Лян Цзиньмэй, охваченная внезапным порывом отчаянной храбрости, бросается наперерез разъярённому мужу.

Не церемонясь ни секунды, он грубо отталкивает жену в сторону, та спиной ударяется о старый кухонный гарнитур.

Ихан мгновенно подскакивает с места

— Лучше уходи. Я сама с ним поговорю, — просит Лян Цзиньмэй.

Лян Дао стремительно оказывается возле них обеих и нависает грузной тушей.

В его налитых кровью глазах зловеще мелькает яркий огонь неконтролируемой жестокости.

— Вы находитесь в МОЁМ доме! — истошно вопит он. — Я здесь хозяин! И вы будете жить по МОИМ правилам!

Лян Дао угрожающе замахивается на ночь, но вместо ожидаемого отступления назад девушка хватает с плиты тяжёлую чугунную сковороду с остатками горячей еды и коротким движением выплёскивает содержимое в лицо отцу.

Кипящий жир и куски мяса обдают агрессора.

На весь дом звучит мужской крик.

Не успевает Лян Дао опомниться от внезапного шока, как та же самая сковорода на длинной ручке со всего размаха бьёт его по правому плечу.

Он рефлекторно делает несколько неровных шагов назад, пытаясь увернуться от следующего удара, но нетрезвые ноги предательски заплетаются одна за другую.

Не удержав равновесия, отец с тяжёлым грохотом падает на деревянный пол.

Ихан делает два быстрых шага вперёд и выставляет перед собой сковороду:

— Только попробуй, — с максимальной решительностью заявляет дочь, — и врежу уже по голове! Плевать, если останешься инвалидом! Уголовной ответственности для меня всё равно не будет: брат наймёт самого хорошего адвоката, мать — свидетель. А вот тебя мы посадим за домашнее насилие, угрозы и нападение на несовершеннолетнюю!

Лян Дао медленно поднимает голову вверх. Смотрит на дочь совершенно новым, непривычным для всей семьи взглядом. На его покрасневшем лице читается смесь искреннего удивления и внезапного… страха?

Впервые он получил физический отпор от женщины, нет, от ребёнка.

— Адвокат будет хорошим, — продолжает дочь, — а ты, считай, едва только чудом по амнистии вышел. Думай! Тебе жить!

Будь Лян Дао трезвый в этот момент — ещё бы попытался отобрать у неё сковороду силой и восстановить пошатнувшееся положение в иерархии семьи. Но сегодня он слишком много выпил. Крепкий рисовый самогон в крови замедляет его реакцию.

Координация нарушена. Зрение плывёт.

— И ты туда же⁈ — с возмущением кричит отец, с пола. — На родного отца смеешь руку поднимать⁈ Неблагодарная!

— Ты животное! — Ихан подступает ближе. — Отцом являешься только биологически! Мне даже смотреть в твою сторону противно!

— Ихан, прошу тебя, не надо! — Лян Цзиньмэй держится правой рукой за ребро. — Остановись. Хватит.

— Мама, ну ты же не справляешься. Ты же помнишь, о чём мы с тобой договаривались? Пока мы находимся за спиной добившегося успеха Лян Вэя, который нас материально обеспечивает, мы постепенно будем менять иерархию в семье и восстанавливать справедливость!

— Да, был такой разговор, но…

— Никаких «но»! Извини, мама, я сейчас скажу очень обидную для тебя вещь, но кто ещё тебе скажет. Ты свой язык и личное мнение втянула в одно место и живёшь бесхребетной амебой! Годами молчишь и терпишь, как партизан на допросе! Ты всю жизнь хочешь быть рабыней этому животному?

— Ихан, другого выбора сейчас нет, —мать опускает глаза. — Нам нужно дождаться весны.

— Хочешь, чтобы и твоя единственная дочь стала такой же покорной? — не унимается Лян Ихан. — Можешь сколько угодно продолжать пресмыкаться перед ним, но я не буду. Всё! Его власть в этом доме кончилась!

Лян Дао хватается за край стола и с большим трудом пытается подняться на ноги:

— Этот урод неблагодарный тебе все мозги промыл? Сидит себе в столице в тепле! Да с чего ты вообще решила, что ему есть до тебя дело⁈

Ихан размахивается и ещё раз бьёт отца сковородой, по второму плечу.

Не успев встать, Лян Дао снова падает:

— Ах ты ж тварь! — сквозь стиснутые зубы.

— Ихан, успокойся! Ты можешь его покалечить! — в голосе Лян Цзиньмэй слышится испуг.

Дочь поворачивается к ней:

— Если понадобится нас защитить, жалеть я его точно не буду! И в тюрьму за законную самооборону меня не посадят. Даже если убью его, с хорошим адвокатом от брата максимум дадут условный! А тебе штраф выпишут за ненадлежащее воспитание несовершеннолетней — и всё! Мама, С ДЕНЬГАМИ ЛЯН ВЭЯ НЕ СТРАШНО! Адвокат будет из столицы, он у нас всех в суде размажет!

— Ещё попробуй докажи в суде, что это была самооборона, а не нападение на отца! — с вызовом огрызается Лян Дао.

— Все соседи в деревне знают, что ты — законченный алкоголик, — парирует Лян Ихан. — И что ты регулярно нас избиваешь. Годами. Просто молчат, но в суде под присягой заговорят. Поверь, свидетели найдутся.

— За меня председатель лично поручится!

Лян Ихан при этих словах торжествующе ухмыляется.

Забавно слышать, как отец наивно полагается на человека, которому на самом деле на него абсолютно наплевать.

— Правда? А брат говорит, в районном суде разбираться будут добросовестно — там наш председатель на судью повлиять не сможет. Да и не будет он своей репутацией рисковать ради какого-то алкоголика, смотри правде в глаза. Мама, ты ему сама скажешь или мне озвучить?

Лян Цзиньмэй что-то невнятно мямлит и опускает глаза в пол. Страх сковывал её горло, мешая рассказать мужу о дальнейших планах.

— Хорошо, тогда я сама скажу, — перехватывает инициативу дочь. — Можешь больше не шантажировать нас своим вонючим сараем с туалетом на улице. Я с тобой, алкашом, жить не хочу и не буду: Лян Вэй прислал достаточно денег, мы с мамой весной купим участок и построим новый дом с водопроводом, газом и канализацией! Тебя с собой не берём, ты не едешь. Остаёшься здесь.

Лян Дао, услышав это, начинает медленно отползать от вооружённой сковородой Ихан, но мириться с её наглой попыткой семейного переворота он и не думает:

— Тебе бы законы изучить для начала! — Лян Дао поднимается на четвереньки. — Деньги, может, я забрать у вас и не смогу, но в таком случае мы будем делить всё совместно нажитое имущество в суде, включая ваш новый дом! По закону я буду иметь на него право. Есть ещё в Китае Коммунистическая Партия и священные права трудящихся! Закон на моей стороне!

— Ха-ха-ха! Папенька, а ты за новостями следишь? В ноябре приняли новый закон — теперь всё имущество, нажитое в браке, делится строго пропорционально реальному вкладу каждого супруга. Сколько ты денег вложишь в строительство? А? Не слышу! Вот сколько вложишь, столько и получишь при разделе. Алкоголик тупой…

— Что ты несёшь⁈

— Если бы ты не ушёл в запой после возвращения из тюрьмы, то знал бы об изменениях в законодательстве твоей уважаемой Коммунистической партии!

— Не могли они принять такой закон! — Лян Дао нервничает. — Бред какой-то! Государство никогда не оставит честного гражданина и труженика в беде! Справедливость восторжествует!

— Забудь. Лян Вэй назначил маму единственным распорядителем всех присланных денег. Юридически они считаются её личным доходом. Так что ты вычеркнут из прав собственности на будущий дом — тебя там и близко нет. Максимум что сможешь — стоять под нашим забором и свистеть. Это тебе нужно законы изучать.

Лян Дао с большим трудом поднимается на ноги.

Пошатываясь, садится на ближайший стул и достаёт из кармана потёртых брюк дешёвый смартфон.

Дрожащими пальцами вводит поисковый запрос про недавние изменения в семейном законодательстве в браузере.

Через несколько минут чтения он медленно поднимает озлоблённый, полный ненависти взгляд на жену:

— Змея, ты всё знала! Вот твоя благодарность за все эти годы⁈ Ты целых двадцать лет прожила в моём доме! А как появились деньги, сразу же сбегаешь, словно трусливая крыса с тонущего корабля⁈ Я для тебя столько сделал! Тварь неблагодарная!

От незаслуженных оскорблений в голове у Лян Цзиньмэй словно что-то резко щёлкает.

Она отдала этому человеку половину своей жизни. Лучшие молодые годы, здоровье, силы. И вот его ответная благодарность.

Он ни единого раза за все годы не поблагодарил её за порядок в доме, за вкусную еду на столе, за постиранную одежду.

Она взвалила на себя все обязанности, как мужские, так и желание, полностью отказавшись от своих желаний. И ради чего всё это было?

— Будет непросто, но я с тобой разведусь, — глаза жены впервые за долгие годы полны решительности. — Прежде чем обвинять других в неблагодарности, посмотри на себя. Ты живёшь в уюте, который тебе создают другие. По факту я тебя содержу. Ты ешь за счёт сына, которого я вырастила! Всё, с меня хватит.

— Перевожу на простой язык, — подхватывает дочь. — Будет сложно развестись, но с деньгами Лян Вэя возможно ВСЁ. Тебе придётся, папа, очень многое для себя открыть и узнать в плане бесправия крестьянской сошки из провинции, у которой нет ни денег на адвоката, ни ресурсов на взятки нужным людям. Когда у противной стороны это всё есть.

— Я поговорю с председателем, он уважаемый человек! Скажет кому надо, что у меня жена из ума выжила! Да я вообще признаю её недееспособной! — глаза отца загораются внезапной идеей. — И тогда я всеми деньгами смогу законно распоряжаться!

Лицо Лян Ихан при этих словах мрачнеет.

Она не хочет говорить то, что собирается, но другого выхода нет. Отец не понимает иначе.

— Председатель тебе не поможет, — жёстко припечатывает она. — Кстати, надо самой сходить, ему сказать, чтоб не дёргался, в случае чего… Ты знаешь, что его дочь беременна и сейчас находится в Пекине?

— Знаю, конечно! Мы за это сегодня и выпивали. Только она здесь причём?

— Я схожу к нему и предупрежу, что если вдруг в адрес мамы начнутся хоть малейшие движения с его стороны, то я дойду до партийной комиссии и подниму вопрос о моральном-нравственном облике его семьи.

— Ха! И что ты скажешь? Беременность вне брака законом теперь запрещена, что ли?

— Как же мало ты знаешь о своей так горячо любимой Коммунистической Партии, папа, — презрительно качает головой дочь. — У них есть свои внутренние моральные требования, достаточно жёсткие и строгие. Внутри их закрытой системы эти требования имеют ранг закона. Нарушишь — вылетишь с должности.

— Её беременность — это не его ответственность! Она сама ноги раздвигала!

— Допустим. А вот как эту стандартную ситуацию видит партийная дисциплинарная комиссия: у него дочь — мать-одиночка, которую он выгнал из родительского дома. Мужа у неё нет и не предвидится, финансово отец никак ей не помогает, даже не общается с ней.

— Она сама не горит желанием с ним общаться! Что он с этим сделает⁈

— Дочь нашего председателя слоняется по подругам, вынуждена занимать деньги у Лян Вэя. Скажи, а это его ответственность? — продолжает Ихан. — Если я подниму вопрос под таким углом, как долго твой друг-председатель в своём тёплом кресле усидит? Особенно если эту историю красочно рассказать широкой общественности — соцсети нынче и не такое позволяют?

— Что ты несёшь, дура малолетняя! Кому расскажешь? Старикам нашим, которые целыми днями в маджонг играют? Соседям нашим? Пусть знают, и что с того? Председатель им всем быстро рты позакрывает!

Лян Ихан свободной рукой достаёт из кармана джинсов смартфон. Открывает приложение с личным блогом и протягивает экран отцу в лицо:

— Только за эту неделю у меня прибавилось шесть тысяч новых подписчиков — оказывается, когда у тебя появляются деньги, ты как по волшебству начинаешь всем нравиться.

— Да он!..

— Лян Вэй присылает мне на карманные расходы больше, чем ты в лучший свой месяц когда-либо зарабатывал, папа. В ЖИЗНИ. Благодаря брату у меня выросло влияние в интернете — аудитория, охваты, просмотры. Как думаешь, если я подниму вопрос брошенной на произвол судьбы в Пекине беременной дочери, вчерашней школьницы — какая тебе благодарность от председателя прилетит?

Лян Дао отчаянным движением пытается вырвать смартфон из рук ребёнка, но промахивается.

— Если ты хочешь закрыть мне рот, тебе придётся меня убить, — предупреждает дочь, делая шаг в сторону. — Хотела сказать, «папа!» — но язык не поворачивается. И только посмей поднять на меня руку ещё раз — сядешь повторно. Ты же давно в тюрьме не сидел? Уже соскучился по четырём стенам с охраной? Тебя туда вернуть⁈

Лян Дао тяжело опускается на стул.

Его взгляд полон ненависти и страхом одновременно.