Скрип битого кирпича под ногами Терентьева ещё не успел затихнуть в Оттовском подвале, а Дмитрий Николаевич уж стал аккуратно пробираться через Захаровское подземелье.
В соответствии со схемой от господина Острого и рассказом предводителя сиротов, выход из подвала в верхние помещения склада был рядом с ближними к переулку воротами, то есть Рудневу было необходимо пройти практически под всем зданием склада из конца в конец.
В отличие от пацанят из богадельни, знавших обо всех препятствиях, поджидавших в Захаровском подвале, и оттого свободно ориентировавшихся тут в темноте, Дмитрий Николаевич был вынужден освещать себе дорогу фонарём. Он бы, конечно, и без света не потерял направления, но опасался впотьмах на что-нибудь налететь и наделать шума. Риск быть обнаруженным в этом случае казался ему большим, чем вероятность того, что кто-нибудь заметит в подвале свет.
Со слов атамана побирушек Руднев знал, что подняться из подвала ему придётся по деревянному настилу, по которому когда-то скатывали бочки, однако состояние этого настила оказалось для Дмитрия Николаевича неприятной неожиданностью. От сырости и времени дерево основательно прогнило, и Руднев опасался, выдержат ли доски его вес. Как бы ни был он субтилен, он все же был значительно тяжелее худющих приютских мальчишек.
Погасив фонарь, свет которого теперь уж и действительно мог быть виден с первого этажа, Дмитрий Николаевич осторожно наступил на край настила и сделал шаг вверх, упирая ногу в то место, где доски крепились к поперченным балкам. Конструкция угрожающе заскрипела, подтверждая худшие предположения о своей ненадежности. Выругавшись про себя, Дмитрий Николаевич шагнул ещё раз и, чтобы распределить вес, уперся в настил руками. Одна из подпорок с хрустом треснула. Руднев замер, затаив дыхание и чувствуя, как сердце его гулко стукнуло, сперва оборвавшись, а после подскочив к горлу. К счастью, звук лопнувшего дерева наверху никто не заметил.
Стараясь почти не двигаться, Дмитрий Николаевич поднял голову и оценил расстояние до края обитого железом проёма, к которому вёл настил. Шанс допрыгнуть до него, чтобы уцепится руками, был, но для этого нужно было оттолкнуться от гнилого настила, что, как он понимал, можно будет сделать только один раз, да и то, если дерево не проломится у него под ногами. Однако подняться по доскам и вовсе возможным не представлялось.
Соскользнув с настила на пол, Дмитрий Николаевич примерился, разбежался и, лишь единожды наступив на хлипкую конструкцию в то место, которое, по его разумению, было максимально прочным, подпрыгнул и ухватился руками за железный угол. Что-то в настиле затрещало, но Руднев внимание на это уже не обращал. Он подтянулся и вполз на первый этаж, оказавшись в узком пространстве среди ящиков и бочек, которыми был заставлен весь тот угол склада, в который вел ход из подвала.
Некоторое время он неподвижно лежал, прислушиваясь и переводя дыхание, пока тишину склада не разорвал шум голосов и шагов. Среди возникшей суматохи он отчётливо различал зычный голос Анатолия Витальевича, нарочито громкий и сердитый.
Руднев поднялся и стал пробираться к эпицентру событий. К тому моменту, когда мнимый чиновник строительного комитета делал внушение Тубичу и требовал от того немедленного осмотра фундамента, Дмитрий Николаевич нашёл себе надежное укрытие в десяти шагах от конторы между одной из колонн и тремя ящиками, в которых на поверку оказался динамит. Ящики, правда, были далеко не полными. У Руднева мелькнула совсем неуместная мысль о том, не сироты ли из богадельни растащили революционный арсенал. Вдохновлённый этой праздной идеей, он сунул две шашки себе в карман.
Тем временем анархисты разделились. Один поднялся на второй этаж, второй пошёл сторожить входную дверь, третий засел в конторе, а остальные четверо, возглавляемые продолжавшим нудеть и ерепениться казённым человеком, отправились в дальнюю часть склада.
Дмитрий Николаевич тенью скользнул из своего укрытия в сторону входной двери, где топтался один из дозорных.
– Васька, подь! – позвал караульный, заметив Руднева и принимая его впотьмах за сотоварища. – Посторожи малёк, мне до ветру надо…
Дмитрий Николаевич открыто подошёл к дозорному, и, когда тот понял, что обознался, было уже поздно. Он не то, что не успел вынуть оружие, он и охнуть-то не успел, прежде чем резкий и сильный удар вышиб из него дух. Хорошо обученный Белецким, Дмитрий Николаевич умел ударить так, что противник, хотя и не получал смертельного увечья, терял сознание минут на двадцать. Впрочем, справедливости ради надо добавить, что при необходимости Руднев мог ударить рукой и до смерти.
Поймав сомлевшего караульного, чтобы грохот падающего тела не привлёк внимания, он осторожно опустил его на пол и привалил спиной к стене, так что со стороны казалось, будто дозорный просто присел отдохнуть. Обшарив анархиста, Руднев забрал у него наган и здоровенный складной нож.
После Дмитрий Николаевич заглянул в приоткрытую дверь конторы.
Тот, кого по всей видимости звали Васькой, здоровенный детина в рабочей робе с глубоким шрамом через всю щёку, сидел у стола, на котором лежал один парабеллум и три нагана, а также стояло пять стаканов с недопитым чаем, и поверх газеты были разложены несколько ломтей хлеба и нарубленная крупными кусками селёдка. Васька сосредоточенно жевал хлеб и прихлёбывал чай, мыча при этом какой-то невероятно затейливый и бравурный мотивчик.
Руднев достал револьвер и постучал в дверь в такт мычанию анархиста. Тот заткнулся и навострился.
– Кто? – спросил он с набитым ртом.
Руднев выстучал мотивчик еще раз.
Васька поднялся и направился к двери.
– Никол, ты шуткуешь? Вот я те, гнида!
Судя по свирепой интонации Васьки, его отношения с Николой, несмотря на единство революционных убеждений, были непростые.
Здоровенный детина, гулко топая кованными сапожищами, подошёл к двери, яростно её распахнул и, не успев ничего понять, получил сокрушительный удар рукоятью револьвера в челюсть. Он охнул и начал оседать. Дмитрий Николаевич поймал его за отвороты куртки и с трудом удержал мощную тушу от громкого падения.
– Вот боров! – проворчал Руднев и, ухватив Ваську под мышки, поволок из конторы за ящики, где сам перед тем скрывался.
У бесчувственного анархиста Руднев обнаружил ещё два ствола. Очевидно, что с огнестрельным оружием у террористов дело обстояло существенно лучше, чем с динамитом.
Спрятав Ваську с глаз долой и убедившись, что третий дозорный интереса к происходившей на первом этаже возне не проявляет, Дмитрий Николаевич принялся заглядывать во все прочие двери, соседствующие с конторой. Основная часть помещений за ними пустовала. В двух на полу были свалены тюфяки и какое-то тряпьё, очевидно здесь анархисты спали, ещё в одном хранились запасы провианта. Руднев дернул ручку крайней двери, и она вдруг оказалась запертой.
К тому моменту Дмитрий Николаевич уж начал думать, что ошибся в своих умозаключениях, и они с Терентьевым напрасно рискнули жизнями, но, наткнувшись на запертую дверь, он снова воспрял духом.
Руднев воротился в контору и принялся обшаривать стол, бюро и ящики в поисках ключа.
Внимание его привлёк лежащий на подоконнике бювар из испанской кожи с золотым тиснением. Предмет этот своей добротностью и дороговизной резко выделялся на фоне остальной обстановки. В бюваре Дмитрий Николаевич обнаружил очевидно недавно выправленные три паспорта на имя супругов Зельцер и их двенадцатилетнюю дочь.
Подозрения Руднева теперь уж переросли в уверенность. Он пуще прежнего заметался по конторе, но ключа нигде не было.
– Думай! Думай! – осатанело приказал он себе, замер на несколько секунд, закрыл глаза, глубоко вздохнул, а после в просветлении заглянул под газету, служившую анархистам скатертью.
Ключ оказался там.
Схватив его и свечу, Дмитрий Николаевич кинулся к запертой двери, отпер её и осторожно заглянул.
В неровном свете он увидел деревянный настил, поверх которого был брошен такой же тюфяк, как в двух других комнатах, а на нём, прикрытая мужицким тулупом, лежала девочка в форменном платьице пансиона Святой Анны. Темноволосая головка ребенка была запрокинута, глаза закрыты, на щеках проступал нездоровый румянец.
Дмитрий Николаевич узнал Стефку Карагеоргиевич. Он кинулся к девочке. Та была в забытьи и вся горела.
Подхватив ребёнка на руки, Руднев направился к наружной двери, но тут со второго этажа раздался звонкий фальцет Никола.
– Эй! Васьк, ты чё там бродишь? Жрач тыришь, сволочь!
Обуреваемый праведным гневом, бывший студент забыл свои обязанности дозорного и, топоча, что подкованная лошадь, скатился с лестницы.
– Ох! – обалдело выдохнул он, увидев перед собой незнакомого господина с девочкой на руках, который ещё и целился в него из револьвера. – Ох! – повторил Никол, и тут Руднев выстрелил.
В следующий же момент с другого конца склада тоже раздались выстрелы и топот бегущих ног.
Дмитрий Николаевич метнулся к двери, но она вдруг хлопнула и оттуда послышались стремительные шаги не менее, чем двух человек. Взволнованный голос выкрикнул:
– Шта се дешава?! Миомир! Драгане! Где си? (серб. Что случилось?! Миомир! Драган! Вы где?)
Дорога к выходу была отрезана. Выстрелы и топот из глубины склада были уже совсем рядом.
Руднев бросился за ближайшую колонну и опустил девочку на пол так, чтобы колонна закрывала её и от входа, и от приближавшейся перестрелки, а после дважды выстрелил в сторону двери, вынуждая внезапных визитёров поостеречься и не спешить на помощь своим товарищам.
– Руднев! – гаркнул откуда-то из темноты Анатолий Витальевич. – Вы где?
– Здесь! Сюда! – крикнул ему в ответ Дмитрий Николаевич.
Пальба усилилась, и тут же в укрытие за колонной влетел, задыхаясь от бега, надворный советник.
– Там двое, – экономя дыхание, выпалил Терентьев, указав в ту сторону, откуда прибежал. – И трое у двери, – только тут он увидел девочку. – Жива?
– Да, – ответил Руднев, и оба они дважды выстрелили в темноту, не давая противникам приблизиться.
Терентьев отбросил один револьвер и вынул второй.
– Бегите через пожарную лестницу. Я прикрою вас, – приказал он Дмитрию Николаевичу, но тот, очевидно, имел другой план.
Отложив револьвер, он достал из кармана динамитные шашки и спички, прихваченные им из конторы.
– Руднев, что вы затеяли? – проорал Терентьев, продолжая палить в ответ на каждый выстрел.
Дмитрий Николаевич поджёг первый фитиль.
– Берегись! – крикнул он Анатолию Витальевичу и бросил шашку в сторону ближайших заколоченных ворот.
Через несколько бесконечных секунд грянул взрыв и вышиб ворота. Пальба захлебнулась. Руднев поджёг второй фитиль, подхватил ребенка и пихнул сыщика в сторону образовавшегося пролома.
– Бежим! – рявкнул он и, обернувшись, швырнул вторую шашку туда, где стояли три ящика с динамитом.
Оба они, Руднев и Терентьев, припустили к воротам так быстро, как только могли, но взрывная волна всё же догнала их и швырнула на немощёную мостовую, а после обдала градом битого кирпича.
Закрыв руками голову и задыхаясь в облаке пыли, Терентьев от всей души поминал ту самую мать, к которой привычно взывать русскому человеку во всякой исключительной ситуации.
Дмитрий же Николаевич, более сдержанный на язык, лишь откашливался, прикрывая собой девочку.
Когда светопреставление закончилось, стало видно, что угол Захаровских складов, выходящий на перекрёсток набережной и Либавского, обвалился.
– Руднев! Вы идиот! – проорал почти совсем оглохший Терентьев, поднимаясь на ноги и помогая подняться Дмитрию Николаевичу, прижимавшему к себе Стефку. – Вы что наделали?! Вы нас чуть не угробили! Я же велел вам уходить!
– С меня Белецкого хватит! – огрызнулся озиравшийся по сторонам Дмитрий Николаевич, у которого тоже изрядно звенело в ушах. – Прекратите на меня орать, Анатолий Витальевич! Лучше придумайте, как нам отсюда убраться!
В ночной тиши уже слышались крики, свистки городовых и пожарный колокол.
– Туда, – сыщик указал в сторону реки, но, прежде чем они успели двинуться с места, из темноты переулка на них выступила фигура. Оба, как по команде, подняли револьверы, которые умудрились во всей этой переделке не потерять.
– Руднев, не стреляйте! – резко приказал знакомый Дмитрию Николаевичу повелительный голос. – И вы, господин надворный советник! Опустите оружие!
Перед ними стоял его превосходительство от Особого отдела Департамента полиции господин Ярцев, держа руки на виду.
Друзья и не подумали опустить стволы. Алексей Петрович выждал несколько мгновений и пошёл к ним.
– Не стреляйте! – повторил он. – Я вам не враг. Я помогу вам уехать отсюда и увезти девочку. Да опустите же вы револьверы..! У вас слишком нервные лица, господа, мне неуютно от того, что вы в меня целитесь!
– Как вы здесь оказались, Ярцев? – спросил Дмитрий Николаевич, убрав револьвер, но повернувшись к Алексею Петровичу так, чтобы корпусом загородить от него Стефку.
– Я за вами следил, – спокойно ответил Ярцев. – С той самой минуты, как я отвёз вас в «Европу», мои люди не спускали с вас глаз. Мой долг требовал обеспечивать вам безопасность.
– Безопасность?! – Терентьев лавиной обрушил на его превосходительство забористое и многословное ругательство. – Где ж вы, мать вашу, были со своею безопасностью, когда мы тут под канонаду попали?
Ярцев невозмутимо перевёл взгляд на чиновника особых поручений, всё ещё державшего оружие наготове.
– Я не представлен вам, Анатолий Витальевич, – проговорил он ровно. – Ярцев. Алексей Петрович. Действительный статский советник.
– Да пропадите вы…! Действительный статский советник… – Терентьев убрал-таки револьвер.
– Ваши упреки несправедливы, господин надворный советник, – брань Анатолия Витальевича ни в кой мере Ярцева не задевала. – Мои люди ворвались на склад, как только стали слышны выстрелы.
– Так это ваши люди помешали нам выйти через дверь? – Руднев скрипнул зубами.
– Они не успели обозначить себя. Вы им шанса не дали, – пожал плечами действительный статский советник и красноречиво взглянул на обрушенную часть Захаровского склада.
– Я предупреждал вас, – холодно ответил Дмитрий Николаевич.
– Да я и не в претензии, – заверил Ярцев и предупредил. – Я подзову экипаж. Не дергайтесь.
Он вынул полицейский свисток и трижды свистнул – два раза коротко и один – длинно.
Через полминуты из переулка выкатилась знакомая уже Рудневу темная карета с завешенными окнами.
– Уезжайте, – приказал Ярцев. – Куда считаете нужным. Но желательно, чтобы вас с девочкой видело как можно меньше народу.
Терентьев оживился.
– Ну-ка, ваше превосходительство, велите своему человеку проваливать с козел. Я сам править стану, – повелительно заявил он, нимало не тушуясь пред столичным высоким чином.
Ярцев махнул кучеру, и тот передал вожжи чиновнику особых поручений.
– Быстрее, господа! – поторопил друзей Ярцев. – Сейчас здесь вся королевская конница и вся королевская рать будут. Мне и так объясняться придется. Не усложняйте мне и себе жизнь! Поезжайте же!
Дмитрий Николаевич положил Стефку в карету и, задержавшись у открытой дверцы, спросил Алексея Петровича:
– Вы знали про визит Австрийского министра?
– Разумеется.
– И что бы вы сделали, если бы девочку не успели до этого времени найти?
– Объявил бы её погибшей в результате несчастного случая.
– И подписали ей тем самым смертный приговор?
– Да. И отсрочил бы сотню тысяч других смертных приговоров. Руднев, нет времени на идейные споры! Уезжайте!
Ярцев захлопнул дверцу и стукнул по ней, давая знак, что можно трогать.
Отъехав по набережной до Измайловского проспекта, Терентьев остановил карету и спросил Дмитрия Николаевича:
– Куда едем?
– Туда, где есть телефон, но нет любопытных глаз.
Анатолий Витальевич задумался.
– Тогда это к Каллистрату, – заявил он.
– В редакцию? Да там если и есть телефон, он уж точно за долги отключен! – усомнился Руднев.
– Э, нет! За телефон Каллистрат Афиногенович платит исправнее, чем даже за водку. Ему же осведомители со всего города звонят и о всяких пакостных событиях сообщают.
Через четверть часа Терентьев, которому в ту ночь, видать, на роду было написано ломиться во всякого рода двери, колошматил кулаком в дверь достославной редакции господина Острого.
Наконец дверь приоткрылась, и из-за неё выглянула ошалелая физиономия журналиста.
– Какого…? – визгливо и сердито поинтересовался Каллистрат Афиногенович, но узнав Анатолия Витальевича, даже что возликовал. – Мон шер..! А я-то подумал…! Не важно… Входи!
Господин Острый распахнул дверь и радостно дохнул на гостей крепким перегаром. Был он в одном исподнем и босиком.
– Прошу пардону за свой неглиже! Ты, Анатолий Витальевич, меня с постели поднял… – принялся извиняться редактор, но тут увидел Руднева с девочкой на руках и разглядел, что оба ночных визитёра с ног до головы покрыты кирпичной пылью. – Мать честная! Да вы, господа, в какую-то историю угодили?! Что это за ангел с вами?!
В глазах журналиста вспыхнула профессиональная алчность до скандала.
– Штаны надень! – прикрикнул на него Терентьев. – Срамно ж в таком виде при барышне!
Каллистрат Афиногенович кинулся вглубь редакции, где у кое-как застеленного ободранного присутственного дивана валялась на полу его одежда, и принялся натягивать брюки.
– Господа, вы обязаны мне всё рассказать..! Как другу..! В благодарность за моё гостеприимство! – тараторил он.
Его не слушали. Терентьев сдернул на пол грязную постель, снял пиджак и постелил его на диван изнанкой наружу. Руднев уложил Стефку на пиджак надворного советника.
– Как она? – с тревогой спросил Анатолий Витальевич.
Дмитрий Николаевич коснулся пылающих щёк ребёнка и пощупал девочке пульс.
– У неё сильный жар, – ответил он. – Может, это простуда. Может – тиф. Врач нужен… Вода есть?
Успевший натянуть брюки Калистрат Афиногенович метнулся куда-то и вернулся с давешним графином. Руднев смочил платок и положил девочке на лоб.
– Тут за углом ресторация, – сказал журналист, сочувственно глядя на Стефку. – Там можно льдом разжиться… Тока деньги нужны…
Терентьев сунул в руки редактору пригоршню монет.
– И воды Сельтерской принеси… Ну, если пропьёшь…! – он погрозил Калистрату Афиногеновичу кулаком.
– Да что ж я?! Ирод что ли? – оскорбился редактор и, нацепив драное пальтишко прямо поверх рубахи, скрылся за дверью.
– Анатолий Витальевич, вы сказали, здесь есть телефон? – спросил Руднев, когда они остались одни.
– Да, там в кабинете. На подоконнике под газетами… Кому вы хотите звонить?
– Опросиной.
Руднев ушёл в кабинет и вскоре вернулся.
– Юлия Павловна приедет через полтора часа с доктором, – сообщил он.
Тут грохнула входная дверь и появился запыхавшийся Калистрат Афиногенович с прикрытым салфетками ведёрком для шампанского, полным льда, и двумя бутылками Сельтерской под мышкой.
Руднев завернул лёд в салфетки и приложил ко лбу девочки, а после стал смачивать пересохшие губы ребенка питьевой водой. Незатейливая эта помощь возымела на Стефку живительный эффект. Через полчаса горячечный румянец сошёл с её лица, дыхание сделалось ровнее, девочка застонала, открыла глаза и в ужасе воззрилась на сгрудившихся подле неё мужчин.
– Pas de soucis, Votre Altesse! (фр. Не волнуйтесь, ваше высочество!) – заговорил Дмитрий Николаевич по-французски, рассчитывая, что нейтральность этого языка уже сама по себе должна подействовать на девочку успокаивающе. – Vous êtes en sécurité ici. On est vos amis. Le docteur arrive. Il t'aidera. (фр. Вы в безопасности. Мы ваши друзья. Скоро будет доктор. Он поможет вам.)
– Мне послышалось, или он правда назвал её «вотральтесс»? – конспиративным шёпотом переспросил редактор скандальной газетёнки, у которого аж дух перехватило от предчувствия, что в руки ему плывёт история из самых высших сфер.
Анатолий Витальевич схватил господина Острого под руку и выволок в соседнюю комнату.
– Если ты, сукин сын, посмеешь хоть полслова кому сказать о том, что здесь сегодня видел, Богом глянусь, я тебя кредиторам сдам со всеми потрохами! Ты за долги свои на каторгу пойдёшь!
Калистрат Афиногенович отчаянно замахал на сыщика руками.
– Полно, Анатолий Витальевич! Полно! Яхонтовый вы мой! Я что ж, не понимаю, что ли! Буду нем, как могила! Ой, да не смотрите вы на меня так страшно! Вредно ж оно, так волноваться-то! Может, вам самому Сельтерской подать или, хотите, водочки налью?
– Затихни, Калистрат! Чтобы я тебя больше не слышал, пока не спрошу! – Анатолий Витальевич пихнул господина Острого на стопку газет и с решительным видом застыл у закрытой двери, давая понять, что шанса подслушать разговор за ней у скандального репортёра нет никакого.
Тем временем Руднев продолжал успокаивать напуганную Стефку, говоря с ней так мягко и ласково, как только мог.
– Qui êtes-vous? (фр. Кто вы?) – спросила она наконец, немного осмелев.
– Je suis Dimitri Nikolaïevitch. Je suis votre nouveau professeur d'Art de l'école Sainte Anne. (фр. Меня зовут Дмитрий Николаевич. Я ваш новый учитель рисования в пансионе Святой Анны.)
При упоминании школы девочка заволновалась.
– Comment va Olga et Tamara?! Sont-ils punis? C'est pas de leur faute! J'ai pris! (фр. Как Ольга и Тамара? Их наказали? Они не виноваты! Это я взяла!)
Голос Стефки звучал так, словно она бредила.
– Ne t'inquiète pas! Tout va bien! Stefka, vous m'entendez? Tout va bien! (фр. Не волнуйтесь! Всё хорошо! Стефка, вы меня слышите? Всё хорошо!)
Стефка испугано простёрла к Рудневу руки, словно ища защиты. Он на мгновенье потерялся, а после обнял девочку и прижал к себе.
– Je te protégerai, promis! (фр. Я не позволю обидеть вас, обещаю!) – прошептал он, гладя дочь сербского короля по спутанным тёмным волосам. – Ne t'en fais pas, ça ira! (фр. Не бойтесь, всё будет хорошо!)
Девочка затихла, словно уснула. Он уложил ребёнка обратно на диван и снова приложил к её горячему лбу салфетку со льдом. Стефка распахнула свои большие орехово-карие глаза и прошептала.
– Ils ne connaissent pas… J'avais caché photographie dans un livre… (фр. Они не знают… Я спрятала фотографию в книге…)
И девочка окончательно уснула.
Начальница Аничкиной иколе приехала, как и обещала, ровно через полтора часа после звонка, минута в минуту. Вместе с почтенной дамой в неряшливое царство хаоса Калистрата Афиногеновича вошёл средних лет господин, чьи манеры и небольшой, характерного вида саквояж не оставляли сомнений в профессии их обладателя. Доктор был не школьный и дороговизной своего костюма давал основание предполагать, что пациентами его были люди из самого высшего Петербургского света.
Дмитрий Николаевич оставил Опросину и доктора со Стефкой одних, а сам присоединился к изнывающему от любопытства господину Острому и сторожившему его Анатолию Витальевичу. К досаде журналиста, Руднев с Терентьевым не перекинулись и парой слов, а лишь обменялись напряженными взглядами, мало что прояснявшими для охотника за столичными скандалами.
Через некоторое время Юлия Павловна позвала Руднева.
– Я не знаю, как вас благодарить, Дмитрий Николаевич, – с чувством сказала директриса.
– Я просто исполнил свой долг, – ответил Руднев со сдержанным поклоном и спросил. – Как девочка? Что доктор говорит?
– Говорит, что она простужена и сильно потрясена, но опасности для жизни нет.
– Слава Богу! – облегчено произнёс Дмитрий Николаевич и с неподдельной искренностью признался. – Я боялся, что она умрёт у меня на руках!
Как это всегда с ним бывало, когда ситуация переставала быть критической и уже не требовала от него выдержки и самообладания, Дмитрия Николаевича захлестнула непомерная усталость. Юлия Павловна заметила, что лицо Руднева враз осунулось, а плечи поникли.
– Вам нужно отдохнуть, друг мой, – сказала она, заботливо коснувшись его руки. – Теперь уж можно. Благодарение Богу, всё окончилось.
– Ещё не окончилось, – возразил ей Руднев, тяжело вздохнув. – Мне не хотелось бы вас расстраивать, Юлия Павловна, но нам с вами предстоит ещё одно испытание. Но это после… А сейчас, вы правы, нам всем нужен отдых… Куда вы отвезёте Стефку?
Опросина тонко улыбнулась, и лицо её на мгновенье просветлело, сделавшись, казалось, моложе.
– К моей стародавней и любимой подруге, – сказала она. – К её императорскому величеству, вдовствующей императрице Марии Фёдоровне. Там девочка точно будет в безопасности. До встречи, Дмитрий Николаевич!
Руднев намеревался склониться к руке Юлия Павловны, но она, опередив его движение, взяла его голову в свои тёплые, мягкие ладони, по-матерински поцеловала в лоб и перекрестила.