Белову Дмитрий Николаевич нашёл в её комнате, такой же маленькой, безликой и аскетичной, как и все комнаты воспитателей и учителей Аничкиной иколе.

Анна Сергеевна, прямая и неподвижная, сидела подле окна и не отрывала от него невидящего взгляда. С её лица сошло обычное надменное выражение, сменившись какой-то тоскливой потерянностью и отрешенностью. Как это ни странно, скорбь делала эту женщину моложе и красивее.

– Простите, что беспокою вас, Анна Сергеевна, – произнес Руднев. – Знаю, как вам сейчас тяжело, но мне крайне важно задать вам несколько вопросов.

Белова оторвала взгляд от окна и повернулась к своему визитёру. Что-то в его лице убедило строгую инспектрису в том, что и он вправду был в состоянии понять её боль.

– Слушаю вас, Дмитрий Николаевич. Кто-то из девочек вас беспокоит?

– Мои вопросы не имеют отношения к педагогике, – Руднев без приглашения подвинул второй стул и сел напротив Беловой. – Я не в праве рассказать вам всего, Анна Сергеевна, но вы были абсолютно правы, когда задались вопросом, каким образом я и Фридрих Карлович оказались в числе учителей Аничкиной иколе. Мы здесь, чтобы расследовать злодейство, жертвой которого, по всей видимости, стала ваша подруга. Мне нужна ваша помощь, Анна Сергеевна, чтобы найти виновных и придать их справедливому суду. Вы готовы помочь мне разоблачить убийц Раисы Тимуровны?

Белова смотрела на Руднева растерянно, словно вовсе не понимая его слов, но постепенно смысл их дошёл до её затуманенного разумения. Дмитрий Николаевич терпеливо ждал.

– Кто вы, Дмитрий Николаевич? – спросила она наконец.

– Художник и частное лицо, сотрудничающее с официальными службами. Большего я вам сказать не могу. Вы готовы отвечать на мои вопросы?

– Спрашивайте.

– Мне сказали, что исчезновение Раисы Тимуровны было обнаружено вами утром. Расскажите подробнее, что произошло?

– Она не пришла на утренний сбор, и я пошла за ней в её комнату. Но её там не было. И личных вещей тоже не было.

– В комнате был беспорядок?

– Нет, все было, как всегда, аккуратно. Она была очень педантичной.

– Анна Сергеевна, постарайтесь вспомнить, возможно, вы всё-таки заметили что-то странное.

– Ничего!

– Не торопитесь отвечать! Воскресите в памяти свои впечатления. Вот вы зашли в комнату… Что вы там видите? Кровать… Шкаф… Стол…

– Кровать..! Кровать была не тронута, но на ней не было покрывала!

– Так! А ещё? Что было ещё необычного?

– Не знаю… Впрочем… Книги! Раечка всегда расставляла книги по высоте, а тут они стояли вперемешку… Больше ничего не помню!

– Вы уже вспомнили очень много важных фактов! – заверил Руднев. – Могу ли я осмотреть комнату Раисы Тимуровны, в частности книжную полку.

Белова покачала головой.

– В этом нет смысла. Там все убрано. Книги перенесены в библиотеку.

– Жаль… Скажите, когда вы увидели пустую комнату, что вы подумали?

– Я растерялась. А потом… – Белова запнулась.

– Анна Сергеевна, прошу вас быть со мной предельно откровенной. Всё, что не относится к делу, я клянусь сохранить в тайне.

Белова вскочила и заметалась по комнате. Руднев тоже встал.

– Ах, Дмитрий Николаевич! Я не знаю, что думать! – воскликнула инспектриса, в отчаянии ломая руки. – За пару дней до этого кошмарного происшествия мы с Раечкой сильно поссорились. Я решила, что она из-за этого и покинула школу. Тем более, она не оставила мне никакой записки..! А потом эта ужасная телеграмма!

– Из-за чего вы поссорились?

– Это был какой-то абсурд! Раечка заявилась ко мне абсолютно не в себе и потребовала, чтобы я ей всё рассказала!

– Что всё?

– В том-то и дело, что я не знаю! Она кричала, что если я ей не расскажу правды, она выяснит всё сама и тогда всем нам будет хуже.

– Кому вам всем?

– Не знаю! – голос Беловой сорвался на истерику.

– Сядьте! – велел ей Руднев.

От резкости его окрика Белова опомнилась и обессилено опустилась на стул. Через минуту к инспектрисе вернулось самообладание.

– Простите, Дмитрий Николаевич! – пробормотала она.

– Вы в состоянии ещё отвечать мне?

– Да, спрашивайте.

– Что было после того странного разговора? Вам удалось как-то объясниться с Раисой Тимуровной?

– Нет. Раечка стала меня избегать.

– У вас есть хоть какое-то предположение, что она имела в виду?

– Ни малейшего!

– А до этого разговора происходило что-нибудь необычное?

– Нет… Единственное… Она строго наказала трёх девочек и не объяснила мне, за что.

– Которых девочек?

– Оболенскую, Апанию и Ненадович.

Разговор был прерван деликатным стуком в дверь. Это оказался Белецкий, пришедший за Дмитрием Николаевичем.

– Ярцев уехал, – сообщил он, пока они шли к пруду. – Обещал, что к вечеру у вас будут все отчёты и фотографии. И ещё какое-то досье.

– На Миомира Тубича, – пояснил Руднев. – Что насчёт тела?

– Доктор сказал, что оно вполне могло пролежать в воде неделю. Карманы были набиты камнями, поэтому всплыло только сейчас. Предварительно, причиной смерти стал сильный удар по голове каким-то тупым предметом. У несчастной череп проломлен. Других ран при первичном осмотре обнаружено не было.

– Могла ли она получить такое ранение в результате несчастного случая?

– По мнению доктора, исключать этого нельзя, но рана расположена на темени. Если это был несчастный случай, то либо ей что-то упало на голову, либо она сама упала головой вниз. Во втором случае, при таком падении она непременно бы сломала шею, однако доктор этого пока не обнаружил. Должен вам сказать, Дмитрий Николаевич, что расположение раны странное и для злонамеренного удара. Даже с моего роста было бы тяжело ударить настолько сверху, не задев боковой части головы.

– Это значит, что убийца стоял выше неё. Например, такое могло произойти на лестнице.

– Если так, то убийство, скорее всего, произошло в доме. Берег, где вы её нашли, пологий. Мало вероятно, что убийца подкараулил жертву, сидя на дереве.

– Уверен, что в доме. Более того, убийца или соучастник убийства должен быть кем-то из персонала школы. Он знал, где комната Абашевой, и забрал оттуда её вещи, чтобы сымитировать побег. Думаю, если обыскать дно, найдется тюк из покрывала с её вещами. Белова сказала, что покрывала на кровати утром не было.

Руднев оказался прав. Прочесав баграми дно, жандармы вытащили потемневший от ила жаккардовый узел, в котором оказались женская одежда, бельё и туалетные принадлежности.

Преодолевая болезненную неловкость, которую он всегда испытывал от необходимости трогать личные вещи жертв и от которой не смог избавиться за все годы своей сыскной деятельности, Дмитрий Николаевич скрупулёзно перебрал и перетряс каждый предмет.

Очевидно Раиса Тимуровна Абашева вела крайне скромную жизнь и была совсем небогата. Бельё её было холщовым, чулки штопанными, а иных платьев, кроме форменных, в гардеробе воспитательницы не оказалось. Самыми дорогими вещицами были серебряное зеркальце и гребень, какие обычно старые тётушки дарят малолетним племянницам на именины. Видимо, это были единственные ценности Раисы Тимуровны, хранимые с детских лет.

Последним Руднев осматривал серое форменное платье, скомканное и перекрученное так, что Дмитрию Николаевичу пришлось повозиться, чтобы его расправить. Справившись наконец, он ощупал карманы и вынул из одного из них бархатный футляр для украшений, очевидно, сам по себе очень дорогой. Однако то, что лежало внутри, было куда дороже.

– Эка каки стекляшечки весёлые! – подивился помогавший Рудневу городовой.

– Совсем не стекляшечки, – отозвался Дмитрий Николаевич, разглядывая драгоценность.

Это была брошь в форме мальтийского креста в пол-ладони величиной, выложенная тринадцатью рубинами в обрамлении россыпи белых бриллиантов.

– Вряд ли это её, – заметил Белецкий. – Откуда такое сокровище у школьной воспитательницы?

– В принципе, это может быть фамильной реликвией или подарком, – предположил Руднев.

– Если бы у неё такие реликвии были, она бы не носила штопанное бельё. Да и если бы ей дарили подобные подарки, думаю, мы бы обнаружили среди вещей что-нибудь более kokett (нем. игривое).

– Презенты не только любовники дарят, – возразил Дмитрий Николаевич. – Но вот ни реликвии, ни подарки точно не хранят в карманах платьев.

– Тыг, ваше благородь, может мадаму, прости боженька её душу грешную, за эту цацку-то и порешили? – снова вмешался в разговор городовой.

– Нет. Тогда бы брошь забрали, – терпеливо объяснил Руднев и велел: – Сыскного надзирателя позовите.

Подошёл сыщик, неторопливый долговязый человек средних лет с умным, но каким-то кислым лицом.

– Внесите в опись улик, – приказал Дмитрий Николаевич, отдавая ему брошь, – а после сразу отправьте Ярцеву, приложив мою записку.

Руднев достал записную книжку, что-то торопливо написал, вырвал лист, сложил и отдал сыскному надзирателю.

Тот молча кивнул и удалился.

– Что вы написали Ярцеву? – поинтересовался Белецкий.

– Чтобы сверили брошь с каталогами и опросили ювелиров. Эта вещь уникальная. Можно найти того, кто её заказывал, продавал, покупал.

Белецкий задумался, а потом сказал:

– Если всё так, как вы говорите, Дмитрий Николаевич, то брошь не имеет отношения к убийце. Это же прямая улика! Знай он о ней, перевернул бы все вещи, но броши бы ни за что не оставил. Тем более, что не так уж она хитро спрятана.

– То-то и оно! Знай! А если он не знал? Кроме того, убийца действительно что-то искал в комнате. Вот только не думаю, что это была брошь, потому как искал он на книжной полке. Белова сказала, что книги были переставлены.

– Да, среди книг обычно ищут документы или письма… Хотя в книгах иногда делают тайники. Можно и брошку спрятать.

Через полчаса Руднев убедился, что более никаких улик ни на берегу, ни на дне пруда найти не удастся, и отпустил дознавателей и жандармов.

Пока они с Белецким возвращались в Голицынский дворец, Дмитрий Николаевич передал другу весь разговор с Беловой.

– Так что, Белецкий, – резюмировал Руднев. – Теперь у нас на руках сербы с их «Черной рукой» и бывшим женихом здешней учительницы, убитая Абашева со своим таинственными подозрениями и ещё более необъяснимой брошью, предположительная шантажистка из седьмого класса и две двенадцатилетние девочки со своими и вовсе непонятными секретами. Пока никакая картина не складывается! Либо нам катастрофически не хватает фактов. Либо мы пропускаем какую-то связь между этими фактами или персонажами.

– Вам любая связь подойдёт? – невозмутимо уточнил Белецкий.

– А что тебе известно?

– Да это и вам, Дмитрий Николаевич, известно, просто вы этого ни разу не упомянули, вот я и решил напомнить.

– Так о чём ты?

– Есть связь между семигодками и подругами Стефки. У Ольги Оболенской в седьмом классе учится сестра, Варвара Оболенская.

Дмитрий Николаевич долго не отвечал, рассеяно глядя свозь Белецкого.

– А, знаешь, возможно, дело было так, – сказал он наконец. – Подруги Стефки могли что-то знать про её похищение или про убийство Абашевой, которая, очевидно, имеет к похищению какое-то отношение. Ольга поделилась секретом с сестрой, а та сама или кто-то из её подруг, с кем уже она откровенничала, начал шантажировать преступника.

– Если шестнадцатилетняя девушка шантажирует убийцу или террористов, она в серьёзной опасности. Это чудо, что она до сих пор жива! – высказал опасение Белецкий.

– Ты прав. Во что бы то ни стало нужно добиться от девочек правды. А для начала выяснить, кто писал записку.

В здании школы было тихо, даже швейцара на входе не оказалось. Руднев с Белецким прошли к директрисе.

– Можно закончить репетицию? – спросила Опросина.

– Да, Юлия Павловна. Можете выпустить девочек. Но нам нужно с вами поговорить.

Директриса позвонила в звонок, и в кабинет вошла одна из старших воспитателей.

– Отправьте девочек по классам, пусть продолжат уроки. Фридриха Карловича и Дмитрия Николаевича на этот урок нужно кем-то заменить, решите сами.

Воспитательница почтительно присела и безмолвно удалилась.

– О чём вы хотели со мной говорить, господа?

Руднев кратко поведал о выводах, сделанных дознавателями, опустив историю с брошью, об откровениях Беловой, о записке, найденной Белецким, и своих наблюдениях за третьегодками.

– И что всё это может значить? – сдержанно спросила Юлия Павловна.

Было видно, что спокойствие дается ей с трудом, и, тем не менее, Руднев восхитился самообладанием этой женщины.

– К сожалению, я пока ничего определённого ответить вам не могу, – признался он. – Но я опасаюсь, что девочки могут иметь неосторожность шантажировать злодея. В этом случае они ходят по краю бездны.

– Вы хотите сказать, что вам нужно допросить воспитанниц?

– Я должен узнать правду, от этого, возможно, зависит их жизнь.

– А если вы ошибаетесь, господа?

– Насчёт шантажа мы точно не ошибаемся, – ответил Белецкий и положил на стол записку. – Юлия Павловна, вы знаете, чей это почерк?

– Это легко узнать, – директриса подошла к одному из своих шкафов. – Мы храним итоговые работы за каждый год учебы, пока ученицы не получают аттестат. Вот прошлогодние выпускные сочинения за шестой год.

Руднев быстро пролистал работы и, не сверяясь с запиской, выбрал одну из них.

– Эта, – сказал он, протягивая листок Опросиной.

Та сверила почерк. Сомнений быть не могло, выпускное сочинение и записка были написаны одной рукой. Рукой Варвары Оболенской.

– Но это ещё ничего не значит! – воскликнула Юлия Павловна. – Да, Оболенская кого-то шантажирует. Но с чего вы взяли, что это имеет отношение к исчезновению Стефки? Вам, наверное, сложно в это поверить, господа, но девочки иногда бывают очень жестоки по отношению друг к другу. Возможно, кто-то из них совершил или продолжает совершать что-то запретное, и Оболенская шантажирует нарушительницу порядка.

– Возможно, – согласился Руднев. – И, дай Бог, чтобы так оно и оказалось. Но что, если всё-таки девочка шантажирует убийцу или похитителя?

Директриса вернулась за свой стол.

– Не знаю, господа! Как вы себе представляете разговор с девочкой?

– Я предлагаю блеф, – почувствовав, что Опросина поддается, Дмитрий Николаевич повёл разговор настойчивее. – Скажем Оболенской, что одна из учениц обвиняет её в шантаже, что жертва нажаловалась родителям, а те, в свою очередь, написали жалобу вам и в попечительский совет, и что единственный для неё способ избежать серьёзных неприятностей – рассказать нам всю правду. Чтобы объяснить наше присутствие при разговоре, скажите, что мы – ставленники попечительского совета. Если Оболенская шантажирует кого-то из воспитанниц, она признается и получит отличный урок на всю жизнь. Если же дело серьёзней, мы поймём это по её реакции, и тогда, Юлия Павловна, деликатничать смысла уже не будет. Вы согласны?

Опросина собралась уж было ответить положительно, но её перебило внезапное появление давешней воспитательницы.

– Юлия Павловна! – возбужденно воскликнула она. – Алексей Алексеевич куда-то пропал. Я нигде не могу его найти! А у него урок!