— … хорошо, я вас понял, — без лишних эмоций говорит человек передо мной. — Будет сделано в оговоренное время. Мы вам позвоним, когда изымем его с улицы и доставим в указанное место.

Мужчина абсолютно обычной, ничем не примечательной внешности — один из тысяч в толпе, быстро прячет пачку долларовых купюр в потрёпанную кожаную сумку на поясе, не удосуживаясь пересчитать деньги.

Такой подход к делу меня удивляет.

Закончив короткий разговор, он коротко кивает нам, разворачивается и неторопливо отправляется дальше по многолюдной улице бедного района.

Я задумчиво смотрю ему вслед, пока фигура окончательно не исчезает среди сотен других прохожих.

Интересный персонаж.

В качестве места встречи сознательно выбрал оживлённую улицу, где всем так всё равно друг на друга, что никто никого не запоминает.

Лишних вопросов при обсуждении задачи он не задавал. Видимо, к аналогичным специфическим делам давно привык.

— Ну и что ты об этом всём думаешь? — не поворачивая головы, спрашиваю у стоящей рядом До Тхи Чанг.

— Похоже на правду. Он точно из приграничных районов, — констатирует она. — Это хорошо видно по манере говорить и одеваться. Там ребята очень непростые, несмотря на всю современную цифровизированную экономику страны и плотное население городов. Так что вполне верю, что поставленную задачу они выполнят.

— Когда человек берёт крупный аванс наличными, не считая, у меня в голове невольно возникают всякие ненужные ассоциации, — хмурюсь.

— Расслабься, — кладёт руку мне на плечо. — Ты же дал ему пока только половину суммы. Он попросит тебя позже доплатить, если что-то пойдёт не так. Это тебе нужны его услуги, а не ему твои. К тому же, у них в этом мире существует определённая репутация. И поверь, ради одного заказа пятнать её они не будут. Коммунизму во Вьетнаме уже пятьдесят лет, а эти люди из пограничья никуда не делись.

— Кто они вообще такие? — с любопытством поворачиваюсь к ней лицом.

До Тхи Чанг смотрит мне прямо в глаза и задаёт встречный вопрос:

— Что ты знаешь о триадах?

— Триады — это традиционные китайские организованные преступные группировки. Их история уходит корнями в семнадцатый век, ещё во времена династии Цин. Изначально они возникли как тайные общества сопротивления. Боролись против маньчжурских завоевателей, пытались восстановить династию Мин.

— Хорошие познания в истории. Но что насчёт современности?

— Они превратились в криминальные структуры, контролирующие азартные игры, проституцию, торговлю запрещёнными веществами и контрабанду. Существуют в китайских диаспорах по всему миру, но особенно сильны в Гонконге, Макао, на Тайване. У них строгая иерархия, клятвы верности, система рангов, символика с числами. Никто точно не знает их внутреннее устройство. Это закрытый мир. Была б структура государственной, правильно было бы сказать, засекречено.

До Тхи Чанг смотрит куда-то вдаль:

— Поскольку Вьетнам был колонией Китайской Империи более тысячи лет, у нас в культуре очень много прямых вариаций на вашу тему. Одежда, бытовые привычки, кухня, архитектура, религия.

— С этим не поспоришь. Влияние заметное.

Она берёт меня под руку, мы шагаем к парковке.

— А когда шло сопротивление американским оккупантам во время войны, в приграничных районах с Китаем очень буйно расцветали тайные каналы транзита: раненых переправляли туда, где их могли нормально вылечить, через эти же каналы передавалось оружие в больших количествах. В том числе партизанам, которые охраняли границы в непроходимых джунглях. И эти люди оттуда. Не то чтобы они дикие, просто выработали свой особый менталитет.

— Ни в какую власть не верят, — быстро смекаю, к чему она ведёт. — Рассчитывают только на себя?

— Именно так, — кивает невеста. — Такая у них выработанная поколениями особенность. Они никогда принципиально не рассчитывают на чужую помощь и даже на социальные программы правительства. Доходит до того, что они сами платят за своих детей в школах и университетах. Всё строго из своего кармана.

— Всё-таки мы не в Европе живём, — философски замечаю я. — Это там полностью бесплатное образование для «своих». В Китае такого нет, у вас, думаю, тоже.

— Всегда существуют государственные гранты и особые льготные направления. В науке, медицине, армии. Как вариант — получить скидку на оплату обучения за успешное представление своего университета в спорте. Это не редкость. Варианты для целеустремлённых всегда есть. Но люди с пограничья даже в этом случае не рассчитывают скосить оплату за счёт государства.

— Интересный менталитет, — задумчиво чешу затылок.

— Слышала я об одном знакомом знакомых оттуда. Он профессионально занимался плаванием с детства. На юниорском чемпионате мира стабильно входил в пятёрку, — продолжает она. — А по старшим юношам на университетской Азиаде даже в призёры вышел. Серьёзный уровень — на такой турнир спокойно может приехать действующий чемпион мира из Японии.

— Хм.

— За его выдающиеся спортивные заслуги университет скостил целых шестьдесят процентов платы за обучение. Вместо двадцати пяти тысяч долларов год он должен был заплатить десять.

— Но? — требую продолжения.

— Он даже не пришёл за чеком перерасчёта в финансовый участок в конце учебного года, хотя прекрасно знал об этом праве. Ему объясняли и напоминали. Это удивило не только преподавателей, но и учащихся. Вот такие они люди, — пожимает плечами До Тхи Чанг. — И ничего с этим не сделать, не переубедить. Им не нужны лишние контакты с кем-то внешним, а все договорённости и сделки проходят без лишних слов, рукопожатий и бумаг.

— Это меня изначально и насторожило больше всего, — признаюсь. — Я понимаю, что в Японии не принято пожимать руку при встрече — там кланяются. Но в современном Китае рукопожатие — это абсолютно обычная, стандартная деловая практика. И у вас во Вьетнаме, я так понимаю, тоже самое. А этот человек просто молча взял деньги, даже не считая положил пачку в сумку и ушёл. Даже имени своего не назвал и моего не спрашивал.

— Ну да. Это абсолютно лишняя для них информация, не имеющая ничего общего с делом. А ты что хотел? — с лёгкой усмешкой спрашивает вьетнамка. — Чтобы человек из глухих джунглей, из своего закрытого мира, где до сих пор активно процветает контрабанда всего подряд, общался с тобой по твоим правилам?

— Теперь буду иметь в виду.

— Просто знай одно — они люди слова. Если он взялся за заказ, на него можно рассчитывать.

* * *

Спустя девятнадцать часов. Ночь.

Резкий звонок телефона разрывает ночную тишину номера.

Я с трудом открываю глаза, дезориентированный внезапным пробуждением.

Не глядя на экран, словно на автопилоте, принимаю входящий вызов.

— Работа выполнена, — спокойно сообщает знакомый голос. — Ждём вас на борту сухогруза «Минь Хоа», порт Сайгон, причал номер семнадцать, восточная сторона.

Резко мотаю головой из стороны в сторону, пытаясь окончательно отогнать остатки сна.

Бросаю взгляд на До Тхи Чанг — она выжидающе смотрит на меня.

Этого звонка мы ждали весь день.

— Человек, чей контакт вы оставили для связи, — продолжает голос в трубке, — уже находится здесь, на борту. Ждёт вас. Как скоро сможете приехать?

Киваю невесте. Она сбрасывает одеяло и быстрым шагом направляется в гардеробную.

— Будем на месте в течение двадцати минут.

* * *

Порт Сайгон.

Прибыв в огромный портовый комплекс Сайгона, мы с До Тхи Чанг принимаемся методично искать указанный сухогруз «Минь Хоа» среди десятков других судов и причалов.

Вокруг кипит жизнь даже в ночное время.

Мощные портальные краны непрерывно работают, перегружая контейнеры с судов на берег и обратно. Металлический скрежет и лязг разносятся эхом. Ярко-жёлтые погрузчики снуют туда-сюда, перевозя тяжёлые грузы. Дизельные моторы ревут. Десятки рабочих в оранжевых жилетах и касках деловито суетятся, выкрикивая команды друг другу на вьетнамском.

Как муравейник.

Воздух пропитан характерным запахом солёной морской воды, машинного масла, рыбы и дизельного топлива.

Наконец мы находим нужный сухогруз. Подходим к металлическому трапу, ведущему на борт.

— Господин, подождите минуту! — позади меня раздаётся голос человека, бегло говорящего по-английски.

Резко оборачиваюсь и вижу ничем особо не примечательного парня примерно моего возраста.

— Следуйте за мной, — без объяснений говорит незнакомец.

Мы с До Тхи Чанг быстро переглядываемся.

Невеста едва заметно пожимает плечами.

К этому парню, которого я вижу впервые в жизни , у меня сразу возникает много вопросов. Как из всей толпы он выловил именно нас? Мы оба азиаты, До Тхи Чанг вообще местная. Ладно были бы европейцы с белой кожей, тогда понятно. Но как он узнал?

Сравниваюсь с ним шагом.

— Извините, но вы кто?

— Мне дали задание вас встретить и сопроводить.

— А как же сухогруз?

— Вам специально так сообщили по телефону, — не беспокоясь, объясняет парень. — Для дополнительной подстраховки на случай внешнего контроля или ещё чего. Всякое бывает, осторожность не помешает.

Незнакомец останавливается возле небольшого белого катера, пришвартованного к очередному причалу, и приглашающе кивает в его сторону.

Мы поднимаемся на покачивающееся судно, каблуки До Тхи Чанг отчётливо стучат по металлической палубе. При виде нас, загорелый тип у штурвала без единого слова указывает на узкую металлическую лестницу, ведущую в каюту.

Спускаемся вниз — и видим интересную картину.

В центре стоит массивное металлическое кресло с высокой спинкой. К нему надёжно зафиксирован верёвками сын министра. Во рту плотный кляп из ткани, глаза широко распахнуты от страха.

Они и правда его достали.

Рядом с креслом стоят трое вооружённых людей в чёрных балаклавах, скрывающих лица. В руках у каждого — короткоствольное оружие, а чуть поодаль — психолог, которую мне легко узнать за белокурым париком и большими солнцезащитными очками.

Присутствующие заканчивают диалог между собой и синхронно поворачиваются в нашу сторону.

Нгуен тоже замечает гостей, его глаза расширяются ещё больше от внезапного узнавания.

— Мммгуу! Ммм! — истошно пытается что-то выкрикнуть.

До Тхи Чанг решительно подходит к нему и наклоняется, смотря прямо в глаза:

— Мне потребовалось всего лишь полтора месяца в Пекине, чтобы перестать в чём-либо нуждаться.

Бывший затихает.

Целых десять долгих секунд моя невеста смотрит ему в глаза, словно хищная змея на жертву.

Затем она демонстративно выпрямляется, достаёт из сумочки новые солнцезащитные очки за восемьсот долларов и надевает их.

— Начинайте, — властно командует вооружённым людям.

Заложник начинает дёргаться в кресле, но никто не обращает на него внимания.

Один из похитителей делает шаг вперёд:

— Ваш спутник является плательщиком всей операции, но извините, у нас нет переводчика на китайский. Мы были сильно ограничены во времени чтобы найти того, кому можно доверять.

— В этом нет никакой необходимости, — спокойно отвечает вьетнамка. — У него в телефоне искусственный интеллект, который в режиме реального времени переводит весь разговор с вьетнамского на китайский. Так что он понимает, что здесь происходит.

Гаджет моментально переводит её реплику с минимальной задержкой через наушник.

Понимающе киваю исполнителю.

— Отлично, тогда переходим к делу. Есть два варианта: первый — пустим ему кровь и связанного бросим в воду в открытом море. Акулы очень быстро приплывут на запах, в худшем сценарии тело так изуродуют, что ничего не доказать. Но скорее всего что вообще больше не найдут. Идеальный несчастный случай, мало ли как он в море оказался? — иронично разводит руками.

— Мммгуу! Ммм!!!

— А как быть со следами на руках от верёвок? — вмешивается в разговор психолог.

— Это не обычная верёвка, а шёлковый шнур, — поясняет второй вьетнамец в балаклаве. — У него нет грубых, рваных волокон, которые впиваются глубоко в кожу и раздирают эпидермис. Он скользит. Плюс имеет большую площадь соприкосновения с кожей по сравнению с обычной верёвкой, так что давление распределяется максимально равномерно и не остаётся борозд. Мы понимаем нюансы своей профессии и всегда готовимся тщательно.

— Я вас услышала, — роняет До Тхи Чанг. — Какой второй вариант?

— По классической схеме, — пожимает плечами третий. — Ноги — в металлический таз, сверху заливаем цементом быстросхватывающимся, минуты за три полностью застынет. Отойти от берега на те же десять миль, затем — купаться.

— Вес таза — под центнер, ещё никто никогда не всплыл, — равнодушно добавляет второй. — Выбирайте сами, что делаем.

— Мммгуу! Ммм!!! — Нгуен задёргался ещё яростней.

— Бетономешалка есть прямо на борту, — предлагает исполнитель. — Замесим за пару минут. Если по второму.

До Тхи Чанг поднимает ладонь вверх.

Все замолкают.

Она снова наклоняется к сыну министра и медленно снимает очки.

— Знаешь, в чём отличие Вьетнама? У кого деньги, у того и власть. В нашей стране это принято называть капитализмом. В социалистическом Китае всё наоборот, как и в бывшем Советском Союзе — там власть первична. У кого власть, у того деньги.

А ведь не поспоришь.

— На нашем с тобой уровне большие деньги вполне могут побороться с властью, — продолжает она. — Сходу второй такой страны в мире, где население застало битву за независимость с оружием в руках — я даже не назову. В шестьдесят четвёртом году на нас напала Америка, а в семьдесят девятом вторгся Китай.

Трое в балаклавах при этих словах ровно переглядываются между собой. Они не понаслышке знают, о чём говорит До Тхи Чанг. Воевали как минимум их родители.

— А ещё, ты не понимаешь настоящую роль финансового капитала в мировой экономике, потому что ты родился с золотой ложкой во рту, — продолжает вьетнамка. — Миллион долларов — это такой же полноценный завод или фабрика, средство производства. У меня есть эти деньги, и не один миллион, заработала своими руками и мозгами, а не вытащила из кармана отца.

— Мммгуу! Мгу! — отчаянно пытается что-то объяснить сквозь кляп сын министра.

— Да, у меня нет твоего административного ресурса, — признаёт она. — Но есть живые деньги. Которые работают не хуже.

Слушая её лекцию, я искренне впечатляюсь. Звучит неожиданно глубоко.

А то, как она сейчас смотрит в глаза Нгуену…

С таким человеком лучше не шутить. Она же не играет? Вслух не спросишь.

— Самое главное отличие между нами, — До Тхи Чанг выпрямляется, — в отличие от тебя, избалованного сыночка, я прекрасно знаю, как правильно общаться с простыми людьми. И именно они являются солью нашего мирного, но гордого народа. Помнишь, ты хотел сделать из меня рабыню? И что в итоге? Чего на самом деле стоит твоя жалкая жизнь и мнимая безопасность?

Она начинает задумчиво ходить по тесной каюте из угла в угол.

— Какие мысли? — обращаюсь к ней через полминуты.

— Изначально у меня был один план действий, а сейчас, видя его, совершенно другой…

— Если у вас есть третий вариант, только скажите — сделаем всё в лучшем виде, — добавляет второй исполнитель.

До Тхи Чанг кивает на Нгуена:

— Оказывается, от него так легко избавиться. Пара глубоких порезов — и на корм акулам. Всё, проблема решена навсегда. Если это действительно недоказуемо, то соблазн очень велик. Женщин бить нельзя, а уж сколько раз он себе это позволял.

Сын министра отчаянно дёргается в металлическом кресле. Его светлые брюки внезапно намокают.

Из последних сил он пытается что-то выкрикнуть сквозь кляп, но тщетно.

Слова излишни. Всё понятно по одному лишь взгляду, наполненному отчаянной мольбой.

На лице До Тхи Чанг появляется наичистейшее отвращение:

— Когда-то давно я серьёзно к тебе относилась. Как женщина я понимала, что должна быть надёжной опорой, мотиватором и поддержкой своему партнёру. Поэтому упорно работала над собой, чтобы соответствовать своему классному — как я тогда наивно думала — кандидату в мужья. Но сейчас я вижу лишь трусливое и жалкое подобие человека, — её голос наполняется презрением. — В тебе нет абсолютно ничего, за что можно было бы уважать. Ты — пустое место.

— Тогда ответ очевиден, — отвечаю ей.

— Да. Избавиться от него радикальным способом мне объективно легче, чем пытаться из животного сделать человека.

Она надевает солнцезащитные очки обратно.

Не оставив никаких конкретных инструкций, До Тхи Чанг выходит из душной каюты наверх. По металлической палубе катера раздаётся знакомый стук каблуков.

— Лян Вэй, я жду тебя здесь, на пирсе!

Я подхожу к сыну министра и заглядываю в его широко распахнутые глаза, наполненные страхом смерти.

— Вы знаете, что делать, — обращаюсь к психологу.