— И так, ты говоришь, что вы постояли-постояли и ушли. Покажи место, где вы стояли?

Следователь пододвинул мне план местности где были отмечены и места, откуда мы с Ефремом убрали трупы. От этих мест по обозначенной на плане тропе пунктиром шли линии к сопке.

— Вот здесь мы остановились, почти сразу за мостом. Ефрем сказал, что не пойдёт туда и меня не пустит.

— Почему?

— Я, же говорил уже. Он сказал, что, скорее всего эти «плохие люди» промышляют тут золотом и вряд ли они будут рады нас видеть. «Не выпустят они нас отсюда», сказал он.

— Не выпустят…

Следователь, усталый мужчина лет сорока, с покрытыми ранней сединой головой, задумчиво посмотрел в окно, выходившее во двор комплекса зданий комитета государственной безопасности и постучал по столу простым карандашом, которым отметил место на плане, куда я ткнул пальцем. Поставил маленькую точку.

— Значит, это твоя была инициатива, посетить деревню, так называемых, староверов.

— Моя. Но про деревню рассказал Ефрем. И про другие деревни, которые раньше на Бикине были.

— А почему ты заинтересовался, хм, староверами? — спросил устало и, как бы нехотя, следователь.

— Я крестился недавно. Меня отец Фёдор крестил… А бабушка Харитина Семёновна много рассказывала… Когда я был маленький… Про потоп, про Ноев ковчег…

— Ты же комсомолец, — скривился следователь.

— Одно другому не мешает. Заповеди Христа не расходятся с принципами строителя коммунизма.

Следователь вскинул брови и посмотрел на меня более сосредоточено.

— Это может сказаться на твоём продвижении по… э-э-э… жизни, — сказал он.

— Не вижу преград, — сказал я уверенно. — Я собираюсь после школы уйти служить в армию. А потом поступить в институт физкультуры и спорта.

— С поступлением в институт могут возникнуть проблемы, — поморщился седовласый.

— Я с ними справлюсь, — тихо сказал я. — А не справлюсь, пойду на сварщика учиться.

Следователь ещё выше вскинул брови.

— Ты такой не амбициозный? А мне казалось, что чемпионы должны постоянно стремиться к вершинам.

— Я случайно стал чемпионом, — сказал я, слегка дёрнув правой стороной лица и усмехнулся, глядя следователю прямо в глаза.

Я всячески показывал следователю, что не интересуюсь «его» делом, которое он старательно примерял на меня. Ну, или скорее, на нас с Ефремом. А может только на Ефрема…

Похоже, мне удавалось дурачить опытного следака, потому что он снова задумчиво отвернулся к скучному виду.

Мне его даже стало чуточку жалко. Дело — конкретный висяк. Кто-то расправился, расстреляв, с несколькими — минимум девятью — лицами. По крови они должны определить количество пострадавших. Мы-то с Ефремом свою кровь собрали вместе с землёй, а с убитых крови натекло изрядно. Даже через неделю, если не было дождей, можно взять образцы. А ни у меня, ни у Ефрема свежих следов от пулевых ранений нет. Ха-ха! У Ефрема и старых шрамов не осталось, не то, что свежих. Хотя, слух о моём целительстве дойдёт и до конторы, и тут, в конце концов сделают соответствующие выводы. Но когда это произойдёт? И какие выводы? Так… Смутные подозрения… Ефрема они в жизнь не «расколят».

Десять трупов, скорее всего оставшихся под завалом взорванной шахты…

И как эти трупы извлечь? — думал следователь. — Техника нужна. Там же сопка «опустилась»! Так просто — лопатами и кирками — не убрать. Но, на самом деле, нет тела — нет дела. Кто сказал, что тела там? Не факт, не факт… Может, постреляли друг друга, помирились и ушли. Куда ушли? Да, за границу вместе с золотом, следы которого имеются, а само золото — тю-тю, хе-хе-хе… Значит, ушло оно вместе с людями. Пусть погранцов сношают.

— Значит ты не видел и стрелявших, ни тех в кого стреляли? — спросил он.

— А были и такие? — удивился я. — Там, что в людей стреляли?

Следователь скривился от того, что ляпнул лишнее.

— Это ещё не факт, — сказал он. — Так… Предположения только. В кого-то кто-то стрелял…

— А может во что-то, а не в кого-то? — высказал предположение я.

— Ладно, подписывай документ, — вздохнув, проговорил следователь и пододвинул мне протокол. — Тут пиши: «С моих слов записано верно. Мной прочитано».

Я написал всё, что требовалось, и поставил подписи в нескольких местах.

— И это подпиши, — сунул он серый листок с мелким типографским текстом и моим именем, вписанным авторучкой.

— Что это?

— Подписка о неразглашении.

— Я же ещё несовершеннолетний, — удивился я.

— Пиши-пиши! Шестнадцать есть уже! В этом случае можно и даже нужно. Особенно молчи про золото. Да и про староверов особо не распространяйся. Религия — опиум для народа. Так Карл Маркс сказал. Знаешь кто такой Карл Маркс?

— Знаю. А вы знаете, что раньше Маркса эту фразу сказал Жан-Жак Руссо? И сказал немного не так. Маркс изменил её, укоротив.

— Не знал, — удивлённо глядя на меня, ответил следователь. — Ну, ка удиви меня ещё больше. Как он сказал?

— Набожность… есть опиум для души; она бодрит, оживляет и поддерживает, когда принимается помалу; в слишком сильных дозах усыпляет, или приводит к безумию, или убивает.

Я смотрел на следователя, сидевшего с вдруг окаменевшим лицом. Он покрутил головой.

— Да-а-а… Удивил, так удивил… В сильных дозах, говоришь? Хм! Логично!

— Жан-Жак Руссо! — сказал я и поднял указательный палец вверх.

— Ладно. Вот пропуск. Иди уже. Свободен пока.

Следователь не удержался от «стандартной» гэбэшной шутки.

— Все мы свободны «пока», — пошутил в свою очередь я.

— Ну-ну! Сплюнь! Шютнык!

— Сам такой, — злорадно подумал я.

После посещения следователя, меня наконец-то «отпустило» по настоящему. Не в смысле исцеления, а в смысле — «расслабился». После расстрела десятерых нелегальных старателей меня колбасило неделю, хотя внешне я старался не трястись и блюсти «покерфейс». Ефрем весь вечер искоса поглядывал на меня, ища психосоматических реакций, но я крепился. И на следующий день тоже наблюдал, а потом, когда мы уже сели на бат, сказал, качая из стороны в сторону головой:

— Вот тебя жизнь помотала, Миша! Даже я бы так не смог… Страшно представить какой огонь ты прошёл.

— Самому порой, как вспомню, страшно, Ефрем. Но давай мы эту тему больше не будем затрагивать. И… На самом деле, мне очень тошно. Так тошно, что блевал бы и блевал.

— Всё понял, — покивал головой Ефрем. — Крепись.

Вот я и крепился до этого времени. А как от следователя вышел, так и отступила тошнота. Словно пошептал кто. Хе-хе…

В этот же день мы встречались с Ириной Юрьевной в центре города. Они с Игорем ждали меня на пляже Набережной. Мама сидела на песочке, а Игорь бултыхался в воде. Он плоховато, как оказалось плавал и только в наших тренировках немного подучился. Здесь он уже проплывал несколько метров, шумно разбрызгивая воду руками и ногами.

— Великолепный город Владивосток! — сказала гостья. — Прямо в центре города песчаные пляжи, вышки. Здесь бы ещё киосков побольше.

— Туристов нет, — пожал плечами я. — Столовые и кафе только выездную торговлю устраивают.

— Ну, хоть это… Мороженое у вас вкусное. Как в Москве. Выбор не велик, но пломбир отличный.

— Завозят Московское иногда, — покивал я головой. — У нас молочный комбинат отличный. И молоко местное хорошее.

— Хорошо, что я сюда приехала, а не ты в Ялту. Ты не взял бы, наверное, с собой свою повесть?

Я улыбнулся.

— Конечно бы взял. Ведь хорошо де написано.

Она рассмеялась.

— Молодец, что не соврал и не стал скромничать. Конечно, хорошо.

— Зачем скромничать? — пожал плечами я. — Говорю же, что прочитал столько всего, что есть с чем сравнить. А сравнивая, понимаю, что написано неплохо. Не супер-пупер, но неплохо. Не высокохудожественно, конечно, но для сценария вполне достаточно.

— Да-да… Именно для сценария. Обязательно покажу знающим людям. Может что у нас и выгорит. Тем более, что «В зоне особого внимания» скоро выйдет. Там Касьянов себя покажет. И я вот что подумала… А не лучше ли будет там вместо мальчика, прописать героя постарше. Ты, вот, например, на шестнадцатилетнего не очень то и похож. Очень взросло выглядишь. Лет на двадцать.

Я в удивлении вскинул брови.

— Ну, на девятнадцать. А если загримировать… Ты очень хорошо держишься. И у тебя лицо не эмоциональное. И с правильными чертами. Чистое. Без, извиняюсь, юношеских прыщей. Фигура у тебя, дай Бог каждому мужику. Двигаешься ты хорошо… Мне кажется, ты бы и сам смог бы сыграть в фильме.

Я покрутил головой.

— Так не бывает, чтобы с улицы человека взяли. Там столько желающих сыграть найдётся! Женских любимцев. Ерёменко Николай, какой-нибудь.

Гостья глянула на меня.

— Хм! Николай Ерёменко не какой-нибудь. Он прекрасный актёр. Ион, да, мог бы подойти на эту роль. Он, кстати, тоже хороший спортсмен. Но ты же писал сценарий для себя, а Коля Ерёменко — мой ровесник. Правда, хорошо выглядит. Намного лучше меня.

— Вы сейчас тоже хорошо выглядите.

Ирина Юрьевна улыбнулась.

— Лучше, да. Сама вижу. Восстанавливается организм. Но сейчас не обо мне. Молодых актёров раз-два и обчёлся. Дима Харатьян… Фильм с ним вышел. Смотрел «Розыгрыш»?

Я покивал головой.

— Кто же розыгрыш не смотрел? Он в том году вышел.

— Вот-вот. Но он на спортсмена мало похож. Хотя, хороший мальчик. Ему, кстати тоже шестнадцать лет в том году было. И ты зря думаешь, что никого не берут с улицы. Как раз таки и берут. Объявляют пробы. Так он и попал в фильм. Случайно пришёл. И свсем не спортсмен. Так ему и сказали. Хочешь дальше сниматься, займись спортом. В хоккей сейчас играет, в футбол. В Щукинское поступать был должен.

— Вы так много про него знаете, — удивился я.

— Я же журналист. Должна руку держать на пульсе.

— Папа научил, — подумал я.

— Так что… Но нужно начать со сценария. Может, со мной в Москву полетишь?

— Зачем это? — удивился я.

— Понимаешь. Мы уже говорили, что у тебя получилось не литературное произведение, а драматургическое. А это две большие разницы. Так редко бывает. Его хоть сейчас снимай. Но если его кому-то отдать, оно может затеряться. А могут и идею украсть.

— Вы так хорошо ориентируетесь в киношных делах, — удивился я.

— М-м-м… Я ведь тоже актрисой стать хотела, да не сложилось. И мойпервый муж… Ну, да ладно. Это к делу не относиться. Ехать туда надо и предлагать сценарий режиссёрам. Да предъявлять так, чтобы они поняли, что то, что ты пишешь, сделать реально. Я бы Андрею Милюкову тебя показала. Режиссёру «зоны особого внимания». Мы с Андреем хорошо знакомы. Думаю, его может заинтересовать твой, э-э-э, твоя повесть.

А я вспомнил, что после «Зоны особого внимания» выйдет фильм-продолжение, название я не помнил, которое меня не впечатлит. Но, помнится, режиссер там будет другой. Вроде как не захочет Милюков снимать фильм с точно таким же сюжетом. И Касьянов из фильма уйдёт, потому, что ему и его каскадёрам не заплатят. Короче, херня выйдет, а не продолжение.

— Сейчас в июне началась мировая премьера фильма, а по стране в следующем году пройдёт. Андрей сейчас по «варшавскому договору» мотается, фильм-то военный, но вот-вот должен вернуться. Если уже не в Москве. Или в Крыму?

Ирина Юрьевна задумалась.

— Я узнаю. Он сейчас точно без сценария.

— А Говорухин? — спросил я.

— Говорухин? — переспросила гостья, всё ещё находящаяся в задумчивости. — Он сейчас готовится снимать фильм по братьям Вайнерам с Высоцким в главной роли. Ему не до этого, пока.

— А правда, что у Высоцкого со здоровьем совсем плохо?

Ирина Юрьевна быстро посмотрела на меня и отвела взгляд. Состроила неопределённую мину.

— Сложно сказать что-то о его здоровье. Пьёт он много. В апреле кризис был. Оказался в реанимационном центре в состоянии физического и психического коллапса. Как написали врачи. А фактически…

Ирина Юрьевна снова посмотрела на меня.

— Хочешь его исцелить?

Я пожал плечами.

— Почему бы и нет? — сказал я.

— Ты так спокоен и не торопишься, словно знаешь, что он ещё будет жить. А ведь у него, и почки, и сердце, и печень в очень плохом состоянии. Врачи ему от силы год дают. Если он продолжит себя не жалеть. А он ведь продолжит… Ты что-то знаешь, Миша, такое, что мы не знаем? Если скажешь — «да», я не удивлюсь.

— Наверное, знаю. Не могу пока понять. У меня это недавно проявилось. И, честно говоря, мне не хочется об этом даже думать, не то, что разбираться.

— Понятно, тогда, почему ты про Игорька так говорил. Значит, и про Володю знаешь…

Мы помолчали. Оба смотрели на море и купающихся, радующихся солнцу и морю, людей. Вернее, Ирина Юрьевна и так смотрела всё время на море, контролируя Игорька. Да и мне куда было ещё смотреть?

— Спасти Высоцкого, — вдруг сказала она. — Интересный, наверное, можно было бы снять фильм про Володю. Но у нас его не покажут.

Она снова помолчала.

— У Володи проблемы не физического здоровья, а психического. Он не может найти себя. Раньше он думал, что когда его выпустят за рубеж, он обретёт свободу, ему станет легче. Ну и что? Там его никто не знает, кроме наших. И это стало ещё одним ударом. Тогда он стал и там уходить в пике. А «там», при всей, кажущейся свободе, очень много ограничений. И если здесь его срывы ему прощали и прощают, то там — нет. Новизна от заграницы прошла. Воздух свободы оказался гнилым, и это его сильно расстроило.

— Вы с ним хорошо знакомы?

Она покивала.

— Они и с Влади перестали понимать друг друга. Их отношения тоже зашли в тупик. И всё из-за того, что его третья попытка побороть свой недуг сорвалась. У него же в апреле все функции организма отказали. Он «висел» на аппаратах поддержания жизнедеятельности.

— Но ведь его, действительно, третируют, — сказал я. — Стихов не издают. На пластинке «Алиса в Стране чудес», где он и стихи к песням написал и музыку, нет его имени. Тут поневоле зачахнешь. Почему так?

Ирина Юрьевна опустила глаза.

— Он бунтарь. А бунтарей у нас не любят. Я пыталась… Но, как говорится, на верху «есть мнение».

Она снова помолчала, словно не решаясь спросить.

— Думаешь, получилось бы исцелить? — наконец-то спросила она, глядя в море.

— Теперь вряд ли, — ответил я — После апрельского кризиса он употребляет, хм, более сильные обезболивающие. Такие, к которым человек привыкает навсегда. Допустим, болей у него больше не станет. Но он продолжит употреблять и алкоголь, и эти препараты. Моя сила не исцеляет от зависимостей.

— Но, главное — он будет жить. Ведь ему совсем недолго осталось.

— До восьмидесятого года, — сказал я и уточнил «пророчество». — Вижу его до восьмидесятого года. Но, какой смысл? Если он сам не видит смысла в своей жизни.

— Значит, он снимет свой фильм? — спросила гостья.

Я пожал плечами.

— Наверное. Я не ясновидящий. На ощущениях это у меня.

— Но ты уверен, э-э-э, в своих прогнозах?

— Уверен, Ирина Юрьевна.

— Тогда, пожалуйста, исцели его и пусть у него будет ещё один выбор: жить или не жить?

— Кхм! Вот в чём вопрос, — продолжил я.