Руднев с Белецким обменялись напряжёнными взглядами. Опросина встала и слегка побледнела.

– Что значит «нигде не можете найти»? – спросила она натянуто.

– Совсем нигде, мадам! Я всю школу обежала. Даже в лазарет зашла. И Никифора отправила посмотреть в саду. Там тоже нет!

– Где его видели в последний раз? – вмешался Руднев.

– В зале, на репетиции, – ответила воспитательница, и Юлия Павловна кивком головы подтвердила её слова. – Он там фейерверк запускал.

– Фейерверк? В зале?

– Дмитрий Николаевич, мы ожидаем августейшую чету на Рождество и готовим праздник, – объяснила директриса. – В числе прочего, девочки исполняют фрагмент балета Щелкунчик. Тарануха отвечает за световые и прочие эффекты.

– Пойдемте, – велел Руднев.

Они пришли в большой актовый зал Голицынского дворца. После репетиции здесь еще ничего не успели убрать. Вдоль стен и по центру стояли ряды стульев, за сверкающим роялем громоздились хоровые станки, а в торце зала между колоннадой высились декорации, изображающие замок мышиного короля с башенками в виде головок сыра, флагами, похожими на крысиные хвосты, и гербом в виде злорадной коронованной крысы на воротах.

– Вот здесь коморка Алексея Алексеевича, – пояснила воспитательница, и толкнула дверцу примостившегося сбоку за колонной беленого домика из папье-маше без крыши и с прорезями в стенах.

В коморке было не развернуться из-за нагромождения всевозможных ламп, зеркал и каких-то рычагов, от которых к потолку тянулись верёвки.

– Наши постановки всегда отличаются особой красочностью, – не к месту похвасталась Юлия Павловна.

Руднев пропустил её замечание мимо ушей.

– Вы проигрывали Щелкунчика непосредственно перед самым окончанием репетиции, – спросил он.

– Да, вторую картину, сцену сражения, – ответила директриса. – В конце Алексей Алексеевич как раз запускал фейерверк. Не настоящий, конечно! Из блестящего конфетти.

Руднев прошёлся вдоль декорации, потом внезапно шагнул к воротам мышиного замка и резким движением распахнул их.

На полу, привалясь спиной к деревянной опоре, сидел мёртвый учитель физики. Горло его было перерезано, и весь он был залит кровью. На сверкающем паркете вокруг убитого тоже расплывалась огромная кровавая лужа, по стенам темнели кровавые брызги. Но самым чудовищным было не изобилие крови, а то, что изо рта Алексея Алексеевича был вытянут язык и приколот к груди его же собственной булавкой для галстука, которую он носил на старомодный манер.

Дмитрий Николаевич несколько секунд в немом ужасе созерцал эту жуткую композицию, а потом как стоял, так и упал, словно выпущенная из рук марионетка.

Очнулся Руднев от резкого запаха нашатыря. Он открыл глаза и увидел перед собой Юлию Павловну, державшую у его носа флакон с нюхательной солью. За её плечом маячило встревоженное лицо Белецкого. Дмитрий Николаевич дернул головой и попытался подняться, но Опросина его удержала.

– Лежите, – приказала она, убрала флакон и мягкими теплыми пальцами ощупала ему затылок.

– Шишки нет, – констатировала директриса, обращаясь к Белецкому. – Похоже, ударился он несильно, но всё-таки последите за ним… Думаю, Фридрих Карлович, дальше вы и сами справитесь. У меня сейчас есть дела посерьезнее суеты с обмороком.

Юлия Павловна удалилась.

Руднев оглянулся и понял, что лежит на банкетке в рекреации перед актовым залом.

– Как вы себя чувствуете, Дмитрий Николаевич? – спросил Белецкий, помогая Рудневу сесть.

– Как дурак, – признался тот, застёгивая воротник и поправляя распущенный галстук.

– Будет вам! – утешил его Белецкий. – Зрелище действительно страшное! Слава Богу, воспитательница ничего не увидела. А что до Опросиной, то у этой женщины стальные нервы! Если бы мы с вами всё это время не находились вместе с ней, я бы счёл, что это её рук дело.

– Нужно вызвать полицию и Ярцеву сообщить. И никого сюда не пускать…

– Не беспокойтесь, Дмитрий Николаевич. Вход в это крыло перекрыт. Директриса уже велела вызвать полицию. А Ярцев никуда не денется, тем более, я уверен, полицейские ему сообщат… Вы могли бы мне объяснить, с чего вдруг решили открыть ворота?

– Крыса, – лаконично ответил Руднев.

Белецкий посмотрел на Дмитрия Николаевича с тревогой.

– Боюсь, вы всё-таки ударились головой сильнее, чем я думал.

– Да нет же! – отмахнулся Руднев и продекламировал: – «How now? a rat? Dead for a ducat, dead!»8

– Хотите сказать, крыса на картонном замке мышиного короля навела вас на мысль о Шекспировском Полонии, и вы предположили, что там убитый?

– Да.

Белецкий только покачал головой. Он не уставал удивляться причудливости ассоциативных умозаключений, свойственных Дмитрию Николаевичу.

Руднев между тем поднялся на ноги.

– Белецкий, нужно немедленно проверить помывочные. Убийца должен был сильно в крови перепачкаться. Такое платком не ототрешь! Идём скорее!

Они поспешили в жилое крыло.

Там царила суета. Взволнованные воспитатели, не понимающие, что такое весь день происходит в благообразной Аничкиной иколе, разводили не менее встревоженных воспитанниц по дортуарам.

Перед дверями помывочной Руднев с Белецким остановились и прислушались, но стены и двери Голицынского дворца были слишком толстыми, чтобы через них можно было хоть что-то услышать.

Стараясь двигаться беззвучно, они скользнули в полутемное помещение, пропахшее застоялой водой, влажной извёсткой и дешёвым мылом.

Помывочная Аничкиной иколе представляла собой вытянутую комнату с низким потолком, потемневшим дощатым полом и узкими, замазанными белой краской окнами. БОльшая часть пространства была заставлена длинными деревянными скамьями, на которых стояли медные тазы. В углу громоздилась купель с присоединённым к ней массивным бронзовым краном. В дальнем конце помывочной располагались три душевые, отгороженные от остального помещения хлипкими ширмами, щедро украшенными пятнами плесени.

В помывочной было тихо и пусто, но подле купели пол был мокрым и валялась какая-то тряпка.

Руднев поднял её. Это была длинная театральная мантия из тёмно-синего бархата, расшитая серебряными звездами. Дмитрий Николаевич провёл по ней левой рукой и молча показал Белецкому перепачканную кровью ладонь.

– Опоздали? – одними губами спросил Белецкий.

Руднев пожал плечами и кивнул в сторону душевых, одна из которых была закрыта. В этот самый момент из-за ширмы раздался звук, похожий на прерывистый вздох или всхлипывание.

Белецкий взял стоящую в углу швабру на грубой палке. При всей нелепости этого оружия в его умелых руках оно вполне могло оказаться смертоносным.

Неслышимыми шагами, словно два призрака, они подошли к ширме. Белецкий напряженно застыл, держа палку в замахе на изготовке, а Руднев молниеносным движением распахнул фанерную дверцу.

– Heilige Mutter! (нем. Матерь божья!) – выдохнул Белецкий, отшвыривая швабру.

Забившись в угол, сжавшись в комочек и трепеща всем телом, на полу душевой сидела Варвара Оболенская. Широко распахнутые глаза девушки были наполнены неописуемым ужасом, по мертвенно бледным щекам беззвучно текли слезы, губы тряслись. Фартук и платье Оболенской были замараны кровавыми пятнами. Одну руку она выставила перед собой, словно защищаясь от удара, а во второй сжимала окровавленный садовый нож с серповидным лезвием.

Варвара издала краткий хриплый вопль.

– Тише-тише! Всё хорошо! – Руднев осторожно склонился к девушке и забрал из её дрожащей руки нож. – Уже всё хорошо! Не бойся!

С уст Оболенской сорвалось рыдание, она начала задыхаться.

– Белецкий, окно открой! – Дмитрий Николаевич подхватил Варвару на руки и перенёс к окну, которое тем временем распахнул Белецкий, едва не высадив перекосившуюся раму.

– Варя..! Варя, слушай меня! – Руднев хлестнул Оболенскую по щеке. – Варя! Вдохни..! Вот так! Не бойся ничего! Просто дыши! Смотри на меня и дыши..!

Продолжая говорить, Дмитрий Николаевич удерживал дрожащую и судорожно всхлипывающую девушку за плечи. Постепенно дыхание её стало выравниваться, и она обмякла на его руках.

– Белецкий, неси её в лазарет и не отходи от неё ни на шаг!

Белецкий скинул пиджак и укутал в него Варвару.

– Что мне там сказать?

– Ничего! Пока я с ней не переговорю, ничего! И проследи, чтобы платье и туфли оставили, как есть.

Когда Белецкий с Оболенской на руках скрылся за дверью, Руднев вернулся к душевым. Он поднял нож. Это было острое орудие для обрезки сучьев, которым вполне можно было рассечь горло не то, что человеку, но и лошади.

Дмитрий Николаевич осмотрел дверцу душевой, стены и пол. Прошёлся от душевой до купели, а потом до двери, которая распахнулась, едва он потянулся к ручке.

В помывочную стремительно вошла Юлия Павловна.

– Что случилось?! Я встретила Фридриха Карловича. Он ничего не объяснил! Сказал, что вы здесь. Боже мой, Дмитрий Николаевич, что происходит? Что с Оболенской?!

Руднев сухо изложил факты.

– Вы же не думаете, что девочка убила Тарануху? – голос Опросиной звенел, словно перетянутая струна, но в остальном она продолжала держаться безупречно. – Не думаете?! Это же невозможно! Ей шестнадцать лет!

– Я застрелил человека в семнадцать, – ответил Руднев. – Дело не в возрасте, Юлия Павловна, а в обстоятельствах. Но Оболенская действительно не убивала Алексея Алексеевича. Об этом свидетельствуют улики.

– Какие улики?! Господи! – воскликнула директриса, всплеснув руками, и Руднев понял, что её душевная стойкость дала трещину.

– Юлия Павловна, – мягко сказал он. – Дайте себе передышку! Вам ещё понадобятся силы. Присядьте на минуту, я вам всё объясню, а потом мы вместе пойдём встречать полицию и беседовать с Оболенской.

С Юлией Павловной уже давно никто не позволял себе так говорить, и потому слова Руднева возымели эффект. Прижав одну руку к груди, а второй прикрыв глаза, она устало села на скамейку.

– Боже мой, Дмитрий Николаевич! Я никогда не думала, что в моей школе может происходить подобное! – прошептала она, а после подняла глаза на Руднева и спросила. – Почему вы уверены в невиновности Оболенской? О каких уликах вы говорите?

– Все дело в следах, – объяснил Дмитрий Николаевич. – Видите, сколько воды возле купели? Места сухого нет. Убийца наплескал, пока мыл руки и пытался отстирать мантию. Он надел её, чтобы защитить одежду от брызг крови, зная, очевидно, что при таком убийстве их будет очень много. Если бы Оболенская была у купели, то проходя к душевой, где мы её нашли, она бы обязательно оставила на полу влажные следы, но их нет, как вы сами можете видеть. Зато влажные следы ведут от купели к двери. Значит, убийца вышел из помывочной раньше, чем мы с Белецким сюда пришли.

– Чьи следы?

– Увы, этого я не знаю! На рыхлых досках они сразу теряют форму. Даже размер ноги определить невозможно.

– А как у Оболенской оказался в руках нож?

– Тоже не знаю.

– Дмитрий Николаевич! – от страшного предположения у Опросиной сорвался голос. – Ведь девочка могла быть здесь одновременно с убийцей! Заметь он её, он бы наверняка…

– Главное, что этого не произошло, – резко оборвал директрису Руднев. – Но вы правы, возможно, она пряталась в душевой, пока убийца смывал кровь, а, значит, Оболенская могла его видеть.

В дверь помывочной постучали. Вошла одна из воспитательниц и сообщила:

– Мадам, полиция приехала.

Руднев велел прислать к помывочной полицейского для охраны, и, когда тот явился, вместе с Опросиной прошёл к дознавателям. Эта была та же бригада во главе с кислолицым сыскным надзирателем, что покинула берег дальнего пруда чуть более часа назад.

Дмитрий Николаевич ввёл сыщика в курс дела, спросил, проинформирован ли Ярцев, и получил положительный ответ.

На счёт Варвары Оболенской Руднев непререкаемым тоном заявил, что говорить с ней будет сам, и без особого распоряжения Алексея Петровича не позволит приблизиться к ней никому из дознавателей. Сыскного надзирателя такое решение вопроса, кажется, только порадовало, поскольку он не имел ни малейшего представления, как допрашивать шестнадцатилетнюю графскую дочь.

Варвара Оболенская, невероятно схожая со своей младшей сестрой, только ещё более светловолосая, лежала на узкой больничной койке, съежившись калачиком и поворотившись к стене. Подле её постели сидел седовласый врач в золотом пенсне, в изножье стояла медсестра. Тут же был и Белецкий. Неподвижный и безмолвный, словно статуя, он, скрестив руки на груди, примостился на краешке подоконника. В палате пахло чистотой и валерианой.

Руднев заглянул в палату и жестом попросил доктора выйти.

– Как она? – спросил Дмитрий Николаевич.

– Она в сильном душевном потрясении. Я дал ей успокоительного, но пока состояние её крайне подавленное, – ответил почтенный эскулап.

– Мне нужно с ней переговорить.

– Это недопустимо! Её нельзя сейчас волновать!

– Доктор, я всё понимаю, но это вопрос жизни и смерти! Поверьте, я не преувеличиваю!

– Я не уверен, что она сможет вам отвечать!

– Это уж моя забота! Я прошу вас, доктор, вместе с сестрой покиньте палату. С девочкой останемся только мы с Юлией Павловной и Фридрих Карлович.

Доктор что-то недовольно проворчал себе под нос, но подчинился.

– Прошу вас, недолго и максимально деликатно, – сказал он Дмитрию Николаевичу напоследок. – Я буду здесь. Зовите меня, если потребуется помощь.

Войдя в палату, Опросина склонилась над девушкой и ласково погладила её по плечу.

– Варечка, девочка моя! – заговорила Юлия Павловна мягким заботливым голосом, которого и совсем нельзя было ожидать от этой холодной стальной женщины. – Варя, я знаю, что ты напугана, но теперь тебе уже нечего бояться… Повернись ко мне, деточка, посмотри на меня. Вот так! Здесь только я, Дмитрий Николаевич и Фридрих Карлович. Дмитрий Николаевич задаст тебе несколько вопросов. Отвечай всё как есть и ничего не бойся.

Директриса отошла, уступая Рудневу место у постели Оболенской. Тот пододвинул стул поближе, сел и взял девушку за руку.

– Варвара Станиславовна, – ровно произнёс он, сосредоточено глядя девушке в глаза. – Я знаю, что отвечать на мои вопросы вам будет непросто, но прошу вас собраться с мужеством. Что бы там не произошло, обещаю, что не дам вас в обиду и смогу защитить. Вы мне верите?

– Да, – едва слышно ответила Варвара.

– Вот и отлично! Я тоже вам верю. Варвара Станиславовна… Скажите, вы нашли нож в помывочной?

Девушка задрожала и прошептала.

– Нет.

– В актовом зале?

Варвара кивнула и глаза её наполнились давешним ужасом. Дмитрий Николаевич крепче сжал её руку.

– Рядом с убитым?

Девушка кинулась к Рудневу и, уткнувшись ему в грудь, разрыдалась.

Он обнял её, погладил по спине, словно малого ребенка, и, когда слёзы поутихли, отстранил Варвару от себя и продолжил расспрашивать.

– Варвара Станиславовна, как вы оказались в помывочной?

– Не помню, – сквозь всхлипывания ответила девушка. – Я хотела смыть кровь…

– Вы там кого-то видели?

– Нет! – ответ Оболенской был слишком уж поспешным.

– Варвара Станиславовна, кого вы там видели? – голос Руднева сделался более настойчивым.

Девушка замотала головой.

– Я не знаю! Не знаю! – выкрикнула она. – Я не видела! Я испугалась и спряталась! А потом вы меня нашли!

Руднев снова стиснул Варварину руку.

– Вы очень смелая девушка, Варвара Станиславовна. Вы абсолютно правильно сделали, что спрятались… А теперь скажите мне, как вы оказались в актовом зале после репетиции? Зачем вы туда пошли?

На бледных щеках Оболенской вспыхнул яркий румянец. Девушка потупилась.

– Варвара Станиславовна, мы же договорились, что верим друг другу, – напомнил Руднев. – Расскажите всё, как было. Это очень важно.

Варвара продолжала молчать.

– Ваш визит в актовый зал имел отношение к этому? – Дмитрий Николаевич вынул из кармана записку с шантажом и положил перед Оболенской, та в ужасе отпрянула, будто на одеяле у неё оказалась змея.

– Это совсем не то, что вы подумали! – вскрикнула девушка. – Это не я! Не я писала! То есть я, но…

Варвара снова разрыдалась.

Белецкий оторвался от подоконника, налил стакан воды и передал Дмитрию Николаевичу.

– Варвара Станиславовна, я вообще ничего не думаю про эту записку, а лишь надеюсь, что вы мне всё объясните… Вот, выпейте! И расскажите мне, что произошло, – Руднев заставил Варвару сделать несколько глотков.

Девушка немного успокоилась и заговорила, сперва неуверенно, но постепенно речь её стала торопливой и сбивчивой.

– Это месяц назад началось. Совершенно случайно! Мы тогда готовились к осеннему балу… Репетировали… Алексей Алексеевич… – губы у Оболенской задрожали.

– Варвара Станиславовна, что произошло, когда вы бал репетировали? – одёрнул её Дмитрий Николаевич, не позволив опять удариться в слёзы.

– Там на балу под Чайковского Алексей Алексеевич листья и лепестки должен был сыпать с потолка. Мы для него в саду эти самые лепестки и собирали… И была моя очередь нести ему корзину… Я, когда зашла… Ну, к нему, в каморку… Где у него все эти механизмы и свет… В общем, его там не оказалось… Я поставила корзину и хотела уходить, но тут заметила… Там на стене было углём написано…

Девочка запнулась.

– Что было написано?

– Я точно не помню, – замялась Варвара.

– А не точно? – продолжал настаивать Дмитрий Николаевич. – Варвара Станиславовна, припомните, пожалуйста, это важно!

– Дмитрий Николаевич, я думаю, это было… Было мерзостью! – прошептала Варвара.

– Шантажом, вы имеете в виду? – уточнил Руднев.

– Да…

– Кто кого шантажировал, как вы подумали?

– Не знаю. Там было написано что-то вроде: «Мне известно, что это были вы. Чем вы готовы заплатить за моё молчание?».

– Вы узнали почерк?

– Нет, там было написано печатными буквами.

– Понятно. Что было дальше?

– Дальше в каморку зашла Олька, моя сестра, и тоже увидела надпись.

– И?

– Мы поняли, что тут какая-то тайна! И решили, что будем следить!

– Как же вы стали следить?

– Кто-нибудь из нас двоих пробирался в каморку и, если видел новую надпись, списывал её и передавал другой. Так мы узнали, что надписи появляются раз или два в неделю. Мы надеялись подкараулить шантажиста и потом всё рассказать!

– Кому же вы собирались рассказать?

Варвара снова покраснела и покосилась на директрису.

– Юлии Павловне, – неуверенно ответила она, пряча глаза.

– Это похвально, – Дмитрий Николаевич сделал вид, что принял ответ девушки за чистую монету. – Кроме вас с сестрой, кто ещё участвовал в этом… расследовании?

– Никто! Мы с Олькой поклялись никому ничего не говорить! Даже на бумажке клятву написали, сожгли, а пепел смешали с чаем и выпили.

– Даже так? – подивился серьёзности подхода Дмитрий Николаевич. – А это послание вы когда обнаружили? – он указал на лежащий на одеяле листок.

– Третьего дня.

– И больше сообщений не было?

На девушку снова накатил ужас увиденного в актовом зале. Она закрыла лицо руками.

– Не знаю, – прошептала она. – Я как раз пришла проверить, а там…

– Вы пришли проверить каморку Таранухи?

– Да.

– А зачем в декорацию заглянули?

– Она была открыта.

– Это вы закрыли ворота?

– Да.

– Зачем?

– Было очень страшно! – девушка снова свернулась калачиком и уткнулась в подушку.

Дмитрий Николаевич подал Белецкому знак позвать доктора, и, когда тот появился, Руднев вместе с Опросиной и Белецким вышли из палаты.

– Юлия Павловна, необходимо оградить Оболенскую от любого общения. Никто не должен знать, что с ней произошло. Пусть все думают, что она заболела. Скажите, корь или скарлатина, что-нибудь заразное, чтобы её изоляция не вызывала подозрений. Предупредите доктора и медсестру. Белецкий, ты будь пока здесь. Я пришлю тебе на смену кого-нибудь из агентов Ярцева, чтобы он постоянно находился при ней под видом доктора.

– Дмитрий Николаевич, вы думаете, девочке что-то угрожает? – дрогнувшим голосом спросила Опросина.

– Она свидетель, даже если и не видела убийцу, в чём я не уверен. Слава Богу, сам убийца о ней, скорее всего, не знает. Иначе бы мы живой её не нашли. Но он может узнать, поэтому мы обеспечим ей охрану… Есть возможность отправить Варвару домой?

– Нет, – ответила Юлия Павловна. – Граф Оболенский служит консулом при Российском посольстве во Франции. До Рождества они с супругой будут находиться в Париже. Дмитрий Николаевич, а что делать с её сестрой Ольгой?

– Сейчас ничего. Лучше не привлекать к ней внимания, пока мы не знаем, что это за история с шантажом. В любом случае, Юлия Павловна, все дети должны постоянно быть на виду. Отмените у них личное время. Не позволяйте им быть без надзора. Мне не хотелось бы этого говорить, мадам, но в школе убийца, безжалостный и чрезвычайно жестокий.