Дмитрий Николаевич отправился к актовому залу, где, как выяснилось, его ожидал Ярцев.

– Дмитрий Николаевич, я пригласил вас, чтобы вы нашли одну ученицу, и, желательно, живой. А вы вместо этого в один день нашли двух убитых педагогов. Если всё так пойдёт и дальше, к завтрашнему вечеру пансион Святой Анны станет похож на «поле грозной сечи», – проворчал чиновник Особого отдела.

– Если всё так пойдет и дальше, нам с вами, Алексей Петрович, грош цена, – хмуро ответил Руднев. – Никто из нас не продвинулся в расследовании ни на шаг. События происходят вокруг нас сами собой, а мы только удивляться успеваем.

– Да уж! Достижениями хвастаться пока не приходится! – признал Ярцев. – Рассказывайте, что тут у вас случилось.

Дмитрий Николаевич рассказал все новости, начиная со свидетельств Беловой и найденной броши и заканчивая историей с Оболенской и шантажом.

Ярцев немедленно приказал направить в лазарет агента и собственнолично проверил коморку физика.

– Новых посланий нет, – сообщил он, возвращаясь к Рудневу. – Вы уверены, Дмитрий Николаевич, что девочка сказала вам правду?

– В отношении того, как они с сестрой нашли переписку шантажиста и как следили за ней, думаю, всё так и было. Но подозреваю, что Оболенская-младшая могла нарушить клятву молчания и поделиться тайной с подругами. На счёт конечной цели слежки Оболенская, скорее всего, слукавила. Никому бы они ничего не рассказали, а продолжили бы наслаждаться своим «маленьким» секретом. В этом их девчачьем карцере да такое развлечение!

– Может, оно и хорошо, что девочки не очень-то откровенничают со взрослыми, – заметил Ярцев. – Ещё не известно, кто бы оказался их confident (фр. доверенным лицом). Очевидно, что убийство учителя физики связано с этим самым шантажом, и надписи в его коморке были, и язык ему не случайно пришпилили. Тот, кто способен перерезать горло, а потом ещё и надругаться над трупом, не стал бы церемониться с двумя пигалицами.

– А вот с языком как раз всё совсем не очевидно, – возразил Руднев. – Такое можно было сделать либо от лютой ненависти, либо в назидание кому-то третьему, кто должен был это увидеть.

– А кто должен был увидеть? Найти труп мог кто угодно!

– И этот кто угодно мог бы всем рассказать. Таким образом послание дошло бы до адресата. Если это так, то мы хотя бы в малой степени поломали убийце игру. Девочка изолирована и никому ничего не расскажет. А кроме неё тело видели только Опросина, Белецкий и я. Обитателям школы будет объявлено, что Тарануха погиб в результате несчастного случая, а это значит, что акция устрашения, если она, конечно, планировалась, у убийцы сорвалась.

– Правильно ли я вас понял, Дмитрий Николаевич, что, в отличии от смерти Абашевой, это убийство вы считаете нужным выдать за случайность?

– Пока да. Списать его на постороннего невозможно, а тот факт, что по школе разгуливает убийца, вызовет панику.

– Что ж, действуйте, как считаете нужным, – согласился Ярцев и, помолчав, добавил: – Я со своей стороны проверю все связи Абашевой и Таранухи, если они не случайные свидетели похищения, а имеют к нему прямое отношение, мы, Бог даст, сможем выйти на след девочки.

Вечером, когда тело убиенного увезли и все следы страшного происшествия в актовом зале и в помывочной были стёрты, Юлия Павловна собрала в своём кабинете учителей и воспитателей. В своей обычной холодной и сдержанной манере она довела до сведения педагогов, что на Аничкину иколе разом обрушались три несчастья.

Во-первых, выяснилось, что бедняжка Раиса Тимуровна горько поплатилась за своё легкомыслие, и что, вероятнее всего, она стала жертвой авантюриста, не только обманувшего её, но и безжалостно убившего и спрятавшего тело на дне дальнего пруда. Тело несчастной было обнаружено, а по факту убийства проводится расследование.

Во-вторых, их замечательный коллега, талантливый и всеми обожаемый Алексей Алексеевич погиб в результате несчастного случая, произошедшего, когда тот трудился во благо любимой школы, создавая очередной свой необыкновенный механизм, призванный придать школьным праздникам неповторимую красочность. Сообщить эту печальную новость воспитанницам директриса собиралась утром следующего дня.

В-третьих, у одной из учениц, а именно у Варвары Оболенской, обнаружилась корь, и теперь школа находится под угрозой эпидемии. В связи с этим в пансионе вводятся строжайшие дисциплинарные меры. Девочки ни в коем случае не должны быть предоставлены сами себе, даже после отбоя. Среди воспитателей вводятся дополнительные дежурства, а учителя должны организовать для учениц внеурочные занятия.

Эти новости потрясли всех до одного. Педагоги долго охали и ахали, а некоторые даже всплакнули по погибшим, а после разошлись исполнять свой долг – оберегать воспитанниц от потрясений и нависшей над Аничкиной иколе заразы.

Покинув кабинет директрисы, Руднев с Белецким укрылись от лишних глаз в облюбованной ими беседке.

Сад Голицынского дворца уже потихоньку растворялся в сумерках. С прудов и Невы тянуло сыростью. А вечерняя прохлада напоминала о том, что осень скоро совсем уж вступит в свои права.

Пока ещё хватало света, Дмитрий Николаевич рисовал портреты участников событий и раскладывал перед собой. Обычно дома, в Москве, думая над делом, он имел привычку раскладывать такие пасьянсы, сидя на полу в своей мастерской, куда без особого разрешения входить было никому не дозволено. Чтобы хоть как-то поддержать привычную для Дмитрия Николаевича атмосферу тишины и одиночества, Белецкий сидел молча и неподвижно, неотрывно глядя на небо, успевшее за это время сменить оранжевый румянец на серебристую бледность, а после уж и вовсе начавшее кутаться в темно-лазурную шаль, кое-где украшенную искорками первых звёзд.

– Не складывается! – заявил наконец Руднев. – Чего-то очень важного я не вижу!

– Оно и не мудрено, – отозвался Белецкий. – Темно уж почти! Вы бы, Дмитрий Николаевич, заканчивали с рисунками. Глаза сломаете.

– Не выносим ты, Белецкий, иной раз! Я ж тебе серьёзно!

– И я серьёзно, Дмитрий Николаевич. Утро вечера мудренее.

– Это у кого как. Вот послушай и скажи, что думаешь.

– Извольте.

– Если шантаж связан с похищением, история началась не менее месяца назад. Почему так долго? При наличии соучастника в школе, похитить ребёнка труда не составляет. Никакого особого плана не нужно. Только риск разоблачения увеличивается.

– Может они ждали чего-то, не относящегося к школе? Каких-то событий. Приезда какого-то лица. Отплытия корабля. Да мало ли?

– Допустим. Похититель чего-то выжидает. В это время кто-то узнаёт про его планы и начинает его шантажировать. И злоумышленник, вместо того, чтобы сразу разделаться с шантажистом, ведется на шантаж.

– Это совсем просто, Дмитрий Николаевич! Он не хотел привлекать к школе внимание полиции, чтобы та не помешала его планам.

– В принципе, разумно… Как ты думаешь, шантажистом был Тарануха?

– Очень похоже, что так. Сложно допустить, что человек, промышляющий шантажом, убил свою жертву, да ещё таким изуверским способом. И потом этот язык! Наказание за болтливость.

– Мне не дает покоя мысль, что язык мог быть посланием кому-то ещё. Если так, то сколько же человек во всё это замешано?

– Я как раз думаю, что язык – никакое не послание, а что-то типа подписи или знака отличительного. Эти анархисты страсть как к театральным эффектам склонны… А как вы думаете, Абашева тоже имела отношение к шантажу? Брошка вполне могла быть платой за молчание.

– Не складывается, Белецкий. Будь Абашева шантажисткой или соучастником похищения, зачем бы она пришла к Беловой за объяснениями? С ней вообще вопросов много. Что искали в её комнате? Каковы обстоятельства её гибели?

– Дмитрий Николаевич, вы загнали меня в угол! Я мог бы выдвинуть десяток версий, но на каждую из них найдется столько же возражений.

– Бог с ними, с возражениями! Излагай свои версии.

Но Белецкий излагать версии не стал. Взглянув куда-то через плечо Дмитрию Николаевичу, он неожиданно заявил:

– Отложим до завтра. Я, пожалуй, пойду спать. Доброй ночи!

С этими словами он без всяких объяснений сгрёб рисунки Руднева и поспешно направился прочь из беседки.

Дмитрий Николаевич растеряно взглянул вслед другу и уж было собрался последовать за ним, но его остановил тихий мелодичный голос.

– Я вам не помешала, Дмитрий Николаевич?

Руднев обернулся. За его спиной подле беседки стояла Волжина.

– Что вы! Напротив, я очень рад вас видеть!

Руднев встал и подал Анастасии Аркадьевне руку, помогая подняться по стертым от времени ступеням.

– Такой ужасный день, – тихо проговорила Волжина, устало опускаясь на скамью.

Дмитрий Николаевич присел рядом.

– День и впрямь был страшным, но вам не следует на этом сосредотачиваться, Анастасия Аркадьевна. Нужно отвлечься, иначе такое сложно пережить.

– Отвлечься? Да как же тут отвлечешься?

– Давайте поговорим о чем-нибудь хорошем… Например, о литературе. Вот вы сейчас что читаете?

– Ивана Панаева. «Львы в провинции»… Вы удивлены, Дмитрий Николаевич?

– Немного. Не думал, что вы любите прозу в жанре социального реализма.

– А что читаете вы, Дмитрий Николаевич? Кретьена де Труа?

Руднев рассмеялся.

– Нет! Де Труа я прочёл в детстве. И зря вы думаете, что раз я приверженец романтического течения в живописи, то и серьёзной литературы не читаю. Я, например, очень люблю Достоевского.

– А я не люблю Достоевского. У него всё слишком мрачно и безнадежно…

– Ну, вот! Я вас снова расстроил! Болван эдакий!

– Вы тут ни при чём, Дмитрий Николаевич! Но не думать о произошедших несчастьях просто невозможно. А меня ещё и совесть мучает, – Волжина тяжело вздохнула и опустила глаза.

– Совесть? Отчего же она вас мучает?

– Я не любила ни Алексея Алексеевича, ни Раису Тимуровну… Нет! Не подумайте, зла я им не желала! Просто они были мне неприятны!

– Не казнитесь! Думаю, вы не одиноки в своих чувствах. Они были сложными людьми.

– Может, оно и так! Да только, как подумаю, что я им наговорила…! А с ними потом всё это…

– Что же вы такое могли им сказать?

– Что они жестокие и бессердечные… И что когда-нибудь Бог их за это накажет!

Волжина тихо заплакала. Руднев бережно взял её руки в свои.

– Анастасия Аркадьевна, уверен, у вас были причины сказать им это…

– Ещё какие! – встрепенулась Волжина, и слёзы её враз высохли. – Они просто издевались над девочками! Это из-за них Стефка ногу вывихнула!

Руднев насторожился и торопливо спросил:

– Расскажете, что произошло?

Волжина пристально взглянула на своего собеседника.

– Дмитрий Николаевич, – сказала она. – Вы как-то странно задали мне вопрос и ещё более странно смотрите на меня. Мне кажется, вам что-то известно, но вы это скрываете!

– Скрываю, – признался Руднев. – И не в праве вам открыться. Хотя смотрю я на вас странно совсем по другой причине, – Дмитрий Николаевич улыбнулся. – Вы мне очень нравитесь, Анастасия Аркадьевна. Впрочем, этот мой секрет, уверен, вы уже разгадали.

Даже не взирая на сгустившиеся сумерки, Руднев увидел, как зарделась Анастасия Аркадьевна.

– Что вы такое говорите? – совсем смущенно произнесла она.

– Правду. У меня очень плохо получается врать.

– Дмитрий Николаевич, да как же можно, когда такое… Не время сейчас об этом…!

– Может и не время, – Руднев склонился к рукам Опросиной, которые продолжал сжимать в своих, и поцеловал. – А вдруг у меня не будет больше возможности вам это сказать!

Анастасия Аркадьевна зачаровано смотрела на Дмитрия Николаевича, не находя, что ему ответить. Не менее минуты длилось между ними молчание. Наконец, Руднев прервал его:

– Анастасия Аркадьевна, расскажите мне, что там за история с девочками, Абашевой и Таранухой.

– Да… Конечно… – Волжина стряхнула с себя оцепенение. – Я при Раисе Тимуровне была младшим воспитателем. Честно говоря, она меня в грош не ставила, как, впрочем, и всех остальных… О! Я не хотела…! Теперь, когда она так ужасно погибла..!

– Анастасия Аркадьевна, не пытайтесь побороть свои чувства! Нет в них никакого греха! Искренность при любых обстоятельствах предпочтительнее лицемерия!

Пылкость слов Дмитрия Николаевича придала Волжиной уверенности.

– Так вот, – продолжала она. – Где-то за два-три дня до её исчезновения, она очень жестоко обошлась с Ненадович, младшей Оболенской и Апанией. Представляете, она…! – Волжина осеклась и снова вспыхнула.

– Что?

– Дмитрий Николаевич, это… Это было слишком унизительно!

– Что сделала Абашева?

– Ах, Дмитрий Николаевич..! Она выставила на всеобщее обозрение ящики с их нижним бельём, и девочки полдня простояли рядом с этими ящиками, сгорая от стыда.

– Боже мой! Бедные девочки! – ужаснулся Руднев. – За что их подвергли такому унижению?!

– Не имею понятия! Я не всегда знала, за что Раиса Тимуровна наказывает воспитанниц. Объяснять она мне не считала нужным.

– А сами девочки вам не рассказали? Мне показалось, они вам доверяют.

– Нет. Сами они не захотели делиться, а спрашивать я не стала. Не хотела их ещё больше смущать.

– А Тарануха тут при чём?

– Это произошло спустя день или два, как раз накануне исчезновения Раисы Тимуровны. Я вела девочек на прогулку и тут прибежал Алексей Алексеевич и начал кричать на этих троих, что они, дескать, рылись в его вещах. Он просто облик человеческий потерял! Девочки уверяли, что ничего такого не было. Они были очень напуганы. На шум явилась Раиса Тимуровна. Когда она поняла, что происходит, у неё такое лицо сделалось! Вы не представляете! Даже я испугалась! А с бедняжкой Стефкой истерика случилась. Она бежать кинулась, ну, и упала на лестнице … Тут-то я им всё и высказала…

Руднев некоторое время молчал, рассеянно глядя свозь Анастасию Аркадьевну, а потом спросил:

– А дальше что было?

– Да, собственно, ничего. Все засуетились вокруг мадмуазель Ненадович. За врачом послали. Выяснилось, что она вывихнула ногу…

– А что Тарануха и Абашева?

– Раиса Тимуровна увела Алексея Алексеевича. Они о чём-то долго говорили. Больше претензий Алексей Алексеевич девочкам не предъявлял. Я спросила Раису Тимуровну, выяснилось ли всё, а она сказала, что это не моё дело.

– Анастасия Аркадьевна, ещё один вопрос. Присутствовал ли кто-нибудь ещё при этой сцене, кроме вас, Абашевой и Таранухи?

– Да. Криков было столько, что многие сбежались.

– Кто именно?

– Не уверена, что вспомню всех, но там были сеньорита Беттина, Екатерина Владимировна, Марта Германовна, Сергей Григорьевич и Владиана Степановна… Дмитрий Николаевич, почему вы всё это спрашиваете? Что происходит?

Руднев помрачнел и не ответил.

– Позвольте, я провожу вас в дом, Анастасия Аркадьевна, – произнёс он, беря Волжину под руку. – Прохладно уже, да и стемнело.