Однако, уснуть я не мог. Машина! Своя машина! Неожиданно свалившаяся мне на голову! В принципе, Юрий Владимирович был прав. Мотоцикл — средство передвижения опасное. Сколько моих друзей разбилось и не перечесть. Некоторые не пережили аварий, да-а-а… Я тоже падал. И в молодости, и в зрелости. Но Бог, как говорится, миловал. Отделывался испугом, хотя и не лёгким, и царапинами, тоже разной степени серьёзности. Поэтому от мотоциклов, когда появилась первая же машина, я избавился. Правда, позже брал Японцев, но тоже не на долго. Чувство самосохранения превалировало над желанием ехать «волосы назад».

И вот первая машина в этом мире. На советских машинах я тоже катался. Друг давал, когда ещё своей не было, у брата Мишки Иваныча «Нива» была, да и на «служебных» машинах иногда доводилось прокатиться. На «Волге» ездил. Их педали я и помнил. Ну, да, ладно. Кстати, может удастся самому их переделать? Хм! Но в конце, концов… Ведь ездят же люди. Помню, как после долгой езды на коробке автомате сел на механику, и как левая нога, отвыкшая «работать», потом тряслась. Но ничего. Привык дня за три. Мышцы окрепли, трястись перестали, но болели ещё долго. Вот и к этой машине привыкну. Главное — машина! Жигули — «копейка». Впрочем, сейчас других и не выпускают!

Признана, между прочим, лучшей машиной двадцатого столетия. Не помню кем, правда, признанная, но писали, читал. Но и так… Народная молва… Легенда Советского автопрома. От того «Фиата», который нам продали, мало что осталось. И в лучшую сторону, кстати. Потом на базе «копейки» итальянцы свой Фиат модернизировали и выпустили следующую модель. Хитрецы. Контракт заключили такой, что все переделки мы обязались показывать. Якобы, чтобы не ухудшить качество и не навредить имиджу фирмы. Уроды! Хотя… Капиталисты, хер-ли!

Уснул я с трудом. Перед глазами стояла и никак не стиралась моя «Копейка». Проснулся тоже не свет ни заря и занимался зарядкой, когда услышал тихие звуки движения в коридоре, куда выходила дверь комнаты, где я провёл практически бессонную ночь. Как я успел заметить, в коридор выходило пять «глухих» комнатных дверей, широченная двустворчатая застеклённая дверь зала, дверь кухни и двери санузлов, которых было два, с разных сторон коридора. На часах было шесть и я уже закончил упржняться, а поэтому вышел из «своей» к комнаты. И почти столкнулся с Юрием Владимировичем, который в спортивном костюме вышел из туалетной комнаты и возвращался в сво спальню.

— Доброе утро, Миша, — поприветствовал он меня. — Как спалось?

— Не очень, — улыбнулся я. — Машина спать не давала.

— Какая машина? — удивился Юрий Владимирович. — Не слышал ничего. Я, обычно, чутко сплю.

— Моя машина, — усмехнулся я. — Стояла перед глазами, как живая.

— Твоя⁈ — он округлил глаза. — А-а-а! Понял! Как живая, говоришь? Хе-хе. Не одухотворяй вещи. Грешно!

Я удивлённо посмотрел на него.

— Причём тут грех?

— Как причём? При том, что вещи не должны становиться культом, заменять духовные приоритеты. Например, вещелюбие (когда человек любит земные вещи больше, чем Бога) рассматривается церковью как грех. А ещё есть такое понятие, как мшелоимство, то есть, накопительство или вещизм — состояние души, при котором человек прилепляется к собиранию материального и из-за этого отдаляется от Бога. Вот тебе и грех.

Моему удивлению не было границ. И я даже не стал оправдываться.

— А вы крещёный? — спросил я.

— Конечно крещёный. Я же человек из старой эпохи. Тогда всех крестили. Я в четырнадцатом году родился…

— Знаю, пятнадцатого июня, — кивнул я.

— Верно, — шевельнул бровями Андропов. — Интересовался?

— Интересовался. В Ставропольской губернии. Станция Нагутская. Горбачёв тоже из Ставрополья.

Андропов нахмурился и дёрнул головой.

— У него ведь хорошая биография, — сказал Юрий Владимирович. — Ты его анкету читал?

Я кивнул.

— Ну? Орден «Трудового красного знамени» получить в восемнадцать лет, это не кот чихнул. Серебряная медаль в школе. Юридический факультет МГУ с отличием. Первый секретарь горкома комсомола, а потом первый секретарь крайкома. Первый секретарь Ставропольского горкома партии… Я ведь, в шестьдесят девятом году, его на заместителя себе рассматривал. Проверяли его как… В семидесятом году стал первым секретарём крайкома КПСС. С семьдесят первого — член ЦК КПСС… Если не ему — кому тогда верить?

— Никому, — жестко сказал я. — Вера — это к Богу.

Андропов посмотрел на меня и с грустным лицом закивал.

— Да вы не расстраивайтесь так, Юрий Владимирович. Он не злодей. Он нормальный человек.

— А как же тогда? — он удивлённо посмотрел на меня. — Я ведь тоже всю ночь не спал. — Послушал, на свою беду, запись вашего с Иришкой разговора. До утра заснуть так и не смог. В чём тогда причина его, э-э-э, преступления?

— Глупость. Глупость и тщеславие. Ему Раиса Максимовна в уши шепчет о его уникальности и исключительности каждый день. А сама она… Как вы сказали? Мшелоимство? Вот и она… Мшелоимка. Хе-хе-хе… Алчная и властолюбивая, м-м-м…

Хотел выругаться, но увидел Ирину Юрьевну, которая выглянула из зала и прислушивалась к моим словам.

— О! А я слышала, как ты там шуршишь спозаранку. Зарядку делал?

— Ни дня прогула! — улыбнулся я.

— Завидую твоей, м-м-м…

— Упёртости? — спросил я.

— Стойкости и настойчивости. Ты и в прошлой жизни был такой?

Я лишь, продолжая улыбаться, покачал осуждающе головой.

— Продолжаете «прокусывать»? Ну-ну…

— Хм! Это «ну-ну» прозвучало угрожающе. Клянусь, больше не буду.

— Ага, — подумал я, — обещала свинья в грязь не лезть.

— Да, Бога ради, — произнёс я. — У вас своя игра.

— А у тебя — своя?

— Конечно, — подтвердил её слова я. — Каждый играет свою игру. Причём, теми картами, что есть на руках. Иногда жульничая и подглядывая в карты противника.

— Мы противники?

— Ира! — повысил голос Андропов. — Это уже ни в какие ворота…

— Он сам разрешил.

— Пикировка — проявление агрессии. Прекращай. Я терпеть не могу такие вещи. Ты же знаешь.

— Знаю, папа. Через пять минут прошу к столу.

Ирина Юрьевна улыбнулась, отослав улыбку мне.

* * *

«Копейка» стояла в гаражном боксе Московского государственного института культуры и искусства. Так сказала Ирина Юрьевна, когда мы сюда подъехали. Это было где-то в Химках, по пути к Шереметьево. Цвет у машины был синий. Открыв дверь водителя я потянул рычаг капота, замок щёлкнул.

Поднял крышку. Глянул на двигатель. Ни хрена не понял. Двигатель, как двигатель. А Ирина Юрьевна пока мы ехали, сказала, что какой-то особенный. Аккумулятор на месте. Положил крышку капота и придавил её в центре перед лобовым стеком. Замок щёлкнул.

— Нормально, — подумал я.

Аккуратно прикрыл дверь. Закрылась. Открыл-закрыл. Ты смотри ка. Хлопать не надо, как в нашем старом холодильнике «Саратов».

Наш «прикреплённый» ключом отпёр багажник.

— Михаил, иди сюда, — позвал он.

Я подошёл.

— Вот горловина второго бензобака. Переключается бензопровод из салона.

Он прикрыл багажник и, пройдя вперёд, и открыв водительскую дверь, сел на сиденье и просунул левую руку под торпеду.

— Вот тут. За рычагом капота. Нащупаешь сам потом.

Вставив ключ в замок зажигания, он провернул его и машина, раза четыре вжикнув, завелась и мотор заработал.

— Двигатель тут мощнее, чем на обычных Жигулях. Вообще-то эти машины специальные и предназначены для… Ну, ты понял, для кого. Их в год делают штук пятьдесят всего. Двигатель один и шесть литра. Мощность семьдесят восемь лошадей. Задние пружины усилены. Есть электро-усилитель руля. Омыватель стекла электрический.

— А какой он ещё может быть? — удивился я.

Охранник посмотрел на меня и усмехнулся.

— Ножным, Михаил. Ножным. Левой ножкой качнул, и водичка полилась. А тут кнопочка.

Он показал на тумблер.

— Ладно, отойди. Выведу.

— Да, я сам выведу, — обиделся я на подначку.

— Да? Ну-ну…

Он вылез. Я залез.

— Про движок не забывай. Мощный. И со сцеплением аккуратнее.

Понадавив на педаль газа и послушав звук довольно тихо работавшего двигателя, я поправил зеркала заднего вида, для чего пришлось сначала открыть стекло, а потом выйти и глядя в зеркало найти в нём примерное расположение головы. Впрочем, мы с «прикреплённым» были примерно одного роста, а потому, я это делал больше по причине мандража.

Сцепление я отпускал медленно, наплевав на то, что могу пожечь, и машина тронулась мягко и вписалась в ворота, которые, если что, находились не напротив, а чуть в стороне, идеально.

— Нормальный ход, — почему-то сказал «прикреплённый». — Обладаешь! Ну, что, куда поедем?

— Я Москву не знаю, — соврал я.

— Так, на Таганку и поехали. У нас в двенадцать встреча с… Ах чёрт… Переодеться же надо.

— Так, давайте здесь и переоденемся. Я помогу.

Хм! Переоделись в брови, усы, бороду, парик, простую серую рубашку и пиджачную пару, слегка потёртого и немодного вида, не новые, но чистые туфли.

— Гримироваться тебе не надо. Ты так загорел, что сойдёт за старческую пигментацию.

— Согласен, — подтвердил «помощник».

— Высоцкий сам актёр. Может и увидеть фальшь.

— Фальшь — твой голос, — сказала Ирина. — Будешь немым старцем. И за руку его не бери. Руки то у тебя молодые. Со спины зайдёшь.

— А что это вы с Семёнычем задумали? — позволил себе задать вопрос «помощник».

— Будем имитировать целителя. Буддистский монах его уже в том году лечил, сейчас этот…

— Да? Могу я тоже поприсутствовать?

— Нет, Саша. Нам бы самим к нему прорваться, что бы он не отказался. А тут при свидетеле… Пойми правильно. Он и так на взводе. Вы на «Волге» сзади едьте. А мы сами доберёмся. Я дорогу Михаилу покажу.

Как доехать отсюда до театра на Таганке, я знал. Путь был долгий. И за него я вполне привык к автомашине. И к педали сцепления привык довольно быстро. Спорт и прокаченные мышцы тоже чего-то стоят. Гидроусилителя тормоза не было. Приходилось ногой педаль втаптывать в пол, ха-ха, от бедра…

— Как на велосипеде, — сказал я подхихикивая.

— Будь ты шпионом, ты бы уже сто раз прокололся, — хмыкнув, сказала Ирина.

— Так я же не шпион, — хмыкнув, парировал я.

Улицы не сказать, чтобы были пустынны. Да и узковаты они были сейчас. Это потом их расширили, снеся некоторые здания и сделав туннели и развязки. Так, что легким вождение автомашины мне не показалось. Да и жарковато было в костюме старца. Я даже парик на время снял.

Ехали мы около часа. Проехали тридцать километров с хвостиком. Останавливались и объезжали центр и ремонт дороги, причём Ирина отправила меня какими-то дворами. Вспотеешь тут. Несколько раз она предлагала поменяться, но я мужественно завершил пытку «Жигулями», будь они неладны. Даже мысль мелькнула, отказаться от подарка. Но только мелькнула.

Туннеля, ныряющего под Таганскую площадь, не было. Была односторонняя улица в два ряда. С той стороны, где был театр, стоял запрещающий остановку знак «креста», и мы встали сразу напротив, а вслед за нами припарковался синий «Мерседес» Из которого вышел Высоцкий и сразу пошёл к нашей машины.

— Слышь, старик, тебя кто так ездить учил? — спросил он меня, довольно грубовато заглядывая в открытое окно.

— Фу, мля, — подумал я. — Хорошо, что я уже натянул на себя парик.

— О! И правда — старик! — улыбнувшись и удивившись, сказал Высоцкий. — Хм! Тогда понятно. Извините! Хорошая у вас машина! Новая, наверное?Не привыкли?

Он нагнулся ниже, заглядывая в салон.

— О! Иришка! А я думаю, чьи это такие знакомые ноги? Привет!

— Здравствуй, Володя, — Ирина зарделась.

Высоцкий тоже как-то особо улыбался, прямо растекался, как медовый пряник на солнце. И так резко у него это получилось. Переходы. Сначала гнев, потом растерянность и почтение, а потом, хм… Любовь? Хм!

— А-а-а…

Он посмотрел на меня.

— А вы не тот ли, э-э-э… Про которого мне…

Он посмотрел на Ирину Юрьевну.

— Тот-тот, — сказала она. — Давай, не пойдём в театр. Нам только десять минут нужно. Это отец Михаил. Он молитву прочитает и всё. Десять минут.

— Десять минут? — расширил глаза Высоцкий, а потом нахмурился. — Здесь? Тут народу полно. Десять минут тут это много. Набегут ведь! Вот увидишь.

— А ты в машину нашу сядь. Я выйду, а ты сюда сядь.

— Он тебя руку положит на плечо и всё.

— И, что, вылечит? — криво ухмыльнувшись, спросил Высоцкий.

— У меня рак был, — сказала Ирина Юрьевна. — Был.

— И за десять минут прошёл? — недоверчивым тоном спросил Высоцкий. — Не верю.

— У меня медицинские документы есть. Могу показать, но лучше сам проверь. Изменения начнутся сразу, если у тебя где-то болит. А нет, то что тебе десяти минут жалко для меня?

— Для тебя, Ириша, мне и жизни не жалко, — также улыбнувшись во все свои зубы, сказал Высоцкий.

— Тогда садись, — приказала Ирина Юрьевна и вылезла из машины.

Высоцкий, пожимая плечами и кривя губы сел на её место.

— Нагрела-то как, — сказал он.

— Нагреешь тут, с таким водителем! — буркнула она и открыв заднюю дверь, села сзади Высоцкого, еле втиснув ноги.

— Всё! Закрывай глаза! — приказала она.

— Да, ладно?

— Закрывай, я сказала!

— Ну, что за цирк?

Ирина обхватила его глаза своими ладонями.

— Всё! Сиди и молчи!

Я, не теряя времени даром, тут же положил свою ладонь на плечо Владимиру Семёновичу и процесс пошёл. Я уже легко чувствовал «пресс», возникающий между моей ладонью и телом «пациента».

Высоцкий, попытался коснуться ладоней Ирины губами, но она прижала их сильнее. Тогда Высоцкий стал поглаживать ей сначала ладони, а потом и руки.

— Сидел бы так и сидел, — сказал он.

— Вот и сиди спокойно. Если прервёмся, нужно будет заново начинать. Нельзя прерываться десять минут.

— Хм! А рука у, э-э-э, вас, действительно горячая, — вдруг сказал Высоцкий. — Очень горячая! Хм! Ириша! А я наверное и поверю тебе, что это, м-м-м, что-то, м-м-м… Ой! Жжется как! Нельзя потише, хм, отец Михаил? От ожога придётся мазь накладывать.

— У тебя сейчас все шрамы исчезнут. Даже от прививок. Какой ожог? — сказала моя «помощница».

— Боль исчезла, — вдруг тихо и недоверчиво произнёс Высоцкий. — Чудеса!

Меня отпустило, и я убрал руку с чужого плеча. Ирина убрала ладони от его глаз. Высоцкий повернулся ко мне. Взгляд его сначала был расфокусирован, а потом его зрачки сошлись на моём лице.

— Это что-то нечто! — задумчиво и вслушиваясь в себя, произнёс он. — Это что было?

Его взгляд пробежался по моему лицу и вдруг он нахмурился.

— Ириша, что это за цирк? — спросил он, обернувшись к пассажирке, сидящей на заднем сиденье.

— А что такое?

— Ну… Это…

Он показал на моё лицо.

— У него ус отклеился.