Утром мы с Ефремом отправились через протоку наверх по Бикину, а Дункай с Юриком — спустились вниз к Улунге и пошли по ней вверх до небольшого посёлка, состоящего из пяти домов. В одном из них жил начальник метеостанции с небольшим семейством, в других несколько нанайских семей и один русский охотник каким-то образом уболтавший свою супругу перебраться в глухомань. Самого охотника и его жену в живых я уже не застал, а вот их детей — да, встречал и общался. И молодые были ребята, между прочим.

Ничего интересного с нами не приключилось. Мы прошли вверх километров двадцать пять и я увидел слева устье знакомой реки и довольно высокий напротив него остров, который стоял здесь и через пятьдесят лет.

Мы высадились на правом берегу, где имелась довольно широкая полоса пологого берега. Там мы и встали лагерем, привязав лодку к ближайшему дереву. Отсюда, если взабраться на сто пятьдесят метров выше по крутому склону, преодолеть три километра по плато на высоте пятьсот девяносто метров и спуститься на высоту четыреста пятьдесят, попадёшь точно в поселение староверов.

Я вгляделся в деревья, нашёл те, у которых были спилены нижние ветки и заметил на них засечки топором. Старые, но хорошо заметные, потому что большие. Ефрем следил за моим взором и тоже увидел эти деревья.

— Похоже, что не заблудимся, — сказал он.

— Да, не то, что не заблудимся, а, похоже, что тут тропа нахоженная, — сказал я, испытывая озабоченность и смутные сомнения, что мы тут одни. — Следы видишь?

Под деревьями виднелся старый след от каблука кирзового сапога.

— Старый след, — сказал Ефрем.

— Насколько старый? — спросил я. — Не тридцати же летней давности, когда ЧОНовцы белогвардейцев тут брали.

— Так, мало ли кто тут останавливался? — пожал плечами Ефрем. — Может улунгинцы охотились?

— Может и улунгинцы, — с некоторой долей сомнения, сказал я. — По пути посмотрим. Сдаётся мне, что тут что-то не ладное. Ты не заметил, Ефрем Александрович, что деревья, что ты пилил, не упали сами, а их повалии?

— С чего ты взял? — удивился Ефрем.

— Ну, как? — удивился я. — Деревья лежали, в основном, «шалашиком» попарно. А кора у них была содрана, как от верёвки. Талью, скорее всего, притянули деревья друг к другу и завалили. Да и пропилились мы на удивление легко. Там мусора должно было бы быть побольше. Поток вона какой. И, заметил, что сначала много пилили, а потом меньше. А на выходе, так вообще залома нет. Ты же сам говорил вчера.

Ефрем почесал не чёсаную шевелюру.

— Вот ты глазастый, Миша! — сказал он. — Ладно. Ну, ходит кто-то к староверам, и что? Может нанайцы и ходят. Соболя у них забирают за дёшево, да приторговывают чем-нибудь. Порохом, капсюлями и свинцом, хотя бы. Я застал ещё время, когда их посёлки на Бикине стояли. С нами они спокойно торговали, а с русскими даже разговаривать не хотели. Антихристовым отродьем называли.

— Может быть, может быть, — задумчиво произнёс я. — Однако сторожиться надо не только от зверя, но и от лихого люда.

— Зачем от людей сторожиться? — удивился Ефрем. — Вроде, те времена, когда бандиты по тайге шлялись, закончились?

— Лихие люди в тайге всегда есть, — поумничал я. — Только хоронятся они лучше. Женьшень, золото здесь не переводятся. А где они — там и лихие люди. Говорил же шаман, что золото у беляков изъяли. И что переносили его в Китай… Мало ли людишек, что втихаря золотом промышляет?

Я посмотрел на Ефрема.

— Ваши, что ли, не шалят этим? Да, сколько угодно! Тут этого золота в каждом ручье тонны. Золотодобытчики давно бы весь Бикин изрыли и русло выровняли, да экологи не дают и вы противитесь. Не так, что ли?

Ефрем внимательно посмотрел на меня и отвёл глаза. Я точно знал, о чём говорил. Всегда так было, и всегда так будет, что где золото, там и чёрный промысел.

— Пошли уже, — сказал я. — Тропа-тропой, а…

Я не договорил, увидев чуть выше на склоне огромного лося, внимательно разглядывающего не нас, а реку. Зверь стоял перед нами мерах в пятидесяти со стороны притока. Я знал, что лоси видят плохо и больше полагаются на слух и на обоняние. Ветер дул с верховьев Бикина, а разговаривали мы, по привычке, почти шёпотом и не шевелились. А это значит, что мы для него совсем невидимые.

Я замолчал неожиданно и Ефрем резко вскинул на меня взгляд. Я показал глазами на лося. Ефрем, одновременно снимая ремень короткого «кавалерийского» СКСа с плеча, повернул голову в ту сторону и ловко приладил приклад к плечу.

Я поцокал, имитируя беличий тревожный сигнал. Ефрем скосил глаз на меня. Я скривился.

— Шаману оставь, — без губ одним дуновением произнёс я.

Олень, не увидев опасности, спустился к воде, вошёл в спокойную воду притока, почти не имеющего течения и стал шумно втягивать воду. Так он выбирал ряску — свою любимое лакомство.

— Здесь я когда-то взял своего первого лося, — сказал я. — Подождём.

Подождали минут пятнадцать. Заодно полежали, расправив спину, перед сложным подъёмом. Туда пойдём нагружённые. Как прийти без подарков к отшельникам? Хотя, то что они староверы-отшельники, меня продолжали терзать сомнения. Поэтому, наверное, и эпидемия случилась, что занёс её кто-то.

Лосяш перешёл вброд устье реки-притока и исчез в зарослях правобережья. Мы взвалили рюкзаки, оружие — для меня Ефрем взял свою «мелкашку» с оптическим прицелом — и мы «почапали» вверх по склону. Тропинка имела место и шла, как и в моё время, не перпендикулярно «горе», а немного под углом. Как я и помнил, тропа шла сначала строго на север по над притоком Бикина, постепенно повышаясь над уровнем моря. И так мы шли примерно с километр. Я насчитал две с половиной тысячи шагов, когда тропа вывела нас на, практически, горизонтальную поверхность возвышенности и плавно повернула налево, огибая небольшой холм, с которого тоже бежал небольшой ручей, но уже на «ту сторону» водораздела. В сторону речки Бачилаза. С противоположной стороны водораздела ручей стекал не круто вниз, а наискосок, вот по немцу мы и «скатились» к поселению.

На всё про всё, идя почти не останавливаясь, мы потратили два часа с лишком. Хорошо шёл Ефрем. Ну, а мне только давай! Зря я, что ли бегал пятикилометровые кроссы с полной выкладкой? Здоровья у молодости столько, что только бери. Накачай сначала, а потом бери. Вот я и брал сейчас полной ложкой. А Ефрем не отставал. Тот здоровьем был накачан и в моё время, а сейчас мог и до Владивостока дойти. Особенно после моего, хм, исцеления. Хотя, что там было исцелять, когда он никогда не болел. Здоровый «лосяра» был.

— Хотя… Почему был? — думал я дыша ровно. — Вон он впереди меня топает, давно поняв мой темп и ритм полубега-полушага.

В поселении из, как мне помнилось по отчёту, двадцати домишек, «забрехали» собаки, которые выбежали нам на встречу. Мы, спустившись по ручью к поселению, остановились возле крайнего, довольно приличного по меркам таёжной глухомани, строения. Три собаки, подбежав и обнюхав, лаять не перестали, но пыл поубавили, а две другие так и вовсе завиляли хвостом, учуяв вяленое мясо изюбра.

Увидев приветливое виляние хвостами, я поставил рюкзак на землю и, достав из бокового кармана лакомство, бросил собакам. Те мигом свои куски проглотили и встали в ожидании добавки. Появились первые жители. Мы с Ефремом были в накомарниках. Среди деревьев комарья было столько, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Тьма-тьмущая…

— Кто будете? — спросил нас, подойдя совсем близко примерно сорокалетний мужик в стёганой безрукавке, застёгнутой на деревянные пуговицы. Под безрукавкой у него имелась рубаха с длинными рукавами. На ногах у старика были надеты обычные кирзовые сапоги в которые были заправлены свободные, типа шаровар, штаны. Ткань которых тоже не выглядела домотканной.

Примерно так же были одеты и двое других мужиков, что выглядели помоложе. И, да… Но голове старшего была надета офицерская «белогвардейская» фуражка, а на двух других — кожаные фуражки чоновцев.

— С убитых сняли, — подумал я и шагнул вперёд.

— Спаси Христос, братья. Доброго здоровья! — сказал я и двуперстно перекрестившись, поклонился.

— Здорово живём! — ответил старик и тоже перекрестился. — И вам доброго здравия! Только хвораем мы. Лихоманка напала. Послал Господь Бог кару небесную. Мрут люди грешные. А ты, что ли, по древлеправославному крещён, паря?

— Так и есть, — сказал я.

— А покажи нательник, — попросил старшой.

Я достал свой простой оловянный восьмиконечный крест.

— Правда? Есть что ли такие церкви у вас в миру?

— Есть, отче.

— И кто ж тебя крестил так?

— Человек один, — пожал плечами я.

— В церкви?

Я покрутил головой.

— Дома у себя.

— Дома? — переспросил старик. — Беспоповец, что ли?

Я пожал плечами.

— Не разбираюсь я в этом. Но сюда послал он меня. Явилось ему, что пришлые люди хворобу на вас навели. Молитву мне дал и отправил к вам. Из ваших он. Давно его забрали отсюда, да увезли в острог. Отсидел там да в мир вернулся.

— Из наших? — удивился старший. — Как звать?

— Фёдор. Отец Фёдор, — сказал я.

— Фёдор, Фёдор, Фёдор… Старый, небось?

— Не без того. Много старше тебя.

— У нас таких и не осталось уже. Померли все старики за два года. Их, почему-то, лихоманка первыми скручивает.

— Так и сказал отец Фёдор. Иди, сказал, и спаси остальных.

— Хм! Чем же ты спасёшь нас? Ты ж совсем молодый ещё!

— Отче сказал, что ежели прочитаю молитву и наложу на кого руку, тот сразу исцелится. Дар у него такой в остроге открылся. Лечил всех словом Божьим.

— Словом Божьим? — переспросил старший отшельник. — Что за молитва? Скажи!

Я откашлялся и перекрестившись сказал:

— Милостиве Господи, спаси и помилуй раба Своего. Избави его от всякия скорби, гнева и нужды.

Я поклонился.

— От всякия болезни душевныя и телесныя.

Поклонился.

— Прости им всякое согрешение, вольное и невольное

Поклон.

— И душам нашим полезная сотвори.

Я посмотрел на мужика.

— Всё, что ли? — удивлённо спросил он.

— Ну, — я покрутил головой. — Не всё.

— Так, читай далее.

Я пожал плечами.

О, Премилосердый Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, в Нераздельней Троице покланяемый и славимый, призри благоутробно на раба Твоего, болезнию одержимаго; отпусти ему вся согрешения его; подай ему исцеление от болезни; возврати ему здравие и силы телесные; подай ему долгоденственное и благоденственное житие, мирныя Твои и премирныя блага, чтобы он вместе с нами приносил благодарныя мольбы Тебе, Всещедрому Богу и Создателю нашему.

Я снова посмотрел на мужика. Тот смотрел на меня.

— Отче сказал, что если после этих молитв не отпустит, начинать читать утрешнее правило с малого семипоклонного начала и далее, пока не отступит хвороба.

— Да, как же ты почувствуешь, отступит она или не отступит? — нахмурился мужик.

— Отче сказал, что я пойму.

— Чудной ты.

Мужик переглянулся с другими. Те только пожали плечами.

— И неужто ты всё утрешнее правило знаешь? — с сомнением спросил он.

— А ты на себе проверь, — сказал я смиренно опустив взор. — Не корысти ради пришёл, а волею отца Фёдора.

— Не обуяла ли гордыня его? — нахмурился собеседник.

Ефрем, тем временем, присел на рюкзак и удобно на нём устроился, уперевшись на карабин руками. Он смотрел то на меня, то на моего собеседника, то на собак, то на других мужиков. И при этом лицо его не передавало никаких мыслей или эмоций.

— Проверь меня, — сказал я смиренно. — Не получится, мы сразу уйдём. Нет другого дела у нас. Упросил я человека привести меня сюда.

— А кто дорогу сказал?

— Так, он и сказал. Отец Фёдор, то есть…

— Мало кто дорогу к нам знает, — проговорил старший старовер, почёсывая бороду.

— Испытай меня, — сказал я.

Мужик глянул мне в глаза, но взгляд не поймал. А вот я его стал видеть своим «фасеточным» зрением.

— Будь по твоему, — выдохнул он и шагнул ко мне. — Куда руку наложишь? Или на колени перед тобой встать.

В тоне его послышалась издевка.

— Не надо, — сказал я. — Руку мне дай свою.

Я сложил ладони крестообразно как для получения благословения и подал ему. Мужик чему-то кивнул, перекрестился и ладонь свою мне отдал. Я начал молитву.

— Всё, — сказал я, почувствовав пустоту и посмотрел мужику в лицо.

Тот смотрел сквозь меня широко раскрытыми глазами и взгляд его был расфокусированным, словно он полностью погрузился в себя. И похоже, смотрел он так уже долго, потому, что не сразу пришёл в чувство.

— Чудо-чудное! — сказал мужик, перекрестился и бухнулся передо мной на колени.

— Встань, отче! — сказал я и приподнял его за плечи, поднимая. — Не моя то сила. Пошли лучше к страждущим, кто умирает.

Мужик поднялся с колен и быстро-быстро зашагал к ближайшему дому. Я, оставив рюкзак и Ефрема, двинулся за ним. В первой избе лежмя лежало пятеро человек и я в первый раз попробовал взять за руки двоих. Одного отпустило раньше другого.

— Интересно, — подумал я и, подозвав одного из сопровождавших меня мужиков, взял за руку его. Когда «отпустило» второго страждущего, я, не отпуская другую руку, прошёл к следующему.

Получалось, что руки мои могли исцелять не зависимо друг от друга, отдавая столько силы, сколько нужно для исцеления.

— Хм! Интересно, — подумал я, подзывая следующего и продолжая читать нескончаемую молитву.

Так я и передвигался по селению. Кто мог ходить, подходили ко мне, кто не мог, к тем подходил я. И, да, ходячие требовали моей силы меньше. Часа чрез полтора мы, слава Богу, управились. Однако лежачие больные не поднимались сразу с постели, но глаза открывали и смотрели на меня трезво. Те, у которых был жар, жар проходил «на глазах». Кто находились в беспамятстве, приходили в себя. Кто кашлял, кашлять переставали. И то и дело слышалось: «Чудо! Чудо! Чудо!».

Когда всё закончилось и я вышел из «последней» избы, я молча сел на заваленку и, посмотрев на небо, осенил себя крестом. Стоявшие невдалеке селяне-старообрядцы, тоже перекрестились. Они молча смотрели на меня, а я некоторое время молча смотрел на них. Потом сказал:

— Повторю. Это не мой дар, это дар отца Фёдора. Он послал меня к вам. Я тут совершенно ни при чём.

Вперёд выступил первый мной исцелённый житель-старообрядец.

— Не гневи Бога, добрый человек. Мы, чай, не без понятия. Не может простой человек быть передатчиком чужой силы. Оттого и послал тебя Фёдор, что сила сия в тебе есть. А то, что ты отрицаешь сие, так то от твоего неведения. Не станешь же ты перед нами лукавить?

От неожиданности я чуть слюной не поперхнулся, но сделал вид, что ничего, что сказали мне, не понял.

— Пустое всё, — сказал я. — Главное — сделали, что было Богу угодно.

— А Богу было угодно, чтобы ты пришёл к нам, спаси тебя Бог.

Я устало отмахнулся. Не то, чтобы я устал лечить, но ведь мы с Ефремом отмахали с полными рюкзаками почти десять километров по пересечённой местности.

— Где мне с моим другом, можно устроиться? — спросил я. — Переночуем, да завтра пойдём назад.

Местный люд переглянулся. Старший шагнул ко мне.

— Не сказал я тебе сразу… Опасно вам здесь оставаться.

— Чего так? — удивился я, но чуйка моя зачесалась.

— Лихие люди тут. Сейчас золото промышляют, но вот-вот возвертаться могут.

— Золото, — повторил я, не спрашивая, а констатируя, и подумал. — Что и требовалось доказать.

— И что за люди? Почему лихие?

— Почему лихие? Да потому, что лихие, — зло произнёс какой-то другой мужик. — Что ж мы лихих людей от обычных не отличим?

— А можно по порядку? С толком и расстановкой? И покушать бы не мешало.

Местные встрепенулись и увлекли меня в какой-то очень цивильный дом, где вскоре появился и Ефрем. Дом прямо, можно сказать, был современный и намекал на относительно недавнюю постройку. В доме имелось три комнаты и в двух из них стояли четыре одноместные кровати. В первой комнате стояла кирпичная печь и кухонный стол. Окна были застеклены.

Нас накормили фасолевым борщом, жаренной картошкой с мясом и напоили ягодным компотом. А потом рассказали такое, что у меня волосы встали дыбом.