Когда утром Руднев входил в Аничкину иколе, до начала уроков оставалось ещё минут сорок. В это время воспитанницы и учителя были в столовой на завтраке, все, кроме, как было известно Дмитрию Николаевичу, Сергея Григорьевича Аршинина, который предпочитал завтракать, как, впрочем, и обедать, и ужинать, в своей комнате в одиночестве. Руднев направился прямо к нему и, не спросив позволения и даже не соизволив постучать, вошёл в скромное убежище математика.

Горбун поднял на незваного гостя глаза, и в лице его сменилась целая гамма эмоций – удивление, возмущение, испуг, гнев – и, наконец, выражение его лица застыло в хмуром надменном вызове.

– Что вам нужно? – отрывисто спросил Аршинин.

– Могли бы поинтересоваться моим здоровьем, – заметил в ответ Руднев и без приглашения сел напротив Сергея Григорьевича.

– С чего я должен им интересоваться? – молодой человек сделался ещё более мрачным.

– С того, что, благодаря вам, я чуть шею себе на лестнице не сломал, и голова у меня до сих пор трещит после того, как вы по ней костылём приложили… Почему вы пытались убить меня, Сергей Григорьевич?

Дмитрий Николаевич задал вопрос таким нейтральным тоном, словно разговор шёл о погоде. В лице математика снова промелькнули и гнев, и испуг, и что-то ещё, сильное, глубокое, болезненное, и снова лицо его стало вызывающим и надменным.

– Что за вздор? – спросил он, будто выплёвывая слова.

– Вздор? Покушение можно считать вздором разве что по сравнению с убийством, – назидательно сказал Руднев, а после тон его переменился и сделался печальным. – Мне очень жаль вас, Сергей Григорьевич. Вы понимаете, что жизнь свою погубили? Как вы – калека – думаете вынести каторгу? Вы там и года не протянете! У вас же вся жизнь была впереди…

– Жизнь?! – вдруг воскликнул Аршинин с горьким отчаянием. – Это у меня-то жизнь?! Да мне таким и на свет рождаться не стоило!

– У каждого свой крест, – возразил Дмитрий Николаевич, и в голосе его уж более не слышалось сострадания. – Отчего вы, Аршинин, решили, что ваш тяжелее, чем у других? Вы калека? И что с того? У вас есть ясный и острый ум. Есть талант учителя. У вас есть сердце, способное страстно и преданно любить. Разве этого мало для того, чтобы жить?

– Вы не знаете, о чём говорите! – угрюмо пробормотал горбун.

– Я знаю, Аршинин, что будь вы хоть трижды калека, это не оправдывает вас как убийцу.

Математик задрожал, а потом истерично захохотал. Дмитрий Николаевич молча ожидал окончание припадка.

– Успокоились? – спросил он, когда смех оборвался. – Тогда выслушайте меня. То, что вы убили Тарануху, я знаю наверняка и смогу доказать. Это вопрос времени. Поэтому мне всё равно, признаетесь вы или станете отпираться. Хотя признание для вас во всех отношениях лучше, так как это учтётся при разбирательстве дела и в суде, и приговор для вас окажется мягче. Но это уж вы сами решайте, уговаривать я вас не стану. Мне нужно от вас другое. Я предполагаю, что вы, не ведая того, располагаете информацией, которая позволит раскрыть ещё одно преступление, не менее отвратительное, чем ваше. Вы сможете помочь мне изобличить преступников, если ответите на мои вопросы. Вы понимаете, что я вам говорю?

Сергей Григорьевич сделал какое-то нервное движение, не то сдерживая желание ударить Руднева, не то остановив в себе стремление вскочить и убежать.

– Вы… Вы невесть что говорите! Это… Это чудовищный вздор! – воскликнул он, вцепившись в край стола так, что побелели костяшки пальцев. – Хотите что-то доказывать, доказывайте! Только оставьте меня в покое! Мне не в чем каяться! Зла невинным я не причинял!

– Ошибаетесь! – резко ответил Руднев. – По крайней мере одному невинному созданию вы точно нанесли жуткую травму! Я говорю о шестнадцатилетней девочке, о Варваре Оболенской, которая обнаружила убитого Тарануху. Вы хоть на минуту можете себе представить, что она пережила? Или собственное несчастье так застит вам глаза, что вы не способны понять страдание другого человека?!

Глаза Аршинина наполнились ужасом и болью.

– Оболенская это видела? – спросил он упавшим голосом. – Этого не должно было произойти! Никого из детей не должно было быть в зале до самого утра! Его должны были найти взрослые!

– Уверен, что именно так вы всё и рассчитали. Но на свою беду девочка тайком пришла в зал, чтобы прочитать новые послания шантажиста.

Горбун закрыл лицо руками, просидел так несколько секунд, а потом убрал руки и яростно заговорил.

– Это не мое зло, а его! Его! Он шантажист! И, значит, Оболенская пострадала из-за него!

– «Он» – это Алексей Алексеевич? – спросил Руднев.

Аршинин не ответил.

– Сергей Григорьевич, вы думаете, что Тарануха – шантажист? Так? – наседал на математика Дмитрий Николаевич.

– Я не думаю! Я знаю! – с ненавистью в голосе ответил калека.

– Это Владиана Степановна вам так сказала?

– Да! – Сергея Григорьевича вдруг прорвало, и он заговорил пылко и быстро, аж задыхаясь. – Да, это она мне сказала! Она доверяет мне! А больше никому не доверяет! Потому что все вы осуждаете! Не знаете ничего, но осуждаете! Смеете осуждать! Будто все вы святые! А я не осуждаю! Я просто люблю! И ничего мне взамен не надобно! Достаточно того, что она позволяет себя любить! А он…! Он смел требовать взаимности! Требовать того, что от уличной девки получают! А она святая! Грешная, но святая! Потому, что честная! Потому что ничего и никого не побоялась! Мученичество приняла..!

– Уймитесь, Аршинин! – Дмитрий Николаевич перебил математика – Она? Он? Мученичество?.. Говорите вы толком! Что там между Владианой Степановной и Алексеем Алексеевичем было?

Сергей Григорьевич запнулся, придя в себя. Было видно, что в нём происходит какая-то нелёгкая душевная борьба.

– И скажу! – заявил он наконец. – Хоть и не ваше это дело, но вы же тут о преступлениях речь ведёте. Вот вам преступление..! Владиана Степановна, как вам, полагаю, известно, была примой Мариинской сцены, а потом сломала ногу и была вынуждена оставить своё призвание, – горбун горько усмехнулся. – Она и меня-то, наверное, смогла понять, оттого что по себе знает, каково оно быть калекой… Впрочем, это вас не касается… Так вот, ещё будучи балериной, она познакомилась… познакомилась с человеком несравненно выше себя по статусу. Настолько выше, что судьбы их ни при каких обстоятельствах не могли бы соединиться.

– Со светлейшим князем Борисом Кирилловичем Юрьевским? – уточнил Руднев.

Аршинин злобно сверкнул на него глазами.

– Да! С Юрьевским! Что же вы меня пытаете, коль и так всё знаете?

– Я знаю только имя, но не знаю, в чём там интрига.

– Вы пошляк! – взвился математик. – Это не интрига! Это величайшая драма! Они полюбили друг друга. Их отношения были столь же страстными, сколь и безнадежными. Оба они пытались как-то это решить. Юрьевский предлагал Владиане Степановне бросить всё: службу, двор, отречься от своего имени и уехать с ней. Она не позволила и согласилась остаться в статусе любовницы, унизительном в глазах спесивых ничтожеств вроде вас.

Сергей Григорьевич замолчал и с вызовом воззрился на Руднева, будто ожидая, что тот станет высказывать какую-нибудь нелицеприятную оценку поведению светлейшего князя и балерины или начнёт возражать против причисления себя к стану «спесивых ничтожеств». Дмитрий же Николаевич ничего такого говорить не стал, а лишь подтолкнул собеседника к продолжению его рассказа.

– И что же было дальше? При чём тут Тарануха?

– Этот… Этот мерзавец воспылал к Владиане Степановне животной страстью и имел наглость предложить ей грязную и порочную связь. А когда эта светлая женщина отказала ему, он поклялся испортить ей жизнь! Несколько раз в силу обстоятельств Владиана Степановна встречалась с Юрьевским в стенах школы. Это, конечно, было опрометчиво, с учётом строгости Юлии Павловны, но никому никакого вреда в том не было. Тарануха узнал об этих случаях и пообещал рассказать начальнице, если только Владиана Степановна не уступит ему или не заплатит. Понимаете вы?! Ему было даже всё равно: получить её любовь или деньги!

– Понимаю, – ответил Руднев и переспросил – Так он грозился лишь рассказать о том, что якобы знал? Или было что-то ещё, что могло доказать… неосторожность Владианы Степановны?

Математик снова наградил Дмитрия Николаевича враждебным взглядом и всё с тем же вызовом ответил.

– Было! Алексей Алексеевич совершил отвратительную подлость. Он подкараулил Владиану Степановну с князем и тайно заснял их. Этими фотографиями он и шантажировал Владиану Степановну. Она рассказала мне, что за себя она не боялась, но Тарануха грозился передать фотографии в газету, и тогда бы пострадала репутация светлейшего князя. Владиана Степановна не могла этого допустить!

– Когда она вам это всё рассказала? – снова задал вопрос Дмитрий Николаевич. – После того, как вы стали свидетелем разговора Грачевской с Таранухой в учительской, когда он оскорбил её? Так? Вы всё слышали, потому что гуляли в парке у солнечных часов, а окна учительской были открыты?

Злость в глазах Аршинина сменилась испугом.

– Кто вы? – спросил он напряжённо. – Почему вы ведёте со мной этот разговор?

Дмитрий Николаевич ему не ответил.

– Сергей Григорьевич, расскажите мне всё, – попросил он, глядя на математика так, что тому казалось, будто Руднев читает его мысли. – Когда Грачевская разоткровенничалась с вами о шантаже? После ссоры с Таранухой?

– Да, – тихо ответил горбун.

– И как это произошло? Она пришла к вам за советом? За утешением?

– Нет! – Аршинин продолжал смотреть на Руднева с тревогой и страхом. – Она слишком горда. Я сам зашёл к ней. Сказал, что слышал оскорбления, что готов призвать Алексея Алексеевича к ответу…

– И что она? Она спросила вас, что именно вы слышали? Так?

На лице Сергея Григорьевича появился панический ужас. Сомнение, чудовищное, но очевидное, закралось в его душу и, словно смертоносный яд, малейшей капли которого достаточно для неминуемой смерти, сковало его болью и слабостью. И как человек, чувствующий уж действие такого яда, но не желающий смириться с неотвратимостью и близостью своего конца, Аршинин пытался отрицать свое понимание.

– На что вы намекаете?! – закричал он, вскочив и тут же рухнув обратно. – Что значат все эти ваши вопросы?! Что?!

В проницательных глазах своего собеседника учитель математики прочёл жалость к себе, и это ещё более укрепило в нём мучительное подозрение. Он более не имел сил противится своему отчаянию.

– Что вы в действительности слышали тогда, Сергей Григорьевич? – тихо, но очень внятно спросил Руднев.

– Я слышал, что он говорил про какие-то фотографии, которые теперь уж обязательно обнародует, – голос Аршинина звучал глухо и бесцветно. – Что он жалеет, что не сделал этого сразу. Что теперь-то уж он решил окончательно, и чтобы она ему не говорила, он от своего не отступится. А она ответила ему, что последствия для него будут тоже крайне неприятны. И тогда он сказал, что не потерпит угроз от… Он обозвал её крайне уничижительно…

– Вы все это вот так и рассказали Грачевской, как мне сейчас?

– Да…

– И после она поведала вам про свою любовь к князю и про шантаж? И сказала, что не видит спасения для себя и своего любовника, покуда Алексей Алексеевич держит её в свой власти?

– Да…

– И вы решили спасти её?

– Да…

Каждое последующее «да» становилось всё тише, и последнее уж Дмитрий Николаевич прочёл по губам.

– А про меня она вам что сказала? – спросил Руднев, сочувственно глядя на поникшего Аршинина.

– Что вы подосланы врагами князя. Что вы ищете доказательства против него, чтобы опорочить его имя.

Дмитрий Николаевич поднялся.

– Вы мне очень помогли, Сергей Григорьевич, – сказал он и направился к двери, но, не дойдя до неё, остановился и снова заговорил. – Сергей Григорьевич, я не в праве давать вам советы, но услышьте меня! Нельзя грех искупить другим грехом, тем более ещё более тяжким. Не совершайте непоправимого ни в отношении неё, ни в отношении себя. Примите свою участь как мужчина. Не знаю, веруете ли вы, но если веруете, то и как христианин. Пока вы живы, у вас есть шанс на прощение и искупление. Не лишайте себя этого шанса. Не губите свою душу окончательно.

И Дмитрий Николаевич вышел из комнаты Аршинина, оставив того наедине с совестью.

От Сергея Григорьевича Руднев пошёл к Опросиной.

Начальница, на лице которой лежал отпечаток тревог минувшей бессонной ночи, выглядела тем ни менее спокойнее и счастливее, чем все предыдущие дни. Когда Руднев вошёл в её кабинет, она вместе с Беловой и экономкой разбирала какие-то счета и просматривала записи в гроссбухе.

Юлия Павловна отослала женщин и указала Дмитрию Николаевичу на кресло.

– Я на минуту, – сказал он, отказываясь присесть. – Как Стефка?

– Славу Богу, с ней всё хорошо. Она под защитой, и о ней заботятся. Жаль только, что она вряд ли сможет вернуться к нам в пансион. Думаю, их величества решат отправить девочку в Белград, к отцу, – Опросина пристально взглянула на Руднева. – Вы, Дмитрий Николаевич, только за тем пришли, чтобы спросить про Стефку? Вы вчера сказали о каком-то ещё одном испытании. Что вы имели в виду?

– Я всё расскажу вам, как только буду располагать всеми фактами, – пообещал Дмитрий Николаевич и, вынув из кармана записную книжку, показал директрисе изображение броши, найденной в кармане погибшей воспитательницы. – Вам известна эта вещь?

– Да, – ответила Опросина, взглянув на рисунок через очки. – Это принадлежит Марии Федоровне. Кажется, ей дарил эту брошь римский посол.

– А был ли у её императорского величества веер. Такой, как на портрете княгини Голицыной. Я слышал, что таких вееров было несколько изготовлено по заказу Александра I.

– Да, и такой веер у неё был. Благодаря своей истории, эта безделушка стала одной из реликвий Романовых… Почему вы меня спрашиваете об этих вещицах?

Руднев ответить не успел. В кабинет директрисы без стука ворвался Жосьен Вальяр. Учитель пения очевидно был совершенно не в себе. Он театрально заламывал руки, а на лице его отражалось полнейшее отчаяние.

– Мадам, я уничтожен! – воскликнул он, не обращая ни малейшего внимание на присутствие в кабинете Дмитрия Николаевича. – Это fiasco!

Месье Вальяр говорил по-русски, и его французский акцент от волнения сделался ещё более заметным и чудны́м.

– Что вас так взволновало, месье? – спросила Юлия Павловна спокойно, очевидно имея привычку к свойственной французу импульсивности и склонности драматизировать.

– О, мадам! «Ода к радости» погибла! Абсолютно погибла…! Месье! – учитель музыки наконец заметил Руднева и решил и его посвятить в свои переживания. – Вы можете понять меня, месье! «Ода к радости»! Всё погибло! К кому мне взывать?!

– К Шиллеру или Бетховену, – не сдержался Руднев, и Юлия Павловна строго взглянула на него, выказав неодобрение шутке.

– Месье Вальяр, объясните же нам, что произошло! – снова попыталась прояснить ситуацию директриса. – Мы решительно ничего не понимаем. При чём здесь «Ода к радости»?

Учитель музыки попытался взять себя в руки, но не справился с этой непосильной для его темпераментной натуры задачей. Заметавшись по кабинету и ероша длинными музыкальными пальцами свою шевелюру, он принялся объяснять.

– Мадам! «Ода к радости» должна была стать жемчужиной выступления девочек перед августейшими гостями! Она бы затмила всё! Она звучала совершенно! Но теперь, когда мадмуазель Barbara больна, всё пропало! Ода совсем не так звучит без её дивного mezzo-soprano! Что мне делать?!

– Месье Вальяр, я очень сожалею, – сдержано посочувствовала переживаниям француза Опросина. – Но боюсь, вам придётся найти замену Оболенской. Вряд ли она сможет поправиться к выступлению. Госпоже Грачевской тоже пришлось искать Варваре замену в балете.

– Это решительно невозможно! – Жосьен Вальяр снова заломил руки. – Голос нельзя заменить! При всём моём уважении! Пение – это не танец..!

– Подождите! – перебил взволнованного француза Руднев. – Юлия Павловна, в каком танце участвовала старшая Оболенская?

Лицо Дмитрия Николаевича, по которому за минуту до этого блуждала улыбка, сделалось внезапно хмурым.

– Она солировала в танце пажей, – ответила директриса и сама заволновалась. – Что случилось, Дмитрий Николаевич?

Руднев покачал головой, не ответил и стремительно вышел из директорского кабинета.

Едва не бегом Дмитрий Николаевич устремился в лазарет и у входа в него столкнулся с Леночкой Блохиной.

– Я не прогуливаю, Дмитрий Николаевич! – сразу начала оправдываться девочка. – Я порезалась! Вот! – она протянула учителю перебинтованную руку. – Мы кроили блузку, а ножницы оказались острыми, а Томка меня под локоть толкнула и…

– Елена Михайловна! – Руднев прервал поток никчёмных объяснений. – Елена Михайловна, вы мне рассказывали, что Раиса Тимуровна забирала у учениц недозволенные книги. Так?

– Да, – ответила Леночка, навострившись от любопытства. – А что?

– У Стефки Ненадович она что-нибудь забирала?

Леночка замялась.

– Елена Михайловна, мы с вами друзья, – напомнил Руднев.

– Она у неё забрала Уилки Коллинза, «Женщину в белом»… Очень интересно! Вы читали? Там…

– Елена Михайловна, когда она у неё эту книгу забрала?

Леночка потупилась.

– Обещайте, что никого наказывать не станут, – попросила она учителя.

– Обещаю!

– Эту книгу Олька и Тамара передали Стефке в лазарет, я видела. А потом видела, как с этой книгой Раиса Тимуровна шла. Наверное, Стефка её плохо спрятала, вот Грымза и отобрала. Ой! Раиса Тимуровна, то есть… Дмитрий Николаевич, вы куда?

Растеряно смотревшая вслед кинувшемуся прочь учителю Леночка ответа не получила.

Руднев вбежал в библиотеку. Никого из воспитанниц там в этот момент не было. Щуплая седая старушка-библиотекарша взглянула на него с укором.

– Если уж и господа учителя разучились ходить шагом и смеют врываться в библиотеку, словно это гимнастическая зала, что прикажете ожидать от девочек… – проворчала она, поднимаясь из-за стола. – Что вам угодно, сударь? Что-нибудь из истории искусств?

– Нет, мадам, – возразил Дмитрий Николаевич. – Меня интересуют книги, которые были переведены сюда из комнаты Абашевой. Вернее, те из них, которые вы, скорее всего, храните в недоступном для девочек месте.

Библиотекарша воззрилась на Руднева с недоумением.

– Какое странное желание, – заявила она брюзгливо. – А Юлия Павловна в курсе того, чем вы интересуетесь? Я должна быть уверена, что у вас есть её разрешение увидеть эти книги.

– Мадам! – воскликнул Руднев, теряя терпение. – Какое разрешение! Или вы думаете, что моя нравственность пострадает, если я увижу Уилки Коллинза? Так я уж был развращён его порочными романами лет пятнадцать назад!

Библиотекарша насупилась и поджала губу, всем своим видом давая понять, что от человека, читавшего в отрочестве столь сомнительного автора, ничего хорошего ожидать не стоит.

– Извольте, – сказала она подчёркнуто холодно. – Всю эту безбожную и развратную писанину я держу под замком в чулане. Кстати, Уилки Коллинза Раиса Тимуровна отдала мне ещё до того… до того, как поступила столь необдуманно.

Старушка проводила Руднева в глубь библиотеки и отперла висящим у неё на поясе ключом дверь в небольшую каморку.

– Мракобесие, – проворчал Дмитрий Николаевич, увидев среди сложенных в чулане книг Диккенса, Гюго, Крылова и даже Пушкина.

Порывшись среди опальных книг, Руднев наконец нашёл «Женщину в белом». Он пролистнул страницы и наткнулся на то, что искал и что в глубине души боялся найти.

– Боже мой! – прошептал Дмитрий Николаевич, разглядывая вынутую из книги фотокарточку. – Боже мой!

Он сунул снимок в карман и направился обратно в лазарет, с ужасом представляя себе тот разговор, который ему предстоял.