Аэропорт Таншоннят. Хошимин.
— Вот и вы.
Фудкорт на втором этаже встречает нас привычным гулом голосов, звоном посуды и запахом свежесваренного кофе. Мы с До Тхи Чанг занимаем столик у панорамного окна, откуда видна взлётная полоса. Самолёты один за другим взмывают в небо, оставляя за собой белые конденсационные следы.
Заказываю три чашки кофе. Невеста удивлённо поднимает брови, но ничего не спрашивает. Она научилась доверять моим поступкам.
Через семь минут к нашему столику подходит Ан Ле. Психолог выглядит усталой — видимо, ночная сессия на катере далась ей непросто. Тёмные круги под глазами скрывает лишь умело наложенный консилер, но маска невозмутимости на месте.
— Вот и вы, — констатирует она.
Предусмотрительно придвигаю к ней третью чашку. Психолог благодарно кивает и делает первый глоток, прикрывая на мгновение глаза. Кофеин ей явно необходим.
Внимание Ан Ле переключается на До Тхи Чанг, и я замечаю лёгкое удивление в глазах специалиста.
Моя невеста молча помешивает кофе. Её лицо абсолютно спокойно, почти отрешённо. Никакого напряжения, никакого ожидания. Словно вопрос, ради которого мы здесь собрались, её больше не волнует.
— Вам совсем не интересно? — психолог наклоняется вперёд.
До Тхи Чанг наконец поднимает взгляд от чашки. Её глаза спокойны, в них нет и тени того напряжения, что сопровождало нас всю дорогу из Пекина.
— Уже нет. Моё самолюбие настолько удовлетворено, что я закрыла для себя эту главу. В Пекине он меня никогда не достанет — это другая юрисдикция, другая реальность. А если вдруг решит отыграться на моих родителях… — она делает паузу, отпивая кофе, — что ж, с этим я тоже готова работать. Умереть с голоду я им не дам, материальные вопросы решу. Моих доходов более чем достаточно, чтобы обеспечить им безбедную жизнь.
Она делает ещё один глоток, и я вижу, как расслабляются её плечи.
— Так что мне абсолютно всё равно, какое решение вы приняли на катере, — завершает невеста.
Ан Ле откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. В её глазах мелькает нечто похожее на профессиональное удовлетворение.
— Я рада, что вы в ресурсе, — кивает. — И что никаких мук совести у вас нет. Это хороший знак. Значит, работа прошла не зря.
Психолог переводит взгляд на меня. Её лицо становится более серьёзным.
— Мы не стали с ним заканчивать, — сообщает она. — Я провела с ним глубокую сессию, установила те психологические якоря и маркеры, о которых мы с вами говорили. По моим расчётам, основанным на пятнадцатилетней практике, он не должен беспокоить семью вашей невесты. Угроза была донесена достаточно ясно и на нужном эмоциональном уровне.
Где-то внутри чувствую облегчение. Мы не перешли черту.
— Насколько точен ваш прогноз? — уточняю. — Какова вероятность, что он всё-таки вернётся к старому?
Ан Ле задумывается, постукивая пальцами по чашке. Я вижу, как она мысленно прокручивает варианты, взвешивает факторы.
— Как психотерапевт, я должна быть честной: в течение пяти-шести месяцев может возникнуть рецидив. От этого никто не застрахован — человеческая психика не механизм, который можно навсегда запрограммировать. Могут сработать триггеры, о которых мы даже не подозреваем. Могут всплыть старые паттерны поведения.
— Хм.
— Если рецидив случится, тогда вы уже сами понимаете, что делать. У вас есть план «Б», и, судя по всему, вы к нему готовы. Но если эти полгода он не будет вас беспокоить, а вместо этого займётся лечением своих нервов, то с высокой долей вероятности он переступит через ваш конфликт, отпустит ситуацию и двинется дальше по жизни. Только прошу вас, без триггеров.
— Что конкретно вы имеете в виду? — задаю вопрос, хотя догадываюсь об ответе.
— До Тхи Чанг не должна с ним общаться. Никаких случайных встреч, телефонных разговоров, даже переписки. Любой контакт может обнулить всю проделанную работу. Он сейчас находится в крайне хрупком психологическом состоянии. Малейший стимул — и вся выстроенная конструкция рухнет.
До Тхи Чанг впервые за всё время нашего разговора проявляет эмоцию — лёгкую усмешку.
— Исключено, — произносит она с абсолютной уверенностью. — Я буду жить в другой стране, где меня полностью всё устраивает. Его там даже близко не будет. Более того, — невеста слегка наклоняет голову, и в её взгляде появляется стальная нотка, — он даже не рискнёт зайти на мою территорию. После того, как он увидел мою «другую» сторону, он будет обходить стороной всё, что связано со мной. Но если вдруг что-то его стриггерит, то всегда остаётся второй вариант. Я даже не представляла, что с акулами всё настолько просто…
— В Китае этот метод казни существовал больше тысячи лет назад, — поясняю ей. — Задолго до европейских виселиц и гильотин. Сбросить человека в море, кишащее акулами, — древняя практика. Даже японцы во время Второй мировой активно использовали эту тактику с военнопленными. Сбрасывали с бортов кораблей прямо в воду, где уже кружили хищники. Сомневаюсь, что Вьетнам с его длинной береговой линией и богатой морской историей эта традиция обошла стороной.
Ан Ле резко ставит чашку на стол. Её лицо каменеет.
— Спасибо, но эту часть я слушать уже не намерена, — отрезает она. — У меня есть границы, и я их придерживаюсь. Моя задача — работать с психикой, а не со способами физического устранения. Заказ выполнен. Мой клиент получил необходимую психологическую коррекцию. На этом работа завершена.
— Я перевёл вам оплату сразу, как только мы сошли с катера, — напоминаю. — Полная сумма согласно договорённости.
— Спасибо за пунктуальность.
Она встаёт, по-деловому протягивая мне руку. Рукопожатие крепкое, почти мужское.
— До Тхи Чанг, — обращается психолог к моей невесте, — было приятно иметь с вами дело. Вы сильная женщина, это чувствуется. Искренне надеюсь, что вас больше не потревожат. До свидания.
Невеста молча кивает в ответ, и в её глазах мелькает что-то похожее на благодарность.
Я провожаю взглядом психолога, пока она не исчезает за поворотом.
— Странное чувство, — произношу вслух, больше для себя. — Вроде бы проблему решили, но не могу понять, что именно испытываю.
— Это нормально, — мягко отвечает она. — Ты готовился к худшему, выстроил защиты, продумал все варианты. А потом оказалось, что радикальные меры не понадобились. Психика не сразу перестраивается. Лично у меня всё встало на свои места ещё на катере, когда я поняла, что его можно вывезти в море. И это не абстрактная угроза, а вполне реальная опция. До этого момента у меня были сдерживающие факторы, но их больше нет. Я знаю, что если он не уймётся, у нас есть решение. Будем надеяться, что до крайней меры никогда не дойдёт. Его хорошо предупредили, до сих пор помню тот взгляд.
Я смотрю на неё — на хрупкую с виду, которая так спокойно рассуждает о вещах, от которых у большинства людей волосы встали бы дыбом. И чувствую, как холодок пробегает по спине.
— А мне страшно, — вращаю пустую чашку в руках. — Страшно жить рядом с любимым и, надеюсь, любящим меня человеком, который в любой момент может вот так… — не договариваю, провожу указательным пальцем себе по горлу.
— Я понимаю, что ты чувствуешь. И знаю, что мои слова могут звучать пугающе. Но если бы я не сказала это сейчас, это означало бы, что я от тебя что-то скрываю. А я не хочу создавать между нами недоговорённость, тайну, которая рано или поздно всплывёт и разрушит доверие, — поясняет. — Есть вещи, о которых нельзя молчать с близким человеком. По крайней мере, если ты дорожишь отношениями. Я не хочу строить нашу совместную жизнь на умолчаниях и полуправде. Ты должен знать всё.
— Что ты вообще думаешь о втором варианте решения проблемы?
— Просто фиксирую для себя, что этот инструмент существует, — отвечает она взвешенно. — Но я за него не хватаюсь. Не буду бежать к нему при первой трудности. Использование плана «Б» — это не норма, не регулярное событие, не первая линия обороны. Это крайняя мера, к которой прибегают, когда все остальные варианты исчерпаны. Это как наличие в арсенале у вашего китайского правительства ядерного оружия. Все знают, что оно есть, но сколько раз его применили?
Мы сидим в тишине, переваривая сказанное. Вокруг кипит жизнь аэропорта — люди спешат к своим рейсам, официанты разносят заказы, на табло объявляют посадки. Обычная, повседневная суета.
А мы только что обсудили возможность избавиться от сына министра так спокойно, словно речь шла о выборе ресторана на ужин.
Хорошо, что это лишь гипотетически.
Динамики аэропорта оживают, прерывая мои мысли. Сначала звучит мелодичный сигнал, затем женский голос на английском:
— Уважаемые пассажиры рейса VN512 Хошимин — Пекин, объявляется посадка на рейс авиакомпании Vietnam Airlines. Просим пассажиров бизнес-класса и пассажиров с детьми проследовать к выходу номер одиннадцать.
— Пора возвращаться домой, — с легкой улыбкой констатирует До Тхи Чанг.
Суншугоу.
Озлоблённый Лян Дао стоит у окна, молча провожая выходящую из дома дочь взглядом. Разговор завершился не в его пользу — пришлось тактически отступить. Сейчас нужно придумать надёжный план, чтобы поставить отпрыска на место и вернуть утраченное главенство в собственной семье.
Дверь за дочерью закрывается с негромким щелчком, и он тоскливо оглядывается по кухне. Его взгляд напоминает брошенную под дождём собаку — жалкий, несчастный, полный страданий. На несколько секунд он застывает, глядя на мусорное ведро, где покоятся две пустые бутылки из-под пива. Трепетным, почти трагическим взглядом смотрит на них, словно на утраченное сокровище.
Лян Дао дважды тяжело вздыхает. Плечи опускаются. Взгляд наполняется тоской ещё больше.
За неимением лучшего варианта, он наливает себе в кружку крепкого чаю, опускается на стул и с недовольным кряхтением начинает медленно пить, морщась от горечи.
— Что же придумать, что же придумать… — глядя в окно бормочет он. — Совсем отца не уважает! К председателю она собралась! Ну, ничего. Папа тебя переиграет! Ещё посмотрим, кто в этом доме хозяин!
Его рука, дрожащая то ли от злости, то ли от остатков вчерашнего похмелья, тянется к телефону. Пальцы неловко тыкают в экран. Он набирает номер председателя — человека, который был его другом ещё со школьной скамьи, его единственной опорой в деревне.
Лян Ихан в пятый раз нажимает на кнопку домофона. Динамик молчит, издавая лишь тихое шипение помех. Но в окне дома председателя мелькает чей-то силуэт — кто-то определённо находится внутри и прекрасно слышит настойчивые звонки.
Девушка сжимает губы в тонкую линию. Она уже поняла — отец успел предупредить своего приятеля о визите. Отсюда и полное игнорирование.
Лян Ихан просовывает свою худую, длинную руку через металлическую решётку калитки и дотягивается до кнопки, о которой мало кто знал, открывающей замок изнутри. Этот трюк она когда-то подсмотрела у дочери самого председателя — ирония судьбы.
В обычной ситуации она ни за что не вторглась бы на чужую территорию. Уважение к частной собственности, к границам — это основа воспитания. Но председатель в деревне — это не просто должность, власть, почёт, уважение, ресурсы и деньги. С этим неизбежно приходит и ответственность.
В отличие от простого человека, у председателя нет морального права отказать жителю деревни в приёме. Существуют неписаные законы, которые все здесь знают с детства. Человек его должности обязан быть доступен круглосуточно, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Мало ли что в общине может случиться — пожар, драка, внезапная смерть, срочный документ, семейный кризис. Председатель должен быть рядом, должен откликнуться.
И только из-за этого грубо нарушенного правила Лян Ихан решается сама пройти на территорию. Он прекрасно знает, что она пришла и по какому вопросу.
Калитка открывается с протяжным скрипом. Девушка быстро проскальзывает внутрь — и мгновенно замирает на месте.
В десяти метрах от неё стоит огромный алабай. Пёс размером с небольшого телёнка, с мощной мускулатурой под густой шерстью и настороженным, изучающим взглядом. Обычно он сидит на цепи, но сегодня она лежит на земле, а собака свободна.
Лян Ихан замирает, инстинктивно задерживая дыхание. Её рука медленно скользит в карман куртки. Пальцы нащупывают холодный металлический баллончик с перцовым газом. Собаки бывают разные — одни лают для острастки, другие готовы защищать территорию до последнего. Если пёс решит, что она угроза, и бросится, придётся защищаться без колебаний.
Но применять баллончик против животного ей не хочется. Пёс ни в чём не виноват. Это будет последним средством, крайней мерой, если не останется другого выбора.
Лян Ихан выпрямляется во весь рост, расправляет плечи. Смотрит огромному псу прямо в глаза — спокойно, твёрдо, без страха, но и без вызова. Её взгляд ровен и уверен. В нём нет угрозы, нет агрессии. Только абсолютная решимость и внутренняя сила.
Алабай наклоняет голову набок, словно пытаясь понять, кто стоит перед ним. В его глазах мелькает нечто похожее на любопытство. Несколько долгих секунд длится безмолвная дуэль взглядов.
Наконец пёс фыркает и неторопливо бредёт к своей будке. Опускается на землю у входа, кладёт морду на вытянутые передние лапы и равнодушно прикрывает глаза.
Разговор окончен. Угрозы нет.
Ихан решительным шагом направляется к крыльцу дома, поднимается по трём ступеням и, не церемонясь, толкает дверь.
— Председатель! Мне нужно с вами поговорить! — объявляет стоя на пороге.
Председатель быстрым шагом выходит в прихожую.
— Ты как вообще сюда попала⁈ — рявкает он. — Кто тебе разрешил вторгаться в мой дом⁈
— Разговаривайте со мной на «вы», — отчеканивает Лян Ихан. — Я пришла к вам не за милостью и не как дочь вашего приятеля. Я здесь как гражданин Китайской Народной Республики, обращающийся к должностному лицу, обязанному выполнять свои функции. Если вы не готовы выполнять обязанности председателя, возможно, стоит подумать о досрочной отставке?
Председатель сжимает кулаки до побеления костяшек.
— Не смей так со мной разговаривать! Я тебе в отцы гожусь!
— По вашей реакции вижу, что конструктивного разговора не выйдет. Поэтому ограничусь предупреждением: мы с матерью покинем вашу деревню в течение двух-трёх месяцев. За это время она оформит развод с моим отцом через суд. Возможно, одного из родителей я уважаю меньше другого, но у меня есть чувство долга перед ними обоими. Именно поэтому я здесь.
— И зачем ты мне всё это рассказываешь? — бросает он с нарочитым равнодушием. — Какая цель визита? Думаешь, меня волнуют твои семейные дрязги?
— Я пришла позаботиться об отце. У него нет большего друга, чем вы. Потому что при любом другом председателе хронический алкоголик с криминальными наклонностями и судимостью уже давно работал бы в совершенно другом месте. В том самом, откуда он только что вышел по везению. Вы же понимаете, что покрывая такого человека, вы подставляете самого себя?
Председатель резко выпрямляется, его глаза сверкают.
— Понятия не имею, о чём ты говоришь! — отрезает он. — Хочешь меня в чём-то обвинить? Шантажировать? Так не выйдет, девочка!
Его агрессивная и чересчур бурная реакция лишь подтверждает догадки Лян Ихан — отец точно приложил руку. Но, зная его, этот алкоголик всего лишь выступил в роли бездумного попугая, который озвучил услышанный текст, абсолютно не понимая его сути и возможных последствий.
Мозги давно и безвозвратно пропитаны дешёвым спиртным. Он не понимает роли социальных сетей и влияния блогеров. Не слышал про резонансные случаи, когда из-за одного вирусного поста в считанные дни летели головы чиновников провинциального и даже окружного уровня. И очень недооценивает те самые шестьсот тысяч долларов, спокойно лежащие на счету его собственного сына.
Но председатель — совсем другое дело. По его напряжённому взгляду, по тому, как нервно дёргается мускул на скуле, видно — играть с огнём он не намерен. Он слишком опытен, слишком долго варился в этой системе, чтобы недооценивать угрозу.
Возможно, на его счету тоже есть приличная сумма, может быть, даже вдвое больше, чем у Лян Вэя. Но его время неумолимо проходит. Он идёт вниз с горы жизни, а не поднимается на её вершину. И со своим опытом, накопленным за десятилетия работы в системе, он понимает, какой административный ресурс, какие связи должны быть в Пекине у Лян Вэя. Потому что когда у отпрыска из нищей семьи внезапно появляются миллионы, квартира в столице, учёба в лучшем университете страны — это означает наличие серьёзных точек опоры.
— Скорее, это предупреждение, — глядя ему в глаза произносит Ихан. — Просто хочу напомнить вам, что сроки давности по должностным преступлениям в Китае…
Она не договаривает. Нависает тяжёлая, давящая пауза. Недосказанность звучит громче любых прямых угроз.
Председатель хаотично перебирает мысли в голове, лихорадочно прокручивая варианты развития событий.
Да, очень неожиданно, что сын местного алкаша так высоко взлетел. Меньше всего ему сейчас хотелось бы гипотетически столкнуться со столичными покровителями молодого выскочки Лян Вэя. Особенно сейчас, когда до долгожданной пенсии и заслуженной беззаботной старости остаётся всего ничего.
Он уже и сам не рад той жёсткой позиции, которую изначально занял по отношению к дочери. Но назад пути нет, не может же он потерять перед семьёй лицо. Сяо Ши должна первой извиниться за то, что осмелилась перечить собственному отцу.
Всё это время он ждал, что она одумается и придёт просить о помощи со слезами на глазах. Он был готов великодушно дать ей денег, помочь с оформлением документов и предоставить собственную квартиру в Пекине. Но вопреки всем ожиданиям этого не произошло. Девчонка оказалась упрямее, чем он предполагал.
Более того — он даже напряг связи, к которым обычно нет доступа у простого чиновника из глубокой провинции. Рискнул всем своим положением и хорошо ещё, что не проиграл в опасной игре. Ему помогли дважды: первый раз — выйти через сложную цепочку знакомств на нужного человека в столице, второй раз — когда информатор предоставил контактный номер семьи отца будущего внука.
Председатель помнит тот день.
Полдня он провёл у зеркала, репетируя каждое слово, подбирая правильные интонации, записывая ключевые фразы на бумажке. Готовился позвонить «тестю» — человеку совершенно другого уровня, главному налоговику всего Пекина, фигуре с огромным влиянием. Потому что, несмотря на всю свою показную принципиальность и публичную твёрдость, душа за дочь болела.
Воспоминание всплывает ярко, во всех деталях, словно это было вчера.
….
— Как отец, я вас прекрасно понимаю и сочувствую, — отвечает Хоу Усянь на том конце линии. Его голос вежлив, но абсолютно холоден, как лёд. — У меня выходки сына уже сколько лет жизни отняли! Сколько седых волос добавили! А у вас дочь, к тому же в таком деликатном положении. Понимаю ваше беспокойство. Но вы, уважаемый, как и она, мне чужие люди.
— Полностью согласен, — торопливо произносит председатель, нервно вытирая вспотевший лоб платком. — Я ни на что и не рассчитывал, просто хотел узнать…
— Более того, — жёстко перебивает его налоговик, — она является источником потенциальных проблем для моего сына! Потому что по таким вещам у партийной дисциплинарной комиссии сроков давности просто не существует. Внебрачный ребёнок автоматически закрывает множество престижных должностей в ЦК и государственных структурах высшего уровня, если вдруг когда-либо в будущем он захочет туда попасть.
— Но вы же понимаете, что это не вина моей дочери?
— Понимаю, — соглашается Хоу Усянь после короткой паузы, — мой будущий внук, которого она родит, тоже ни в чём не виноват. Оба всего лишь заложники сложившихся обстоятельств. Прошу вас больше мне не звонить. Это был наш первый и последний разговор. Я и без вашего участия прекрасно знаю, как мне следует поступить в данной ситуации.
— Я всего лишь волнуюсь за свою дочь, — выдавливает из себя председатель.
— Волноваться не о чем, — деловым тоном информирует Хоу Усянь. — Она в настоящее время работает администратором в университетской больнице, имеет стабильный доход. В следующем году планирует поступать в университет. Ребёнок развивается в соответствии со сроками беременности, никаких патологий или отклонений не выявлено. Все вопросы с жильём и питанием полностью закрыты. С моей стороны ей будет оказана вся необходимая материальная, медицинская и организационная поддержка.
— Спасибо вам, — с облегчением выдыхает собеседник. — Вы меня очень сильно успокоили. Благодарю за уделённое время.
Перед тем, как отключиться, налоговик добавляет:
— Позволю себе дать вам один совет. Совет от человека вашего возраста, положения и круга, — в голосе слышится ирония. — Так вот: вы бы гораздо эффективнее потратили свою энергию и время не на поиски моего номера и разговор, а на налаживание контакта перед дочерью. Я прекрасно понимаю, чего вам стоило добыть мой номер. Не тем вы занимаетесь, уважаемый. Было бы в тысячу раз проще, дешевле и эффективнее просто приехать в Пекин к своему ребёнку и убедиться во всём собственными глазами, а не устраивать эти игры.
Председатель резко выныривает из воспоминаний и снова фокусирует взгляд на Лян Ихан, стоящей перед ним в его прихожей.
Ладно, его дочь своенравная и властная — ей было в кого расти принцессой, привыкшей идти напролом. У неё отец — председатель деревни, влиятельный человек с серьёзными связями, успешный олигарх с собственной квартирой в Пекине.
А эта в кого? У неё отец — алкоголик и неудачник с криминальным прошлым. Мать — забитая крестьянка, привыкшая экономить на спичках и считать каждый юань.
Он бы с удовольствием отмахнулся бы от неё парой резких фраз и указал на дверь, но шесть тысяч подписчиков, набранных всего за одну неделю — это не шутки. Ещё через семь дней их будет втрое больше. А если серьёзно заняться продвижением, вложить деньги в съёмку, монтаж и рекламу у популярных блогеров, цифры могут вырасти до таких величин, что и представить страшно.
Деньги решают почти всё.
Пускай девчонка многое держит при себе и недоговаривает, но председатель через свои источники уже в курсе про скорый переезд, покупку земельного участка и амбициозные планы строительства нового дома. Понятное дело, что всё это реализуется исключительно на деньги Лян Вэя. У их матери, и уж тем более у отца, даже мысли подобной возникнуть не могло.
Лян Цзиньмэй из тех женщин, которая будет скрупулёзно делить половину куриного яйца на четверых, даже имея под матрасом спрятанные полмиллиона юаней. В её голове психология вечной нищеты, въевшегося в кости страха перед голодом и неопределённостью.
Нет, он не должен взорваться. Позволить себе такую роскошь может только её отец — человек, которому нечего терять, потому что он и так на самом дне социальной лестницы.
К тому же, Лян Вэй вопреки всем ожиданиям и стереотипам не только высоко поднялся в финансовом и социальном плане, но ещё и сумел остаться человеком. Сохранить в себе человечность, порядочность, способность к состраданию — редчайшее качество среди тех, кто быстро разбогател.
Председатель никогда и никому не рассказывал про тот отчаянный звонок главному налоговику Пекина. Это его личная тайна, его стыд и одновременно гордость. Да и кто бы вообще поверил, что его родительская любовь смогла пересилить мощнейший инстинкт самосохранения, заставила рискнуть всем?
Мало ли что у дочери может случиться в будущем, какие неприятности или беды. Если Лян Вэй помог ей однажды, значит, наверняка поможет и во второй раз. И в третий, если понадобится. Совершенно ничего не прося взамен, хотя мог легко воспользоваться её уязвимым положением. Такие люди в прагматичном и циничном мире ценятся на вес золота.
Особенно сейчас, когда у его дочери нет ни друзей, ни ухажёра, готового взять на себя ответственность. Пусть хотя бы останется верный товарищ из родной деревни Суншугоу, который в любой момент протянет руку помощи.
Далеко не каждый взрослый человек способен за пару минут, не раздумывая, перевести другому сто тысяч долларов. По самым разным причинам — у одних таких денег в принципе нет и не предвидится, другие не захотят рисковать, третьи потребуют расписок и обязательств.
Председатель делает глубокий вдох, принимая окончательное решение. Надо отступить. Гордость гордостью, но глупо и недальновидно портить отношения с семьёй, за которой стоит такой серьёзный ресурс.
— Развод твоих родителей меня не касается, — твёрдо произносит он. — Это их личное дело, ваш семейный вопрос. Я не понимаю, при чём здесь я и моя должность.
Лян Ихан буквально светлеет лицом. Напряжение мгновенно спадает с её плеч. Она быстро подходит к нему и крепко, обеими руками, пожимает ладонь, вкладывая в этот жест всю благодарность.
— Огромное вам спасибо за эти слова. Вы сейчас произнесли именно то, о чём я так боялась просить напрямую, но на что очень сильно надеялась. Я буду вам признательна, если вы не вмешивались, не вмешиваетесь и не будете вмешиваться в дела моей семьи. Обещаю вам полную и взаимность в этом вопросе.
Ей было очень важно услышать эти слова.
Ведь председатель действительно мог вставить палки в колёса их планам, превратить жизнь в настоящий кошмар. От бюрократических проблем с оформлением документов до официального медицинского заключения о невменяемости матери — именно этим так активно угрожал её отец.
Подделать служебную характеристику на человека в глубокой провинции, исказить медицинские документы, организовать «надёжных свидетелей», готовых подтвердить любую версию, — для человека уровня и связей председателя это вообще не составляет никакого труда. Пара звонков, небольшая благодарность нужным людям — и готово.
Но раз достигнуто соглашение о невмешательстве, значит, государство в лице его официального представителя — председателя деревни — не окажет никакой поддержки её отцу в семейном конфликте. Его будет решать единственный легитимный и беспристрастный орган — народный суд Китайской Народной Республики. По закону и справедливости.
Председатель слышно скрипит зубами от внутренней досады и уязвлённой гордости, но всё же отвечает на рукопожатие.
Этим жестом он официально подтверждает — договор заключён и вступил в полную силу.