Разработанный Рудневым и Терентьевым план атаки на Захаровские склады был незамысловатым и оттого дерзким. Чаще всех остальных в нём встречался пункт: «А там уж по ситуации».

После того, как Руднев со свойственной ему в некоторых вопросах беспечностью очередной раз повторил эту фразу, Анатолий Витальевич не выдержал.

– Дмитрий Николаевич, это утопия! Мы с вами, в конце концов, не только своей головой рискуем! Если девочка там, нам нужно быть уверенными, что войдя в этот Порт-Рояль, мы ещё и выйти оттуда сможем.

Руднев развёл руками.

– Я с вами согласен, Анатолий Витальевич, но вариантов снизить риск не вижу никаких. Вы можете что-то предложить?

– Друг мой, я снова прошу вас подумать о привлечении Ярцева.

– Мы это уже обсуждали. Я высказал вам свою позицию. Нельзя его привлекать!

– Дмитрий Николаевич, ну рассудите вы без сердца! Если бы этот тип, как вы говорите, имел намерение разделаться с девочкой… Хотя я, убей, не могу понять, на кой леший ему бы это понадобилось, ну да ладно, я в политике не смыслю! Так вот, если бы он хотел найти ребёнка и убить, то зачем бы он вас позвал? Вы ведь могли найти девочку раньше него и сообщить об этом третьим лицам.

– Поверьте, он успел бы вмешаться! Он следил за каждым нашим шагом!

– Так может, он и сейчас следит?

– Может, – был вынужден признать Руднев.

– В таком случае, что поменяется, если вы с ним в открытую переговорите?

Дмитрий Николаевич закусил губу и не ответил. Терентьев почувствовал, что Руднев почти готов сдаться.

– Взвесьте все «за» и «против», – продолжил он убеждать друга. – На одной чаше весов ваши подозрения в отношении Ярцева, пусть и небезосновательные, но всё же подозрения, а на другой – абсолютно реальная опасность в лице шайки террористов при наганах и динамите. В конце концов Ярцев вам откровенно рассказал о своих происках и Белецкого он охраняет. Какие причины у вас по-прежнему подозревать его в нечистой игре?.. О, чёрт!

Последнее восклицание Терентьева относилось к задетой и опрокинутой им чашке с кофе, поданным за пару минут до того расфуфыренным лакеем в бархатной ливрее с золотой эмблемой «Европы». Кофе разлился по столу, подбираясь к схеме Захаровских складов. Терентьев сдернул схему, а Руднев кинул поверх пролитого напитка газету, поданную господам к кофе наравне со сластями. Тонкая желтоватая газетная бумага тут же пропиталась насквозь, вобрав в себя пролитый кофе, и Дмитрий Николаевич аккуратно поднял её, чтобы переложить на поднос. Взгляд Руднева скользнул по заголовкам, и рука его вдруг замерла.

– Вот вам и причина для подозрений, – сказал Дмитрий Николаевич напряжённо и указал Терентьеву на одну из новостных заметок.

В ней значилось, что недавно назначенный министром иностранных дел Австро-Венгрии, а в прошлом посол Габсбургов в России, барон Алоиз фон Эренталь возвращается в Петербург в своём новом качестве и удостоится аудиенции государя, в ходе которой планируется обсудить необходимость урегулирования балканского вопроса к взаимному династическому интересу Романовых и Габсбургов, особенно в отношении Сербии. Встреча барона фон Эренталя и Николая II должна была состояться через три дня.

– Я вас не понимаю, – признался Анатолий Витальевич. – Какая связь между Австрийским министром и господином Ярцевым?

– Самая прямая! Ярцев с самого начала говорил мне, что похищение дочери сербского короля имеет под собой цель спровоцировать конфликт между Белградом и Веной, в который обязательно окажется вовлечена Россия. Сложно придумать лучший момент для провокации, чем переговоры министра иностранных дел Габсбургов с нашим царём! Не знаю, что уж там конкретно намечается, но понятно, что торговаться будут жизнью Стефки. Очевидно, что девочку нужно вызволить до аудиенции, но его превосходительство отчего-то не счёл нужным посвятить меня в подобные детали дела, которые ему уж точно были известны. Он ведёт свою игру, Анатолий Витальевич, и мы с вами абсолютно не понимаем, на чьей стороне он играет!

Терентьев помолчал, обдумывая объяснение Руднева, а после сказал:

– На ваши рассуждения, Дмитрий Николаевич, я бы мог высказать десяток возражений, но не стану. Более того, я полностью отказываюсь от идеи с Ярцевым. Раз вы не можете ему доверять, справедливо это или нет, он будет нам помехой, а не помощью. Сойдёмся на этом.

Около десяти часов вечера напротив Оттовской богадельни от самой реки раздался затейливый свист. И сразу за этим через темноту набережной промелькнула юркая тень, такая скорая и беззвучная, что, случись припозднившемуся прохожему заметить её, он бы, пожалуй, решил, что ему почудилось – оно ведь и не мудрено в таких-то потёмках!

Предводитель сиротов-попрошаек – это он был проворной тенью – скользнул к мосткам у воды и в самом неприметном месте увидел своих давешних нанимателей.

– Ну, чё, высокоблагородь, полезете в лаз-то? – спросил мальчишка, топчась да ежась от холода и сырости сентябрьского вечера. – Тока, я вам говорю, вы для него основательны будете. Глядишь, вон, его сиятельство по хилости своейной протесниться смогут.

– Веди давай, – велел Терентьев, и они вместе с «хилым сиятельством» неслышно направились вслед шмыгнувшему к богадельне оборванцу.

Косой мальчонка провел их через внутренний двор до самого угла Оттовского дома, облезлость и убогость которого не могли скрыть даже вечерняя мгла и наползшая с реки хмарь, и указал на забранное решёткой подвальное окно.

– Тама, – прошептал пацаненок. – Решётку поднять надо.

– Так поднимай, – невозмутимо отозвался чиновник особых поручений, давая понять, что щедрая плата в два гривенника подразумевает обслуживание господ по высшему разряду.

Жалостливо кряхтя и постанывая – нехай бар совесть помучает, что над калекой измываются – мальчишка привычным движением откинул решётку, спрыгнул в темноту подвала, пошуровал там немного, и оконный проём осветился скудным неровным светом сальной свечи.

– Спускайтеся, – шикнул атаман побирушек своим спутникам, и те с неожиданной на взгляд пацанёнка ловкостью нырнули за ним.

В подвале стоял мерзостный запах тухлой воды и нечистот, смрад был такой, что Руднев с Терентьевым прикрыли лица платками.

– Чё, не розы? – ухмыльнулся сирот и со знанием дела пояснил. – Тута о прошлый год трубу к реке клали, с тех пор-то и дух.

Обходя зловонные лужи и груды осыпавшегося кирпича, мальчишка повёл господ вглубь подвала к дальней его части, где владения купца Отта смыкались с Захаровскими и должны были иметь меж собой проход.

Проход этот оказался не более, чем полтора аршина высотой и поларшина шириной, да ещё и заколоченный в два ряда досок, хоть и подгнивших, но вполне ещё крепких. Побирушка сдвинул одну из досок и открыл совсем небольшой лаз.

– Дмитрий Николаевич, думаете, сможете пролезть? – скептически спросил Терентьев приглушённым шёпотом. То, что у него самого не было никаких шансов, сомнений не вызывало.

Руднев пожал плечами, скинул легкое пальто и пиджак, а после не без труда протиснулся между досками. Мальчишка попытался сунуться за ним, но Дмитрий Николаевич строго на него цыкнул:

– Теперь поди отсюда и вели своим до завтрашнего дня носа в подвал не совать, если жизнь дорога.

– А плата? – взвился сирот.

Терентьев сунул провожатому деньги и, прихватив за шиворот, толкнул к выходу.

– Вон пошёл, тебе сказано! – рявкнул он хоть и тихо, но крайне убедительно. – Изыди, а то прибью!

Повторять убогому сироту не пришлось, через полминуты тихое шлёпанье его босых ног уже слышалось с другого конца подвала.

Анатолий Витальевич зажёг и максимально приглушил фонарь, Дмитрий Николаевич сделал то же.

– Как договаривались, через десять минут, – произнес Руднев, взглянув на часы.

– С Богом! – отозвался чиновник особых поручений и направился в ту сторону, в которой скрылся мальчонка.

В тот вечер у окна второго этажа Захаровского склада дежурил некто Никол Лидовский, бывший студент Киевского университета, выгнанный оттуда, как он сам считал, за политические взгляды, а по факту – за тупость и лень. В качестве дозорного Никол тоже особой сообразительности и рвения не проявлял, а как совсем стемнело, так он и вовсе всё больше дрых, развалясь на ящике с какими-то непонятными ему иноземными надписями.

Николу снилось, как во всём мире воцарилась наконец вожделенная анархия. И вот он пытается объяснить тёмной, но уж больно ядрёной и пышнотелой девке, что теперь-то, в эти светлые времена, когда для всех людей на земле наступила-таки всеобъемлющая свобода, она – освобождённая от рабских цепей государственного гнёта девка – может и даже обязана отдаться ему – беззаветному борцу за всеобщее благо, причем вот прям тут же и немедля. Девка из сна совсем уж было прониклась революционным духом, и рука Николы-анархиста уже просветлённо залезла ей под юбку и во всю лапала там идейно свободный и крепкий девкин зад, но тут раздался гром, и революционный образ политически подкованной девки с аппетитным задом улетучился.

Бывший студент очумело вскочил, опасаясь, что развеявший его анархическую грёзу гром есть ни что иное, как явление Старшо́го, пришедшего проверить караульного, но оказалось, что причина шума иная. Кто-то настойчиво и громко колотил в пожарную дверь и даже покрикивал из-за неё зычным командным голосом:

– Отворяй! Слышь?! Отворяй! Эй, есть кто живой!

В революционной ячейке, к которой принадлежал Никол, и которая обосновалась в Захаровских складах, была какая-никакая дисциплина, выражавшаяся в основном в невероятном количестве инструкций на любой, как казалось Николу, случай жизни. Однако он не мог припомнить никаких указаний о том, что следует предпринять, если кто-то начнёт ломиться в пожарную дверь, чего раньше никогда не случалось, да и случиться по здравому рассуждению никак не могло. Посему бывший студент решил проявить инициативу. Вынув наган, он встал за косяк и, пытаясь говорить басом, хотя господь наделил его звонким фальцетом, уверено спросил:

– Кто там? Чего надо?

– Отворяй! – возликовали полученному отклику за дверью. – Из строительного комитета к вам! Предписание есть! Отворяй, говорю!

Голос за дверью звучал так уверенно и повелительно, что Никол растерялся.

– Погодь ломиться! – крикнул он. – Главного сейчас позову.

Однако стук в дверь только усилился.

– Отворяй! Сколько мне тут ещё ждать прикажете?! Я человек казённый! У меня дело официальное!

Молодой анархист метнулся к лестнице и, перегнувшись через перила, крикнул в полумрак первого этажа.

– Старшо́й! Старшо́й! Поди сюда!

Снизу раздались торопливые шаги.

– Чё тебе? – послышался сердитый голос Старшо́го. – Чего орешь? Занят я.

– Старшой, тут стучат! Из комитету какого-то…

После нескольких секунд напряжённой тишины по лестнице загремели тяжёлые шаги.

Старшо́й, вечно мрачный тип неопределенного возраста в неизменном бушлате с ободранными пуговицами, поспешно поднялся на второй этаж, держа наготове наган. В этот момент Старшо́й был похож на многоопытного волка, учуявшего своим звериным нутром опасность, он весь подобрался, словно плотно свёрнутая пружина, и напряженно водил глазами, как будто ожидал, что из темного чрева неосвещенного второго этажа на него вот-вот должен был броситься невидимый пока враг.

В дверь меж тем продолжали колотить.

– Кто? – резким каркающим голосом спросил Старшо́й.

– Сказал же уже! – раздражённо проорали из-за двери. – Из строительного комитета! Открывайте! Открывайте же!

– Никакову комитету мы не ждём! Проваливай! – прорычал Старшо́й.

– Ясно дело, не ждёте! Стали бы вы ждать при таких-то нарушениях! – съязвили из-за двери. – Откройте наконец или градового кликну!

Настойчивый посетитель снова забарабанил в дверь.

– Мож, я его грохну, а? – предложил Никол, правда сказать, не очень-то уверено, поскольку опыта кого-нибудь «грохнуть» пока ещё не имел.

– Дурак! – прошипел на него Старшо́й. – Шум же подымешь! – он отошёл в тень и приказал. – Отворяй.

Никол отпер заржавелый засов, и дверь тут же распахнулась под ярым напором припозднившегося визитёра. Это был плотно сбитый приземистый человек возрастом немного за сорок с очень разгоряченным и сердитым лицом. В руках он держал кипу каких-то бумаг, которые тут же сунул Николу в физиономию.

– Почему на предписания не отвечаете?! Сколько раз вам их отправлять требуется?! Или, пока казённый человек к вам сам не придёт, вы и почесаться не изволите? – набросился он на бывшего студента, и тот, не сдюжив перед потоком гневных и абсолютно непонятных для него вопросов, попятился.

Тут на помощь Николу пришёл Старшо́й.

– Ты кто такой? – хмуро спросил он, угрожающе выступив из темноты.

Но казенного человека его появление нимало не напугало.

– Я, извольте знать, Терентьев Анатолий Витальевич, надворный советник, который из-за вашей нерадивости и халатности вынужден самолично являться к вам с предписаниями, лишая себя отдыха и тем самым подрывая свое драгоценное здоровье! – наскочил на Старшо́го странный визитёр. – Помощник-то мой, Епимах Никодимыч, и третьего дня, и вчерась к вам захаживали, а вы небрегаете! Вот я ему сегодня и сказал, всё, говорю, Епимах Никодимыч, сам пойду! Пусть, говорю, наглецы эти фраппированы будут, что к ним чиновник седьмого класса дойти не поленился! Пусть застыдятся! – Анатолий Витальевич картинно всплеснул руками. – Им, стало быть, делу нет до предписания, а надворному советнику ничего, до всего есть дело! А ведь в такое-то время я уж и в своей теплой постели мог лежать! А мне из-за вас не досуг ни жены своей любезной обнять, ни деток малых расцеловать!

У надворного советника, сказать по чести, ни жены, ни детей не было, но на кураже врал он лихо и сетования его и возмущение звучали исключительно натурально.

От неиссякаемого потока речи и безудержного напора мнимого представителя неведомого комитета даже Старшо́й несколько ошалел.

– Чё тебе надо? – рявкнул он, когда Терентьев на мгновенье смолк, набирая полную грудь воздуха для новой тирады, а чтобы вопрос лучше дошёл до сознания неугомонного чиновника, Старшо́й угрожающе наставил на него ствол нагана.

– Что это? – брюзгливо спросил казённый человек, раздраженно и без малейшего признака страха уставившись на оружие. – А! Так вы сторожа! Вот болваны! Что сразу не сказали?! А я тут перед ними распинаюсь! К главному ведите!

И оттолкнув опешившего Никола, Анатолий Витальевич метнулся вниз по лестнице.

– Стой! – взвизгнул Никол и прицелился Терентьеву в широкую спину, но Старшо́й тут же ударил его по руке.

– Сбрендил! – свирепо зашипел он. – Знают же, что он здесь! Искать станут!

Оба анархиста кинулись вслед казённому человеку, топотавшему уже с половины лестницы и орущему во всё горло.

– Эй! К вам с предписанием! Кто здесь главный?!

На его крик снизу послышался грохот распахнувшейся двери и тревожные голоса. К подножью лестницы высыпало пятеро человек. Один вынырнул откуда-то сбоку, очевидно от двери, а четверо вышли из конторы, дверь в которую осталась открытой.

Лившийся из конторы свет выхватывал из мрака первого этажа пару кирпичных колон, ряд покосившихся деревянных стеллажей, уходивший вглубь складов и терявшийся где-то там, в темноте, а также несколько запертых дверей, расположенных по той же стене, что и контора.

– Кто главный? – зычно вопросил Терентьев, потрясая своими бумагами. – Я спрашиваю, кто здесь главный?

Его обступили.

– Он с предписанием, – попытался внести ясность Никол, сбежавший по лестнице вместе со Старши́м.

– Казённый человек, – перебил бывшего студента Старшо́й. – В фундации его известно, что он сюда отправился.

– Ещё б не известно! – взвился Анатолий Витальевич. – Уж упрели к вам гемеродромов слать! Ну, кто главный?

Никто не вызвался, но двое из тех четверых, что вышли из конторы, самые представительные на вид, тихо заговорили на непонятном Терентьеву, но очевидно славянском языке.

– Что?! Иностранцы? Час от часу не легче! – совсем уж раздраженно вскричал надворный советник. – Ву парли франсе?.. Шпрехин зи дойч?..

– Я говорю по-русски, – с незначительным акцентом ответил один из иностранцев, статный красавец с порочным и скорбным лицом, знакомым Анатолию Витальевичу по рисунку в записной книжке Руднева.

Это был Миомир Тубич.

– Вот и отлично-с! – порадовался казённый человек разумению иностранца. – Вы, стало быть, главный? Так извольте ж! Пройдемте-с нарушения зафиксируем! Эй, света подайте! – Терентьев указал в дальний угол склада. – Туда-с…

Среди анархистов прошёл тревожный ропот, но Тубич повелительно взмахнул рукой, и его сотоварищи смолкли.

– Объяснитесь, сударь, кто вы, и что вам надо? – произнес он, удивительно сочетая в своей интонации вежливость и угрозу.

– Надворный советник Терентьев Анатолий Витальевич, – ещё раз представился казённый человек. – Из строительного комитета. Явился к вам, чтобы стребовать по предписаниям, кои вы так упорно игнорируете. Нарушения на вашем складу имеются. Перегрузка фундамента у той стены, что выше по набережной. Из-за этого грунт опускается, и трещина в стене богадельни пошла. Вот тут у меня все инженерные заключения. Мне должно провести осмотр и составить по всем правилам протокол, который вы подпишете и приложите свои обязательства по устранению нарушений в законный срок. Ясно вам? А коли станете возражать, я завтра снова вернусь, но уже с приставом и градовым!

Семь пар глаз смотрели на Анатолия Витальевича в хмуром недоумении, и он кожей чувствовал, что в любой момент это недоумение испарится, переродившись в злобную решимость. Оно бы так и произошло, пожалуй что даже и в течение минуты, кабы Тубич, и впрямь бывший тут главным, не отличался осторожностью, рассудительностью и выдержкой.

– Что ж, – сказал он спокойно. – Нужно что-то осмотреть, так давайте осмотрим.

Бывший сербский офицер подал знак Старшо́му, и тот тут же распорядился: пнул Никола, отправляя его снова на второй этаж, шикнул на второго дозорного, возвращая его к двери, а ещё одному анархисту велел принести лампу и остаться в конторе. Четверо остальных, включая самого Старшо́го и двух сербов, отправились по указанию казённого человека в дальнюю от конторы и лестницы часть склада.