж до…

Я чуть было не сказал: «до самой смерти Андропова».

— До восемьдесят четвёртого года. А он, прошу прощения, паразит, будет строить из себя обиженного изгоя и пользоваться всеми этими, хм, «ништяками». Он проживет до восьмидесяти девяти лет. Между прочим. Нервы у него, как стальные канаты, а у вас, Владимир Семёнович, нет. Не стальные канаты у вас нервы, а тонкие струны.

Высоцкий взялся за грудь, где находится сердце. Я взял его за руку. Через минуту отпустило его, а через десять минут — меня.

— Да-а-а… Поговорили, — сказала Ирина Юрьевна.

Больше мы не заходили в наших разговорах так далеко. Немного поговорили о творчестве Булата Окуджавы. Я сказал, что очень люблю его песни, сам играю на гитаре и пою несколько из них.

— Ты играешь на гитаре? Здорово! Что поёшь?

— Не клонись головушка, бери шинель, благородие, нам нужна победа, давайте понимать, не бродяги, пулями пробито днище котелка…

— Много, — покачал головой Высоцкий. — Споёшь потом?

— Спою, — кивнул я.

И вот мы во Владивостоке.

Я ещё из Москвы позвонил родителям и сообщил, что задерживаюсь. Поедем, де, с Владимиром Семёновичем на рыбалку на речку. Не соврал, в общем. Походные мои вещи лежали в гараже, а ключ от гаража лежал в укромном месте рядом с ним. Вот мы и забрали рюкзак из гаража, не заезжая ко мне домой.