— Но, ты мне, вот, что скажи, — проговорила Ирина Юрьевна. — Ты говоришь, у вас там капитализм…

Я поморщился, но промолчал.

— У нас, так у нас, — подумал я и сказал, — И?

Она улыбнулась своей хитрости. Типа, попался я. Из будущего пришелец, ага. Ну-ну…

— Так вот, капитализм, значит… И как у вас там люди живут? Ты, вроде бы, неплохо жил?

Она посмотрела в мои голубые глаза и «смутилась».

— Э-э-э, ты так говорил Заре. Квартира, машина, дача, в магазинах в свободной продаже всё есть, от колбасы до холодильников, мебели и машин… Что же получается? Что у вас при капитализме, лучше, чем было в СССР? Так, может быть и ну его, хм, этот коммунизм?

Я чуть не поперхнулся слюной. Сижу такой расслабленный, и тут удар под дых. Бац! И не вздохнуть, не охнуть.

— Кхм! Коммунизм, может быть и ну его, утопия, так сказать, а чем социализм-то плох? От каждого по способностям, каждому по труду. Нормальный принцип. Только, что по труду-то? Хлеб, масло, молоко? Или ещё и кое что другое? Телевизоры, например? Мебель? И не надо десять видов. Три вполне хватит, но чтобы не ломалась и дизайн интересный. Обувь, опять же, одежда, джинсы, в конце концов. Мы, что не можем наладить выпуск обычных штанов? Или опасаемся за пропаганду? Тлетворное влияние запада? Так вы не ставьте лэйблы американские. Ставьте наши. Фабрика «Большевичка». Это, что, трудно? Не понимаю в чём трудность.

— Скажу, — спокойно сказала Ирина Юрьевна. — Ткань, где возьмёшь? За границей купишь? А валюту, где возьмёшь? Надо нефть или зерно продать. Нет валюты, Миша, на ткань. И так другой закупаем много. Ты же видел, какую ткань наши ткачихи ткут? В магазинах лежит. Мама у тебя шьёт, ты в курсе. Как–то так.

Она помолчала.

— И во всём и так.

— Явы делают Чехи? Почему не мы? — задал я каверзный вопрос.

— Твой мотоцикл у нас в Союзе сделан. Нормальный?

Я скривился.

— Если не видел лучше, во, — я показал большой палец.

— Ты видел лучше?

— Видел, — сказал я с вызовом.

— Какие?

— «Ямахи» и «Сузуки».

— Япония, — вздохнула Ирина. — Технологии. Всё упирается в технологии и опыт труда. В той же Чехословакии… Ты, кстати, назвал её Чехия. В будущем что, Словакии нет?

— Вот, зараза, — подумал я. — Снова поймала.

— Есть, но это отдельные государства. Югославия тоже развалилась на три части.

— Жуть какая! — крутнула головой Ирина Юрьевна. — У вас там, что, война прошла?

Я покрутил головой и злорадно улыбнулся.

— Не-а. Сами развалили. Советский Союз откажется финансировать страны СЭВ. В совокупности братушки наберут столько кредитов, что чтобы расплатиться по ним у СССР просто не хватит денег, а банкротство было близко. Да и внутренние протесты нарастали. В Польше всё очень плохо станет уже к восьмидесятому году. Да и везде. Даже в прибалтийских республиках. Органы государственной безопасности либо проспали антиправительственные заговоры, либо участвовали в их организации. Как-то так… Да и с нашим КГБ не всё однозначно.

— Ты, что имеешь ввиду? — нахмурилась Ирина Юрьевна.

Я пожал плечами.

— Что сказал, то и имею. Заговор с целью развала СССР и уничтожение КПСС уже сейчас существует в верхах и он явный. А с ним никто не борется. Значит, он кому-то нужен, этот заговор? Причём… Мне, так и в капитализме было неплохо. И многим простым гражданам тоже. Если снова СССР развалится, я дай Бог устроюсь нормально. Тем более, я знаю, что нужно делать и как. Поэтому, получится сохранить СССР в изменённом виде — хорошо. Развалиться, так и хрен с ним. Дальше Юрия Владимировича я никуда не пойду. Мне лично и так хорошо.

— И что там в вашем капитализме?

— Он не наш, Ирина Юрьевна, а ваш, хе-хе. К капитализму вы привели. Развалили СССР, отменили понятие о главенствующей роли КПСС, и всё. Мы-то тут причём? И при капитализме всё очень не гладко. Много потерял народ. Социальную защищённость перед работодателем, например. И много ещё чего. Но что самое, для меня плохое, это то, что распалась общность людей, называемая советский народ. Ценности поменялись и он распался. Был — человек человеку брат, а стал волком. Золотой телец во главе угла стал. Деньги глаза закрыли. Другую ведь веру отняли. В Христа, например. И веру в коммунизм отняли. Что осталось у человека? Как пузо набить и мошну? Как-то это не правильно, я считаю. Да и сейчас вера в коммунизм тает, а другой-то, которая бы сплачивала народ, нет.

— Отец хорошо к церкви относится. О н дано убеждает правительство ослабить давление на неё. И даже предлагал храмы вернуть.

— Наверное, это вы ему советовали? — я улыбнулся.

Ирина Юрьевна покраснела.

— Я ведь даже предполагаю, знаете, что?

Она глянула на меня.

— Что вся эта перестройка задумана вашим отцом. И его коллегами по службе. Только он не предполагает, что рано уйдёт из жизни и те люди, моолодёжь, которых он привлёк к «мероприятию», пойдут другим путём. Думаю, что они развели его. Сейчас разводят.

— Что значит «разводят»?

— Обманывают — значит. Это жаргон. Как Ельцин — Лигачёва и Горбачёва. Им паровоз нужен, чтобы протащить семена раздора, которые разрушат общество и веру. Тысячелетие запад борется с нашей верой. И частично победил. Запретили её коммунисты, а без веры и сама компартия развалится. Нет без веры в добро у человечества будущего.

— Ты призываешь восстановить права церкви в СССР?

— Церковь? Да, конечно. Вера без церкви — ноль. Но и церковь — церкви рознь. Например, сейчас в Польше католическая церковь стоит в основе заговора против коммунистической идее. А в последствии, эта церковь откажется от традиционных человеческих ценностей. Например против брака между мужчиной и женщиной.

— В смысле? Не поняла.

— Станут венчать мужиков с мужиками и наоборот.

— Что-о-о! — возмутилась Ирина Юрьевна и поморщилась. — Гадость какая!

Я развёл руками.

— В две тысячи двадцать шестом году Россию назовут новым Ковчегом, потому что только она встанет на защиту этих самых «традиционных человеческих ценностей». До Ковчега России будет ещё ох, как далеко, но, однако, именно к нам побегут «нормальные» люди, столкнувшиеся в своих государствах с бесовщиной и гомосятиной, возведённых в ранг государственных программ.

Ирина Юрьевна снова поморщилась.

— Ты так это запросто сказал: «гомосятина»…

— Я оскорбил ваш слух? Или в тех богемных кругах, где вы вращаетесь, сии отношения не практикуются?

Я ухмыльнулся. Ирина Юрьевна нахмурилась.

— Практикуются, да, но не афишируются.

— В том обществе, которое получится после вашей «перестройки», — я сделал ударение на слове «вашей» — эти отношения чуть было не вошли в правило. Вовремя этот процесс остановил президент. Тоже, кстати, бывший полковник комитета государственной безопасности. Это и заставляет меня думать о том, что «мероприятие» задумано и реализовано КаГэБэ.

Ирина Юрьевна задумалась.

— Хорошо, что папы нет, — сказала она.

— Но, ведь он это всё, я надеюсь, услышит? — спросил я улыбаясь.

Ирина Юрьевна вскинула брови и в очередной раз покраснела.

— Да, ладно, вам. Никогда не поверю, чтобы чекист не записывал разговор с важным источником информации и есть такая возможность. Тем более, когда сам не присутствует на разговоре.

— Ты настолько подкован в оперативной работе, что приходится предполагать, что ты ею занимался.

Я посмотрел на Ирину Юрьевну.

— Вы, Ирина Юрьевна, забываете, что я — шестнадцатилетний мальчик. И никакой оперативной работой заниматься не мог. А то, что говорю, это всего лишь, плоды моего воображения и анализа происходящего. Досужие домыслы.

— Хм! Хороши домыслы! Книгу не собираешься писать?

— Вполне интересная идея. Можно назвать: «СССР и заговор мировых элит». Хотя, нет. Просто: «СССР и заговор элит».

— Почему не мировых?

— А потому, что и элита в СССР саботирует развитие социализма.

— С чего это ты взял?

— Ха! Я вам больше скажу, уважаемая Ирина Юрьевна, что заговор элит не прекращался и не прекращается с первого дня победы социалистической революции. Может, помните судебные процессы о саботаже на предприятиях в тридцатых годах? Так, вот, саботажи имели место действительно. Об этом говорили и писали американские специалисты, которых приглашало советское правительство для подъёма народного хозяйства. По их словам все их предложения сталкивались с саботажем, а то и с прямым вредительством. Так несколько шахт обрушились при применении метода, от которого предостерегали американцы. Найдите книгу Джона Дикинсона Литтлпейджа, американского горного инженера проработавшего в СССР с двадцать восьмого по тридцать седьмой год.

— Хм. Мне страшно тебя слушать. Твои познания настолько обширны…

— Так я вам ещё скажу, уважаемая Ирина Юрьевна, саботажи имеют место и сейчас. Троцкизм не изжит ни за рубежом, ни у нас. Плюс чужие разведки. Разве трудно посадить нужных людей и саботировать, например поставку нужных материалов, и другого снабжения? Отнюдь. Вот и сидят такие Ельцины в отделах строительства ЦК КПСС и саботируют отрасль.

— Ну, ты уж, разошёлся, — недовольно скривившись, произнесла Ирина Юрьевна.

— Ничего я не разошёлся, — сказал я спокойно. — Они потом сами признаваться и даже хвалиться будут, как они это делали.

Ирина Юрьевна молча посмотрел мне в глаза и лицо её окаменело.

— Кто? — стальным голосом спросила она.

— Кто? Да, например Яковлев Александр Николаевич, член Центральной ревизионной комиссии КПСС. А вообще, под крылом Суслова развелось великое множество откровенных проходимцев, успешно делавших свою карьеру на сусловской «железобетонной» идеологии! Тот же Горбачёв Суслову понравился, как рьяный поборник социализма и коммунизма. И Яковлев точно также продвинулся по партийной линии. При всём уважении к Михаилу Андреевичу, он пригрел немало гадов.

— Да. Папа выступал на заседании Политбюро с просьбой под любым предлогом снять Яковлева с занимаемой должности. За Яковлева вступился Суслов, да. Он сказал: «А товарища Яковлева на должность посла не КГБ назначал, а партия». И всё.

— Ха! Тогда почему бы ему не устроить автомобильную катастрофу? — спросил я улыбаясь. — Он же сливает агентуру. И потом столько наделает. Он и Горбачёва сведёт с премьером Канады Полем Трюдо, доверенным лицом президента США Рональда Рейгана, и премьера Британии Маргарет Тэтчер. Это в восемьдесят третьем произойдёт во время поездки Горбачёва в Канаду. С тех пор Яковлев станет у Горбачёва «куратором».

Я сделал паузу и сказал:

— Как-то так…

В прихожей послышался голос Андропова:

— Завтра, как обычно. Спокойной ночи, Паша. Отдыхай.

Ирина вышла из зала, куда мы перебрались из столовой уже давно.

— Будешь что-нибудь? — услышал я её голос.

— Нет-нет. Чая уже напился до чёртиков, а на ночь… Вы ещё не спите? Не умотала гостя?

— Кто кого ещё умотал, — так, чтобы услышал я, ответила Ирина Юрьевна.

— Хе-хе-хе, — послышался смех Андропова. — Мне тоже пришлось… Хе-хе… Помнишь, я тебе про Яковлева рассказывал?

— Он мне тоже про Яковлева рассказал, — перебила дочь отца. — Такого, что у меня волосы до сих пор стоят дыбом. Не заметно?

— Заметно-заметно, хе-хе…

Андропов зашёл в зал, широко улыбаясь.

— А про Суслова не говорил ничего?

— И про Суслова говорил.

— Это ведь он Горбачёва протежирует. У меня были смутные подозрения в отношении Андреича после того случая на политбюро, та помнишь, наверное…

— Как такое забудешь?

— Да-а-а… Уж… Вот и пойми, кто враг, а кто друг? Ведь правильный какой! Ни сучка ни задоринки… Кремень коммунизма! Памятник, млять, не рукотворный.

— Не ругайся!

— Прости! Разок-то можно? Хотя, я бы только на матерном и говорил сегодня. Разреши, а?

— Па-па! — раздельно произнесла дочь. — Что о тебе наш гость подумает?

— Ха-ха-ха, — засмеялся Андропов. — Что подумает? Ха-ха! Что подумает…

Юрий Владимирович посмотрел на меня, стоявшего перед ним едва ли не по стойке смирно. Чего это я так вытянулся? Сам не знаю и не понимаю, как это произошло.

— Гость, ха… Гость из будущего, да, Миша? Долго вы тут разговаривали?

— Хм! Только закончили.

— Хм! Плёнки должно было хватить, — нахмурился Андропов.

— Он, кстати, догадался, что его пишут.

— Ха! Кто бы сомневался⁈ Иди проверь.

— Я ходила. Осталось ещё на полчаса примерно.

— Тогда перезаряди первую очередь. На всякий случай.

Он посмотрел на меня. Ирина вышла.

— Догадался, значит? Молодец! Хотя, что это я? В тебе сразу видно не простого челловека, Миша. Хотя, я слова «простой человек» не очень люблю. Что значит «простой»? Но кто бы ты ни был здесь, там ты был — точно разведчиком. И, похоже, что ты намеренно не скрывал свою, хм, сущность… И я не стану пытать тебя про то, кто ты? Уже проверив только то, что ты сказал мне, я понял, что ты знающий человек. И знающий то, что, хм, «простой человек», особенно твоих лет и статуса, знать не может по определению. Поэтому, я очень благодарен тебе, что ты выбрал именно меня, для передачи столь ценной информации. Спасибо, так сказать, за доверие, товарищ пришелец. Ты ведь «товарищ»?

— Однозначно! — кивнул я головой. — Хотя, в том мире, про который я рассказываю, руководящей роли компартию лишили и поэтому многие, хм, «коммунисты» — в кавычках — покинули её ряды и она, фактически, перестала существовать.

Андропов чуть расширил глаза.

— Вот суки, — сказал он тихо и оглянулся на дверь.

— Там, вообще-то, капитализм наступил, — добавил я.

— Так и понятно, если КПСС развалили, — сказал и вздохнул Андропов. — Ирочка, принеси «есентуков», пожалуйста! Будешь?

Это он обратился ко мне. Я кивнул.

— Две бутылки, Ириша!

— Хорошо, — донёсся голос Ирины Юрьевны и вскоре она появилась в зале с подносом, на котором стояли две бутылки экспортной, с закручивающимися крышками бутылками из зелёного стекла и два высоких тонкостенных прозрачных стакана.

— Смотрите, аккуратнее теперь с минеральной водой, — предостерёг я. — Вы здоровы.

— Да, я и не пил её. Куда мне с почками? Это супруге прописали… Диабет у неё…

Андропов глянул на меня и коротко вздохнул. Я слегка кивнул. Он улыбнулся. Мы налили каждый себе минералки и я выпил всю воду сразу, а Юрий Владимирович немного отхлебнул и продолжил пить маленькими глотками.

— Ух, хорошо, сказал он. И почему в управлении не додумался? Всё чай, да чай… Зелёный… Привычка… А так пить хотелось…

Он посмотрел на меня.

— Наверное, на сегодня разговоров хватит? Да и завтра… Послушаю, потом поговорим. Завтра вечером, например… Или после завтра. Посмотрим. Завтра с Ириной Юрьевной поедете, э-э-э…

Он посмотрел на дочь.

— Она знает куда. Там посмотришь машину, которую мы тебе подобрали. Жигули. Простенькая. Хм! Документы, на тебя оформленные, я вечером привезу. Если понравится, да… Мотоцикл — слишком опасный вид транспорта. Бросай ты это дело. Ты, же надеюсь, машину водишь?

— Вожу, — кивнул я.

— Почему-то я так и думал.

— Но к каждой машине нужно привыкать. Тем более к коробке и нашим педалям.

— А что сними не так? — удивился Андропов.

— Высоко стоят. Ногу на весу держать приходится и давить надо вперёд.

— А на других как?

— У «других», — я выделил это слово, — пятка на полу стоит и нажимаешь, как ступня работает.

— Хм! Не знал, — покрутил головой Андропов. — Даже не задумывался об этом.

— Да-да… Наша обувь отличная, если не имел другую, — сказал я.

— Хм! — нахмурился Юрий Владимирович. — Ты, это… Прекращай!

Мы помолчали.

— А какие должны быть педали?

На Жигулях я ездил только на седьмой модели, да ещё тюнинговой. Это был мощный спорткар, предназначенный для дрифта, драга или стрит-рейсинга. Сын друга занимался этим, а фирма «Clubturbo» предлагала комплекты для турбонаддува, например, турбину Mitsubishi TD04L, на восьми-клапанные и шестнадцати-клапанные ВАЗовские двигатели. Что увеличивало мощность с заводских семидесяти двух до двухсот пятидесяти лошадиных сил.

Предлагали распредвалы, что увеличивали мощность без турбин, металлокерамические сцепления, усиленные карданные валы, блокировки дифференциала, прямоточные системы из нержавейки и противоотливные поддоны для сохранения давления масла при экстремальных нагрузках. И те «Жигули» на которых я ездил были нафаршированы по самое «не хочу». И, да, у них стоял педальный узел с педалями работающими от пола, как на симуляторе.

На вопрос Юрия Владимировича я ответил, показав сгибающимися кистями выставленных вперёд рук.

— Да? Хм, оригинально. Ладно! Пойдём отдыхать? — спросил он меня. — Завтра насыщенный день.

Он вздохнул.

— Хотя, когда он был другим?

— Подождите! А права? — спросил я.

Андропов посмотрел на меня.

— У тебя же есть права на мотоцикл?

Я кивнул.

— Значит правила движения ты сдавал. А вождение у тебя завтра Ирина Юрьевна примет. Отметку соответствующую поставим. Они у тебя с собой?

Я кивнул.

— Ну и хорошо. Всё. Я в душ и спать, а вы как хотите.

Он встал и вышел.

— Пошли, я комнату покажу, — сказала Ирина Юрьевна.

Показала. Нормальная такая спальня. Полноценная. С окнами, выходящими на набережную Москва реки, большой кроватью, намекающей на полезное и приятное времяпровождение. Однако, скабрезные мысли я отогнал. Рано мне ещё не спать, а предаваться ночным утехам. Облеко морале, млин!