– Так нельзя..! Без доклада..! Их превосходительство занят! – вскочивший со своего места секретарь Алексея Петровича Ярцева напрасно пытался остановить Руднева.

Дмитрий Николаевич, не обращая на него внимания, распахнул дверь и стремительно вошёл в кабинет действительного статского советника.

– Вон подите! – приказал он двум опешившим при его появлении господам, стоявшим с какими-то бумагами подле стола Ярцева. – Я сказал, подите вон!

Хозяин кабинета поднял на Руднева недоуменный и раздраженный взгляд, очевидно намереваясь возмутиться столь бесцеремонному вторжению и еще более недопустимым требованиям, однако, увидев выражение лица Дмитрия Николаевича, осёкся и жестом велел посетителям уйти.

– Что случилось? – спросил чиновник Особого отдела, когда они остались с Рудневым вдвоём.

Дмитрий Николаевич вынул из кармана фотографию, добытую им среди страниц романа Коллинза, и швырнул на стол перед Алексеем Петровичем.

– Это то, что вы всё это время пытались от меня скрыть? – спросил он сквозь стиснутые зубы.

Ярцев взял фотографию. Рука его задрожала. Он побледнел и встал.

– Где…? Где вы это взяли? – хрипло спросил Ярцев, дёрнул галстук и расстегнул пуговицу воротника, который вдруг начал его душить. – Где?!

– В школе Святой Анны. Эту фотографию сделал учитель физики. А потом её нашла дочь Сербского короля и спрятала в книгу, которую у неё забрала воспитательница. Из-за этой фотографии Стефку похитили, а Абашеву убили. Впрочем, зачем я всё это вам рассказываю? Вам это было известно с самого начала!

– Нет! – с трудом проговорил Алексей Петрович, падая в кресло. – Нет! Клянусь вам, что нет! Я не знал, что это такая невероятная мерзость!

Ярцев отложил фотографию и закрыл лицо руками.

Руднев сел напротив Алексея Петровича. Сжигавшая душу Дмитрия Николаевича ярость стала остывать.

– Вы действительно не знали? – спросил он.

Алексей Петрович, не открывая лица, мотнул головой.

– Клянусь вам! – повторил он глухо и попросил. – Дайте мне минуту…

Чтобы вновь обрести самообладание, Ярцеву хватило времени вдвое меньшего. Он поднял голову и прямо взглянул в глаза Дмитрия Николаевича.

– Я правда не имел понятия о том, что там происходит такое, – сказал его превосходительство. – Я думал, он просто ездит к любовнице… Да, я не хотел, чтобы вы об этом узнали, поэтому фальсифицировал историю про брошь… Но я и подумать не мог…

– Теперь вы знаете, – произнёс Руднев и требовательно спросил. – Что вы намерены предпринять, Алексей Петрович?

Ярцев откинулся в кресле и скрестил руки на груди, но не властно, а будто защищаясь.

– Не знаю, – признался он. – Расскажите мне всё. После будем решать.

И Дмитрий Николаевич поведал чиновнику Особого отдела открывшуюся ему страшную тайну Аничкиной иколе. Что-то из этого рассказа было известно Рудневу доподлинно, что-то являлось логическим следствием установленных им фактов, но сомнений в истинности картины преступления у Алексея Петровича не возникало.

– Всё началось, – стал рассказывать Дмитрий Николаевич, – в то время, когда Грачевская ещё блистала на сцене и возбуждала к себя страсть в сердцах многих мужчин, в том числе и представителей императорской семьи. Любимый племянник вдовствующей императрицы, баловень судьбы, красавец светлейший князь Борис Кириллович Юрьевский оказался одним из её поклонников. В то же время в любовные сети Владианы Степановны попал и сербский аристократ Миомир Тубич, который, впрочем, не столь украшал её коллекцию, чтобы она уж слишком долго поддерживала с ним отношения. Но и того хватило, чтобы сломать жизнь и Тубичу, и его невесте Князевой.

Потом с Грачевской произошёл несчастный случай, и она из вожделенной звезды превратилась в простую учительницу в пансионе благородных девиц. Это положение, думаю, было для неё невыносимо, и она любой ценой желала сохранить свой статус любовницы великосветской особы. Уж не знаю, из-за денег это было или из-за непомерного самолюбия, так или иначе, она умудрилась продолжить связь с Юрьевским, но, поскольку его светлости не нужна была учительница танцев, она решила прельстить его преступной возможностью удовлетворять свои порочные желания в стенах Аничкиной иколе.

Она стала поставлять на забаву развратному князю юных девушек, по сути детей. Мне хочется верить, что он не смел переходить известной грани, но я не уверен. В любом случае, эта фотография, – Руднев указал на карточку, лежавшую на столе между ним и Ярцевым, – свидетельство того, что девочки, подчиняясь похотливым фантазиям Юрьевского, рядились в вульгарное бельё и развлекали его.

Алексей Петрович нервным движением перевернул фотографию. Вид шестнадцатилетнего ребёнка, одетого, словно шлюха, и сидевшего в крайне фривольной позе на коленях красавца князя, вызывал в нём тошноту.

Дмитрий Николаевич продолжал свой рассказ.

– Грачевская привязала к себе князя, обеспечивая ему охотничьи угодья в школе. А он, я думаю, за это тешил её сластолюбие и баловал подарками. Он и девочек одаривал. Порочные аппетиты и щедрость его были столь велики, что в какой-то момент он оказался без средств и решился на воровство. Его наперсник похитил драгоценности Марии Федоровны, но та из любви к племяннику замяла дело. Среди украденного была брошь в форме мальтийского креста и веер, предназначавшийся в дар благочестивым дамам. Все эти фамильные реликвии Романовых послужили подарками юным пассиям князя.

Всё бы так и продолжалось, но однажды, волею случая, свидетелем оргии стал увлекавшийся фотографией и имевший привычку быть незаметным учитель физики Алексей Алексеевич Тарануха. Он предъявил Грачевской фотографии и сам оказался в ловушке. Думаю, Грачевская сказала ему, что такие фотографии уже сами по себе преступление, и что раздуть скандал вокруг светлейшего князя никто не позволит, а вот засудить простого учителя и смешать его имя с грязью не составит ни малейшего труда. Тарануха был трусом, и Владиана Степановна запугала его настолько, что из обвинителя он превратился в жертву шантажа, из-за которого сестре Алексея Алексеевича пришлось распродавать своё добро и высылать брату деньги.

Послания с требованиями платы за молчание Грачевская оставляла на стене коморки физика в актовом зале, где они могли быть найдены кем-то кроме своего адресата, и такая близость разоблачения ещё больше страшила несчастную жертву. Послания действительно оказались замечены третьим лицом. Их обнаружила Варвара Оболенская, рассказала сестре, а та своим подругам, которые решили, что шантажист – Алексей Алексеевич. Но об этом позже.

Как я уже сказал, Юрьевский дарил девочкам подарки. И они прятали свои сокровища на чердаке. Однажды три двенадцатилетних ученицы – Стефка Ненадович, Ольга Оболенская и Тамара Апания – нашли тайник с грязными подарками, среди которых оказалось и бельё, по их наивности поразившее их. Девочки решили примерить его, и тут их застала воспитательница Раиса Тимуровна Абашева.

Думаю, она что-то заподозрила и не только жестоко наказала девочек, но и решила проверить хранилище девчачьих тайн. Там, среди романов, игрушек и конфет она нашла драгоценности, очевидно немалой цены. Думаю, она взяла оттуда брошь, как самое характерное украшение, и хотела сделать то же, о чём позже просил вас я. Она решила выяснить, кто мог быть хозяином броши. Тогда же она пришла к своей подруге, Анне Сергеевне Беловой, и, подозревая ту как ставленницу попечительского совета в осведомлённости, потребовала от подруги ответа, но та ничего не знала.

Теперь же вернёмся к истории с шантажом. Младшая Оболенская, Стефка и Тамара, считая ненавистного им учителя физики злодеем, решили найти подтверждения его злодеянию и разоблачить его. Для этого Стефка прокралась в его комнату. Девочка нашла там фотографию. Очень надеюсь, что она слишком мала и чиста, чтобы понять смысл увиденного! Однако, думаю, ей хватило понимания, что с фотографией что-то не так, поэтому-то она и спрятала её в книгу, которую подруги тайком принесли ей в лазарет.

С этого момента события стали развиваться стремительно и трагически.

Тарануха обнаружил исчезновение фотографии и рассказал об этом Грачевской. Она решила, что следует избавиться от Стефки. Тут очень кстати ей подвернулся бывший поклонник, а ныне глава сербского подполья Миомир Тубич, который крутился подле школы, чтобы вымолить прощение у своей бывшей невесты Екатерины Владимировны Княжиной. Уж не знаю, как Грачевская вышла с ним на связь, но так или иначе, она предложила ему передать в руки сербских революционеров несокрушимое оружие против короля Петра Карагеоргиевича – его собственную дочь.

Той же ночью произошло похищение, в котором участвовали сама Грачевская, сербские террористы и наперсник князя, телохранитель-альбинос, которого увидела ещё одна ученица, Елена Блохина, и приняла за проведение.

Похищение прошло бы гладко, но в него вмешалась Абашева, которая до этого обнаружила в конфискованной у Стефки книжке фотографию. Даже если она и не до конца поняла происходящее, наверняка догадалась об угрозе, нависшей над Стефкой. Не знаю, почему Раиса Тимуровна никого не предупредила, возможно просто не успела, но она оказалась с похитителями один на один, и они убили её, а после обыскали её комнату на предмет фотографии, но ничего не нашли, так как книга с компроматом на тот момент уже лежала под замком в библиотечном хранилище. Убийцы выбросили тело в пруд, сымитировали побег и прислали телеграмму от имени Абашевой.

Казалось бы, Грачевской удалось в буквальном смысле спрятать концы в воду, но тут появились мы с Белецким, и она снова занервничала. Ещё больше заволновался Тарануха, который, я уверен, понимал, что и Стефка, и Абашева исчезли из школы неспроста, а с нашим появлением не только в этом убедился, но и стал бояться, что скрывать далее известную ему тайну опаснее, чем признаться в её сокрытии.

Он вызвал Грачевскую на разговор, часть из которого услышал Сергей Григорьевич Аршинин, безнадежно влюблённый в бывшую балерину. Он всё понял по-своему и пришёл к ней, предлагая защиту от обидчика. Воспользовавшись его прямодушием и сыграв на его чувствах, Владиана Степановна спровоцировала несчастного калеку на убийство Таранухи.

После она решила разделаться со мной и подослала ко мне убийцу, который стрелял и ранил Белецкого здесь, у вашей резиденции. Я даже не хочу знать, Алексей Петрович, нарочно ли ваши люди стреляли нападавшему в лицо, чтобы скрыть его внешность, это уже в сущности не важно. Мне и без вас помогли установить его однозначную связь с Грачевской.

А сегодня в школе я разговаривал со свидетелем, который подтвердил мне роль Грачевской в организации притона для постыдных забав светлейшего князя. Знаете, Ярцев, у меня, наверное, седые волосы после этого разговора появились! Шестнадцатилетняя девочка поведала мне, как учительница уговаривала её станцевать для особого гостя в особом одеянии, говоря, что этот гость был настолько мил, что обещал прислать ей в подарок туфельки с драгоценной пряжкой, в которых она будет совершенно неотразима, исполняя роль пажа.

Чёрт подери, Ярцев! Если вы не призовёте это августейшее чудовище и его подручную к ответу, я, клянусь, дойду до государя! Я воспользуюсь своим именем, своей известностью, своими связями, но я не оставлю их безнаказанными! Если бы не девочки, я бы уже передал всё, что мне известно, в газеты! Обещаю, ваше превосходительство, что я не успокоюсь, покуда они не поплатятся за содеянное!

Руднев вскочил, несколько раз прошёлся по кабинету и, совладав с эмоциями, вернулся на место.

– Алексей Петрович, – сказал он уже спокойнее. – Подобное преступление нельзя замалчивать.

– Но его и нельзя раскрывать, – чётко произнося каждое слово, отозвался Ярцев.

– Что?! – Дмитрий Николаевич снова вскочил, лицо его исказилось от гнева. – Что вы сказали, сударь!

– Я сказал, – отчеканил действительный статский советник, – что, когда дело касается Романовых, мы должны действовать аккуратно и не давать повода для сплетен и злословья.

– То есть этот негодяй продолжит надругательства над детьми, потому что он родственник царя?!

– Да не нависайте же вы надо мной, Руднев, – внезапно абсолютно устало взмолился Ярцев. – Сядьте, Дмитрий Николаевич, и выслушайте. Нет, он не продолжит своих злодейств и поплатится за совершённые. И его proxénète (фр. сутенёр) тоже. Даю вам слово..! Но эта история не должна вырваться за пределы узкого круга посвящённых, – Алексей Петрович вдруг разозлился. – Хорошо вам играть в благородство, Руднев! Вы же сам по себе! Вы чистоплюй, которому не хватает решимости взять на себя ответственность государственной службы. Вы вроде как герой и за справедливость, да только чтобы всё гладко было, как на ваших картинах: тут – рыцарь, а там – дракон! А в жизни-то реальной всё не так однозначно! Вы думаете, Руднев, что во мне нет ни совести, ни чести! Нет, милостивейший государь, во мне и того, и другого с избытком, но, в отличии от вас, у меня ещё есть долг! И этот долг, в частности, требует от меня быть верным моему царю и его семье! И не только потому, что я дворянин, и не потому, что присягу давал, а потому, что я знаю, Романовы – тот остов, что Матушку-Россию держит! Не станет Романовых, страна наша в разнос пойдёт и развалится к чёртовой матери! Хороши они или плохи, они монаршая фамилия, благословенная и почитаемая народом нашим святым и сиволапым, который, не будь у него этого священного тотема, взбунтуется и пойдет войной против всего разумного. И знаете, Дмитрий Николаевич, он победит…

– Вы вправе иметь свое мнение, Алексей Петрович, – холодно произнёс Руднев. – И я не имею желания дискутировать с вами. Возможно, из-за чистоплюйства, как вы изволили выразиться. Но я хочу знать, что вы намерены предпринять в отношении светлейшего князя Юрьевского?

– Я передам его в руки государя. Надеюсь, у вас нет причин сомневаться в том, что Его императорское величество не оставит дело?

– Разумеется, ваше превосходительство, – Руднев коротко кивнул и, более не произнеся ни слова, покинул кабинет чиновника Особого отдела Департамента полиции.

Золотую патину сентября смыло холодным октябрьским дождём. Солнечные краски ранней северной осени потускнели и подёрнулись серой туманной пеленой. В столице сделалось холодно, ветрено и сыро.

Мелкий настырный дождь, не прекращавшийся с середины прошлого дня, навязчиво царапал окно больничной палаты, в которой уж какую неделю лежал Белецкий. Дождь этот, по чести сказать, не так уж и отличался от московского, но Белецкому он казался совершенно иным, каким-то особенно тягостным и унылым, буквально высасывающим душу. Белецкому и без этого дождя было тоскливо от непомерно долгого пребывания на больничной койке, а кислая Петербуржская погода и вовсе вгоняла его в меланхолию.

Из мрачного настроения Белецкого вывело появление Руднева.

С того момента, как тайна Аничкиной иколе была раскрыта, и судьба преступников была передана в августейшие руки, Дмитрий Николаевич практически всё время проводил подле своего раненого друга, демонстрируя ту преданность, которая, хотя и всегда была в нём, но в обычное время крайне редко проявлялась.

– Сегодня ты выглядишь лучше, – заметил Дмитрий Николаевич, пододвигая стул и садясь напротив Белецкого.

Раненый и впрямь выглядел совсем неплохо. Несмотря на бинты и усилившуюся худобу, Белецкий производил впечатление человека, явно идущего на поправку и всячески желавшего ускорить этот процесс. Его лицо, сделавшееся за эти недели буквально костлявым, было чисто выбрито, он был аккуратно подстрижен и причёсан. Зеленоватые глаза Белецкого смотрели живо и вполне бодро.

– Не подхалимничайте, Дмитрий Николаевич, – с наигранной строгостью ответил Белецкий. – Я ведь знаю, что в душе вы страшитесь того дня, когда меня наконец отсюда выпустят. Как только это произойдёт, у вас уже не будет возможности бессовестно манкировать тренировки.

– Ты меня раскусил! – рассмеялся Руднев и положил перед Белецким коробку с шоколадными конфетами. – Но я не только подхалим, я ещё и взяткодатель.

Белецкий открыл коробку и с наслаждением положил в рот конфету.

– Ладно, вы меня купили! – признался он.

Белецкий был сластёной, и эта его слабость, столь не сочетавшаяся с его строгим хладнокровным характером, всю жизнь удивляла и забавляла Руднева.

– Какие новости? – спросил Белецкий, ухватив вторую конфету.

Руднев вынул из кармана пачку конвертов.

– Тимофей Кондратьевич переслал тебе очередную партию корреспонденции с Пречистенки. Пишет, что без тебя уж умаялся с хозяйством и дождаться не может твоего возвращения.

Белецкий привычно принялся раскладывать письма на несколько стопок.

– Дмитрий Николаевич, вы бы хоть свои-то личные выбрали, – проворчал он.

Руднев беззаботно отмахнулся.

– Сам разбирайся, Белецкий. Ты же секретарь, так что не отлынивай, – Дмитрий Николаевич продолжал делиться новостями. – Терентьев пишет, что тоже очень ждёт нашего возвращения, что у него какое-то там новое дело, из-за которого он постоянно ругается с Мойсеенко…

– А что по делу Юрьевского? – Белецкий задал волновавший его больше других вопрос.

Руднев поморщился.

– Аршинина арестовали, он дожидается суда. Я говорил с его адвокатом, тот настроен крайне оптимистически… В пансионе Святой Анны открылась вакансия учителя танцев. Поговаривают, что Опросина надеется заманить на это место балетмейстера из Мариинки.

– А Грачевская? Её так и не нашли?

Дмитрий Николаевич отвёл глаза.

– Из Аничкиной иколе как-то уж больно часто стали воспитательницы и учительницы убегать с любовниками, – мрачно ответил он.

– А Юрьевский? – продолжал упорствовать Белецкий. – С ним что-то решилось?

– Да, наконец решилось и с ним. Государь назначил его главой военной миссии при Петре Карагеоргиевиче.

Белецкий нахмурился.

– Белград, конечно – не Петербург, но я бы предпочёл услышать, что эту крысу загнали в какую-нибудь более глубокую нору, – признался он.

Дмитрий Николаевич от комментариев воздержался.

– Чуть не забыл! – воскликнул он, светлея лицом. – Девочки написали тебе письмо на немецком, аж на пяти страницах.

Руднев передал Белецкому разлинованные листки, исписанные каллиграфическим детским почерком.

– Хм… Ни одной ошибки! – подивился Белецкий. – И как им это удалось?

– Понятия не имею! – отозвался Руднев и поднял руку со скрещенными средним и указательным пальцами.

Белецкий усмехнулся и дочитал письмо до конца. Его обычно строгое и жёсткое лицо озарилось теплой и ласковой улыбкой.

– Это очень мило, – сказал он, очевидно тронутый до глубины души. – Передавайте им огромное спасибо от меня.

– Передам, – пообещал Дмитрий Николаевич и после недолгой паузы спросил: – Белецкий, а ты никогда не думал о том, чтобы обзавестись семьёй, детьми?

Белецкий взглянул на Руднева с удивлением.

– Неожиданный вопрос, – признался он. – Впрочем, куда мне ещё детей, когда у меня вы есть. С вами забот больше, чем с любым ребёнком! И потом, Дмитрий Николаевич, рано или поздно вы остепенитесь и женитесь. Вашим отпрыскам тоже понадобится хороший воспитатель.

– Тебе, верно, и впрямь лучше, коль ты так наперёд загадываешь, – рассмеялся Руднев. – Кстати, я говорил с твоим врачом…

Досказать Дмитрий Николаевич не успел.

Дверь палаты растворилась, и в неё вошла пожилая дама с невероятно гордой осанкой, одетая в траурное одеяние, с плотной чёрной вуалью на лице.

Дмитрий Николаевич встал. Посетительница откинула вуаль. Руднев на мгновенье оторопел, а после почтительно склонил голову. Белецкий дёрнулся на высоких подушках, пытаясь приподняться, и скривился от боли.

– Лежите, Фридрих Карлович, – произнесла дама глубоким грудным голосом с легким иностранным акцентом. – В русско-японскую войну я перевязывала раненых в госпитале, так что ваш вид меня не смущает.

– Ваше величество… – потрясенно прошептал Белецкий.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна подошла к койке и опустилась на тот стул, на котором до этого сидел Дмитрий Николаевич.

– Я пришла выразить вам свою благодарность, господа, – сказала она, переводя ласковый взгляд с Белецкого на Руднева. – Как мне известно, мой августейший сын уже отметил ваши заслуги, Дмитрий Николаевич.

– Их Императорское Величество были слишком щедры ко мне, – отозвался Руднев.

– Я так не думаю, – качнула головой Мария Федоровна и снова повернулась к Белецкому. – Что до вас, Фридрих Карлович, то вы скромно остались в тени, хотя и заплатили за честь Романовых своей кровью.

– Я лишь поступил так, как должно было поступить, – ответил Белецкий, он был растерян и смущён, что бывало с ним крайне редко.

Мария Федоровна улыбнулась.

– Благородство души и скромность всегда идут рука об руку. Я знаю, что вы не ждёте награды, Фридрих Карлович, но пусть это, – она вложила в руку Белецкого бархатный футляр, – останется у вас как память обо мне, – Мария Федоровна взглянула на Руднева. – Дмитрий Николаевич, я бы хотела и для вас сделать что-нибудь приятное. Какая у вас будет просьба ко мне?

Руднев на мгновенье задумался.

– Ваше величество, – сказал он наконец. – В доме купца Отта находится приют для убогих сирот. Мальчишки там живут совсем впроголодь и без какого-либо надзора. Я прошу ваше величество проявить милость и взять этот приют под свое покровительство.

Мария Фёдоровна утвердительно качнула головой.

– Я исполню вашу просьбу, сударь. Сегодня же распоряжусь, – она встала и направилась к двери. Почти дойдя до неё, вдовствующая императрица остановилась, обернулась и еще раз посмотрела на Руднева, но теперь во взгляде её была горечь. – То, что совершил мой племянник, непростительное и грязное преступление, – тихо проговорила она. – Но, пожалуйста, Дмитрий Николаевич, не думайте дурно обо всех Романовых.

– Я бы никогда не позволил себе такой дерзости, – ответил Руднев, глядя Марии Федоровне прямо в глаза.

Она печально ему улыбнулась.

– Вы из тех людей, что позволяют себе любую дерзость, – сказала Мария Федоровна и снова направилась к двери. – Прощайте, господа.

И вдовствующая императрица покинула больничную палату, оставив ошеломлённых друзей в полной растерянности.

Белецкий опомнился первым.

– О каком таком признании ваших заслуг государем она говорила? – спросил он Руднева.

Тот поморщился и недовольно мотнул головой.

– Так… Ерунда… Лучше покажи, что она тебе подарила.

Белецкий открыл футляр. В нём оказался золотой Брегет. С внутренней стороны его крышки было выгравировано: «Храни вас Бог! Мария».

– Ничего себе! – восхитился Руднев. – Это бесценный подарок!

Белецкий убрал часы и впился в Дмитрия Николаевича испытующим взглядом.

– Так что там за «ерунда» с вашей наградой? Отчего это вы мне ничего не рассказали?

Руднев потупился, а потом неохотно ответил.

– Государь пожаловал мне звание камер-юнкера и приставил к ордену Святой Анны II степени.

– И вы молчали?!

– Белецкий, да что тут говорить, право!

– Действительно! Вас произвели в чин пятого класса и вам Анну повесят на шею, а вы считаете эти факты недостойными упоминания?

– Белецкий, помилосердствуй! После всего происшедшего мне все эти милости поперёк горла! Будет говорить об этом!

– Дмитрий Николаевич, благородному человеку должно уметь принимать награду с достоинством!

– Белецкий, прекрати, прошу тебя! Мне тошно от этой награды, хоть я и сам не понимаю, почему!

– Может потому, что вы спесивый болван? Признайтесь, Дмитрий Николаевич, вы ведь думаете, что вам этой наградой рот заткнули? Так вот я вам скажу, что вы глубоко ошибаетесь! Кабы в высших сферах желали вашего молчания, на вас бы нашёлся десяток Ярцевых, и мы бы с вами тут сейчас не разговаривали. Вам действительно благодарны, Дмитрий Николаевич, и благодарность эту выразили в более чем очевидной и значимой форме. Так прекратите же извращать смысл вашей награды и примите её как должно!

Руднев сдался.

– Бог с тобой, Белецкий! Обещаю пересмотреть свою позицию.

И тут их снова перебили.

На этот раз в палату вошла молодая крепкая и румяная сестра милосердия.

– Фридрих Карлович, – заявила она звонко. – Вам пора делать перевязку. Я вернусь к вам через пять минут. К тому времени у вас уже не должно быть посетителей.

Руднев хмыкнул.

– Белецкий, тебе делали перевязку за полчаса до моего прихода, – заметил он.

– А, по-вашему, на больничной койке мне иных радостей кроме шоколада не полагается? – невозмутимо отозвался Белецкий.

Руднев всплеснул руками.

– И ты мне ещё вечно нотации про женщин читаешь..! Ладно, вкушай свои радости. Не стану тебе мешать. Только уж будь осторожен. С тебя ещё бинтов не сняли.