Дмитрий Николаевич отвёз Терентьева в «Европу» и оставил в номере, числившемся за Белецким, а сам поспешил вернуться в Аничкину иколе.

По дороге Руднев снова заехал в Обуховскую больницу, где Белецкий по-прежнему балансировал между жизнью и смертью. В больнице Дмитрий Николаевич насчитал с полдюжины агентов, и со злостью подумал, что теперь-то вот господин действительный статский советник Особого отдела Департамента полиции отрабатывает свои грехи со всей тщательностью. Впрочем, признал Руднев, без участия Ярцева обеспечить Белецкому надёжную охрану у него бы не было никакой возможности. И где-то совсем в глубине души Дмитрий Николаевич был благодарен Алексею Петровичу за это участие.

Вернулся в школу Руднев уже ближе к вечеру.

Первым делом Дмитрий Николаевич решил проверить свою догадку на счёт убийства физика.

Никем не замеченный, он прошёл через парк к той стороне Голицынского дворца, куда выходили окна учительской. В этой части парк был диким и заросшим, но средь уже расписанных северной осенью в пеструю акварель зарослей кое-где виднелись едва приметные тропинки.

Ориентируясь на окно учительской, Руднев побродил немного по золотому лабиринту и вышел к мощённой гранитными плитами площадке, в центре которой на расколотом мраморном постаменте высились старинные солнечные часы с позеленевшим бронзовым циферблатом и затейливым резным гномоном. Это было любимое место встреч грешной красавицы Грачевской и её хмурого убого друга Аршинина. Прямо над площадкой сквозь порванную сентябрём крону вековой липы виднелось окно учительской.

Предположение Руднева нашло ещё одно косвенное подтверждение, но отчего-то это его не порадовало. Укрепившееся в душе Дмитрия Николаевича подозрение о личности убийцы и о причинах совершенного зверства мешалось с жалостью к преступнику, и он решил отложить объяснение с ним. Тем более, что Руднев спешил прояснить для себя ещё один вопрос.

Дмитрий Николаевич прошёл в здание школы и поднялся по чёрной лестнице на чердак.

С одного взгляда Руднев понял, что совершил непростительную ошибку. За то время, пока он отсутствовал в Аничкиной иколе, на чердаке кто-то успел побывать. Этот некто очевидно что-то искал – Руднев догадывался, что именно, – и перевернул хранилище девчачьих секретов вверх дном.

Дмитрий Николаевич кинулся перебирать размётанные по чердаку ящики и коробки. Таинственной «сокровищницы» нигде не было. Сатанея от осознания собственной недальновидности, Руднев замер посреди чердака. Вокруг него валялись французские романы о неземной любви, куклы в кружевных оборках, шёлковые ленты, пёстрые обёртки от леденцов и прочее, прочее, прочее. И тут среди всего этого хаоса, а может, и в пику ему, в голове Дмитрия Николаевича выстроилась, наконец, упорядоченная и стройная картина мерзостного преступления, столь низкого и отвратительного, что Рудневу ком подкатил к горлу.

– Боже! Неужели?! – простонал он, потрясенный своим прозрением. – Да как же такое возможно?!

В это самое время он услышал на чёрной лестнице шаги и шелест платья. Дмитрий Николаевич беззвучно шагнул к чердачной двери, намереваясь укрыться за ней, и вдруг уловил краем глаз какое-то движение. Он заметил неуклюжую тень, возникшую из-за угла фанерной перегородки, и почувствовал резкое движение воздуха. Отточенный уроками Белецкого инстинкт заставил Руднева отскочить в сторону и пригнуться, но на какую-то долю секунды он всё же опоздал. Скользящий удар невероятной силы пришёлся ему на затылок. Из последних сил цепляясь за помутившееся сознание, Руднев рванул к лестнице, навалясь на перила, преодолел несколько ступеней, споткнулся на неверных ногах и уже в беспамятстве скатился по лестничному пролёту.

Он пришёл в себя не враз. Сквозь путанное сознание Дмитрий Николаевич слышал голоса и видел чьи-то лица, он даже и сам что-то говорил, но всё это было будто в тяжёлом муторном сне, в котором невозможно ничего понять, и который то и дело мешается и рассыпается калейдоскопом бессмысленных образов.

Когда же Руднев окончательно очнулся, то обнаружил себя лежащим в постели в своей учительской келье. Было совсем светло. За окном виднелся кусочек сентябрьского неба, радующий глаз осенней питерской лазурью. На потолке маячил весёлый солнечный зайчик, отражавшийся от висящего на стене маленького зеркала.

– Дмитрий Николаевич, вы меня слышите? – спросил глубокий мелодичный голос, и Руднев увидел склонённое над собой озабоченное лицо Анастасии Аркадьевны. – Как вы?

Прислушавшись к своим ощущениям, Дмитрий Николаевич понял, что чувствует себя вполне сносно, но вот, что с ним произошло, помнит смутно.

– Да, нормально… – ответил он, садясь и потирая виски. – А что со мной приключилось?

– Вы не помните? Вы упали на чердачной лестнице. Слава Богу, шею себе не сломали, только ушиблись! Ложитесь! Доктор не велел вам вставать.

Память Руднева понемногу прояснилась. Пощупав себе затылок, Дмитрий Николаевич обнаружил болезненную шишку, полученную им, очевидно, ещё до падения.

– А как я у себя в комнате оказался? И почему вы здесь? – спросил он, чувствуя неловкость от того, что Волжина видела его раздетым и беспомощным.

– Вас Юлия Павловна обнаружила. Собственно, вы к её ногам и скатились. Она позвала на помощь и за доктором послала. Вас сюда перенесли. Вы будто в бреду были. Доктор сказал, что это у вас последствия сотрясения. Он дал вам успокоительное, и вы уснули. А я, – Анастасия Аркадьевна слегка покраснела, – вызвалась присмотреть за вами. Я же говорила, что была сестрой милосердия. Во время войны с японцами в госпитале работала.

– Долго я спал? – заволновался Дмитрий Николаевич. – Сколько сейчас времени?

Анастасия Аркадьевна взглянула на дорожные часы Руднева, стоящие на прикроватной тумбочке.

– Сейчас полдень, стало быть, вы без малого двадцать часов проспали.

Руднев ужаснулся.

– О, чёрт..! Простите..! Анастасия Аркадьевна, выйдите, пожалуйста, я должен одеться.

– Дмитрий Николаевич, но доктор… – попыталась воспротивиться Волжина, но Руднев её перебил.

– Бог с ним, с доктором..! Прошу вас! Позвольте мне собраться!

Анастасия Аркадьевна неуверенно поднялась и направилась к двери, где столкнулась с вошедшей без стука директрисой.

– Вы проснулись, Дмитрий Николаевич? Выглядите неплохо, – деловито проговорила она, садясь на место Волжиной. – Вы меня ужасно напугали вчера. Да, собственно, всех нас. Мы очень за вас волновались. Как же вы так неосторожно?

– Я был куда более неосторожен, чем вы предполагаете, – ответил Руднев, красноречиво глядя Опросиной в глаза.

Та его поняла и обратилась к Волжиной.

– Анастасия Аркадьевна, голубушка, пойдите, отдохните. У вас усталый вид.

Волжина присела в лёгком поклоне и, бросив на Дмитрия Николаевича заботливо-тёплый взгляд, ушла.

– Что вы пытались мне сказать, говоря о своей неосторожности? – спросила Опросина, когда дверь за Анастасией Аркадьевной закрылась.

– Во-первых, я упустил коробку с драгоценностями, – покаялся Руднев. – А во-вторых, прохлопал прячущегося на чердаке убийцу. В результате он на меня напал и едва не проломил мне голову. Не окажись вас на лестнице, он бы завершил начатое. Кстати, а вы что там делали?

– Хотела, не дожидаясь вас, посмотреть, что за сокровища нашли девочки, – ответила Опросина, и, подумав, добавила. – Получается, если бы вы не пришли на чердак раньше, он бы напал на меня… А почему вы называете его убийцей, если он вас только ударил?

– Потому, что он убил Тарануху.

– Вы знаете, кто убил Алексея Алексеевича?! – от волнения Юлия Павловна аж задохнулась. – Господи! Кто же это был?

Руднев не ответил, а в свою очередь спросил:

– Юлия Павловна, когда я с лестницы сверзился, и вы тревогу забили, думаю, сбежались все… Все, кроме одного человека. Так?

Директриса нахмурилась, вспоминая.

– Вы ошибаетесь, Дмитрий Николаевич, – возразила она. – Вовсе и не все прибежали… Впрочем… Постепенно-то, действительно, все подтянулись… Да… Я всех видела! – она вдруг запнулась и побледнела. – Не может быть! – прошептала Опросина. – Этого не может быть!

– Кто?.. Кто отсутствовал?

– Сергей Григорьевич, – упавшим голосом ответила директриса. – Но это невозможно! Он мрачный, но абсолютно безобидный человек! Калека! Вы ошибаетесь в отношении него! Зачем бы ему было убивать Алексея Алексеевича?! Да ещё так ужасно! И на вас зачем ему нападать?!

– В его причине напасть на меня я до конца не уверен, возможно несколько вариантов. А вот в отношении Таранухи всё просто. Аршинин, на свою беду, безумно влюблён в Грачевскую. Он слышал тот самый разговор, про который вы мне рассказали. Помните, вы вроде как заметили кого-то под окном. Это был Аршинин, у него там любимое место для прогулок. Услышав, как Алексей Алексеевич оскорбил Владиану Степановну, Сергей Григорьевич решил, что обидчик обожествляемой им возлюбленной заслуживает самой суровой кары и расправился с ним. Из-за того, что он калека, да ещё и горбун, он был вынужден сперва оглушить свою жертву и ударил Тарануху своим костылём, как и меня вчера. А язык он Алексею Алексеевичу приколол в наказание за грязные слова. Могу добавить в оправдание Аршинина, что, возможно, на убийство он решился не совсем сам, его подначивали.

– Это слишком ужасно! – воскликнула Опросина. – Я не желаю в это верить! У вас есть доказательства?! Нельзя же бросаться подобными обвинениями просто от того, что вам пришла в голову безумная идея!

– У меня нет доказательств, – признался Руднев. – Но уверен, скоро они у меня будут. Вернее, у меня будет признание Аршинина.

– Откуда в вас такая уверенность?!

Руднев помрачнел.

– Я, кажется, разгадал, что произошло в вашей школе, Юлия Павловна. И если я прав, у меня найдутся аргументы, которые заставят Сергея Григорьевича покаяться. Пока же прошу вас держать всё в тайне. Цена вашего молчания – жизнь Стефки.

Сетуя на потерянное им время и надеясь, что хотя бы Терентьев не потратил его столь же бездарно, Руднев поспешил в «Европу», рассчитывая на встречу с надворным советником или на весточку от него. Путь его, однако, был не прямой, а с заездом в больницу.

На этот раз Дмитрию Николаевичу позволили увидеть Белецкого, и, хотя тот был чуть живой и в сознание до сих пор не пришёл, у Руднева в малой степени, но отлегло от сердца.

Анатолия Витальевича Руднев в гостинице не застал, но портье передал Дмитрию Николаевичу записку, в которой значился ничего не говорящий для него адрес, по которому Терентьева можно было найти.

По адресу этому оказалась редакция бульварной газетёнки – жалкое помещение из трёх комнат в доходном доме, пропахшее мышами, дрянным пивом и кислой капустой. Все три комнаты были доверху завалены пыльными папками и стопками пожелтевших газет. Среди этих бумажных залежей суетился какой-то маленький круглый старичок в бесформенных брюках и заношенном пиджаке, из-под которого неряшливо торчали посеревшие манжеты и воротничок жёваной рубашки. Завершал несуразный образ перекошенный и заляпанный сальными пятнами галстук невообразимого бирюзового цвета. Старичок этот визгливым голосом выговаривал что-то долговязой рябой девице, дымящей зловонной папиросой и одетой на манер суфражисток. Девица остервенело колотила по клавишам печатной машинки и время от времени огрызалась в таких выражениях, что и сапожник бы подивился.

– Вам чего? – сердито спросил старичок, вперившись в несколько растерянного Руднева колким недоверчивым взглядом. – По векселям пришли? Так я уже заявление в участке написал, что выплачу всё до копейки в будущем месяце! Проваливайте!

Приглядевшись к негостеприимному собеседнику, Дмитрий Николаевич понял, что тот вовсе не так уж и стар, а скорее потрёпан непотребным образом жизни и очевидным пристрастием к выпивке.

– Я не по долгам, – поспешно ответил Руднев и показал записку Терентьева. – Мой друг сообщил мне, что я смогу его здесь найти.

– А-а-а! Так бы сразу и сказали! – повеселел обладатель бирюзового кошмара. – Анатолий Витальевич! – гаркнул он. – Яхонтовый мой! К вам пришли! – и, обращаясь к Рудневу, пафосно представился. – Каллистрат Афиногенович Острый. С кем имею честь?

Дмитрий Николаевич назвал себя и не без содрогания, хоть и в перчатке, пожал грязную руку с поломанными ногтями.

В этот момент из глубины квартиры появился Терентьев, оттиравший платком пыль с пиджака и неловко поправлявший тыльной стороной руки сползшие на самый кончик носа очки, которые он надевал для чтения и письма.

– Дмитрий Николаевич, кажется, я справился со всеми тремя вашими заданиями! – торжествующе сообщил он и пару раз громко чихнул. – Господи! Я за год от этой пыли не отдышусь! Ты бы хоть окна открывал, Каллистрат!

Господин Острый отчаянно замахал руками:

– Как можно! Конкуренты подслушают все наши секреты! – взвизгнул он в откровенном ужасе.

– Ага! Это уж наверняка, – проворчал Терентьев и снова чихнул. – Дмитрий Николаевич, пойдёмте в кабинет. Там хоть как-то дышать можно!

Лавируя между бумажными кипами, Руднев с Терентьевым прошли через две комнаты и оказались в третьей, чуть менее заваленной и пыльной. У серого, засиженными мухами окна в ней возвышался монументальный письменный стол, местами прожжённый и весь в круглых липких следах. Подле него стоял облезлый стул с продавленным сидением, напротив, занимая большую часть комнаты – кособокое кресло с порванной кожаной обивкой. Последним элементом мебели в так называемом кабинете была стремянка без одной ступени, скромно жавшаяся в углу.

Терентьев скинул с кресла стопку газет и предложил Рудневу садиться.

– Только берегитесь сломанных пружин и клопов, – предупредил он, сам расположившись на стуле, который жалобно под ним скрипнул.

– Что это за место? – спросил Дмитрий Николаевич, опасливо примостившись на самом краешке драного кресла. – И кто этот ваш Каллистрат Афиногенович?

– О! Здесь храм грязных тайн и пошлых скандалов столицы! А Каллистрат Афиногенович Острый – верховный жрец этого храма, – с улыбкой ответил Анатолий Витальевич. – Если же серьезно, то это редакция самой мерзкой и вульгарной питерской газетёнки, а господин Острый – её редактор и единственный репортёр. Острый – это его псевдоним, а имя его действительно Каллистрат Афиногенович.

– И откуда вы его знаете?

Терентьев усмехнулся.

– Длинная и занятная история. Как-нибудь на досуге расскажу. Если кратко, то Каллистрат Афиногенович Острый, в миру – господин Хряков, в стародавние времена промышлял шулерством в первопрестольной. Я в то время ещё помощником пристава был и спас его продажную шкуру от праведного гнева серьезных людей с Хитровки…

– Да-а! В прошлом я допустил много непростительных ошибок! – раздался визгливый голос, и в дверях появился неряшливый редактор. – Теперь же я во искупление грехов молодости служу на благо общества! Борюсь, милостивые государи, за чистоту нравов! Моё перо разит пошлость, как копьё Святого Георгия змея. Режу, так сказать, правду-матку!

Терентьев сверкнул на правдолюба глазами поверх очков.

– Сгинь! – приказал он. – И дверь закрой!

– Экий вы, Анатолий Витальевич, всё-таки мюфле (от фр. mufle – грубиян). Я на вас полдня потратил! И, стоит заметить, без обеда!

Терентьев вынул из кармана двадцать копеек и протянул господину Острому.

– Вот и сходи пообедай, да не торопись возвращаться.

– Коль вы настаиваете, господин чиновник особых поручений, – просиял Каллистрат Афиногенович и, пританцовывая, удалился.

Вскоре хлопнула входная дверь, и, судя по тому, что треск печатной машинки затих, эмансипированная девица ушла вместе с редактором. Друзья остались в храме питерских скандалов одни.

Прежде, чем выслушать отчёт сыщика, Руднев рассказал о том, что повидал наконец Белецкого, и обо всех своих приключениях минувшего дня, а после поведал о догадке в отношении совершённого в Аничкиной иколе преступления.

Анатолий Витальевич ужаснулся.

– Ваше предположение, Дмитрий Николаевич, чудовищно! – потрясенно сказал он. – Если вы правы, на карту брошено то, что будет оплачено любым количеством жизней. А вы не вернётесь в Москву живым, если только у вас не будет защитника несравненно более могущественного, чем даже тот же Ярцев со всем своим Особым отделом в полном составе. Может, всё-таки стоит предупредить его превосходительство и заручится хотя бы его помощью?

– Нет, – решительно возразил Руднев. – Я не верю Ярцеву. А что, если он во всё это замешан? В этом случае, рассказав ему, я не только свою голову в пасть льву суну, но и подставлю вас, Белецкого и Стефку. И даже если бы я ему верил, мне нечего предъявить в качестве доказательств своей версии. А без доказательств в таком деле ничего нельзя предпринять.

– И где же мы, по-вашему, возьмём эти доказательства? – Руднев был несказанно признателен Терентьеву за это «мы», которое так просто и однозначно дало понять, что сыщик отступаться не намерен.

– Нужно найти и вызволить девочку, – ответил он. – Я уверен, что она знает что-то, что поможет изобличить преступников. А если и нет, мы всё равно не можем вскрыть этот нарыв, пока она не будет в безопасности… Вы сказали, что нашли ответы на мои вопросы. Значит ли это, Анатолий Витальевич, что вы поняли, где скрываются террористы?

– Ну, не так однозначно, – проговорил Терентьев. – Однако, есть у меня кое-какие соображения. Вот, смотрите…

Анатолий Витальевич разложил на грязном столе разительно выделяющуюся своей аккуратностью и новизной карту Санкт-Петербурга, очевидно приобретённую самим Терентьевым, а не позаимствованную в замусоленных архивах Каллистрата Афиногеновича. На карте стояли пометки нескольких видов, сделанные рукой надворного советника.

– Когда вы вчера уехали, я сперва связался со своими знакомыми из столичного сыскного управления. Знаю я тут нескольких дознавателей, случалось пересекаться, – начал рассказывать Терентьев. – Наплёл им с три короба и получил список домовладельцев и всяких там торговцев, у которых в Питере склады да пакгаузы. Думал, вдруг какой покровитель выявится у наших карбонариев. Но ничего такого даже близко не нашёл. Тогда я подумал, что столь очевидной связь быть и не может. Чай в Особом отделе не глупее нас с вами господа служат и хлеб свой едят не даром, давно бы сочувствующих вычислили. Значит, решил я, связь должна быть сокрыта в каких-то темных историях. Тут и вспомнил про здешнего пьянчугу-бумагомарателя господина Острого. Газетёнка его, конечно – дрянь, а статейки – и того хуже, но в одном у Каллистрата Афиногеновича талант имеется невероятный. Чутьё у него собачье на всё, что с душком. И всю эту пакость он коллекционирует пуще, чем яйца Фаберже. В общем заявился я к нему и стал выяснять, так мол и так, не было ли за последние пять лет в столице каких скандалов, связанных с недвижимостью. Он мне выложил с десяток, не меньше. И отыскал я в них несколько случаев: в одном судебный пристав мошенничал с арестованной собственностью, в другом – поверенный что-то там мухлевал с наследством. Не суть! Главное, что в этих делах фигурировали адреса сербского досье. Видимо, бунтари арендовали помещения нелегально, ну, чтобы следов не оставлять, оттого и связывались со всякими мошенниками. Вот здесь на карте я обозначил все адреса и отметил, какие к каким делам отношения имеют. Как видите, четыре адреса остались не отмеченными, они ни в одном деле не фигурировали. И что особенно интересно, эти четыре явки были провалены последними. Тогда я подумал, что карбонарии нашли себе нового арендодателя. Запряг я Каллистрата Афиногеновича, и он выяснил, что здания по этим адресам принадлежат купцам Захаровым. А там какая-то семейная склока: четверо братьев не могут отцово наследство поделить, и, пока они судятся да рядятся, вся их собственность находится под временным управлением какого-то там мутного комитета. Если допустить, что комитет не чист на руку, а сербы не изменяют своей привычке иметь дело с сомнительными сделками, то можно предположить, что и сейчас они базируются где-то в зданиях купцов Захаровых. Оказалось, что в Питере коммерсанты эти недвижимости имеют предостаточно. Помимо известных нам из досье строений, у них пять складов, три из которых на реке, четыре магазина, два доходных дома и ещё семейный особняк с конюшней и каретным двором, – Терентьев указал на карте несколько жирных точек. – Ничем из этого братья не пользуются. Один живёт в поместье под Гатчиной. Второй – что-то там с судоходством организовывает в Романове-на-Мурмане. А двое младших и вообще в Париже уж который год отцовы денежки проматывают. Короче говоря, что с их питерской собственностью творится, одному Богу известно.

Дмитрий Николаевич рассеяно водил карандашом по карте.

– Недвижимость Захаровых – это двенадцать адресов, – сказал он досадливо. – Слишком много!

– Я тоже так подумал, Дмитрий Николаевич, и решил, что нужно попытаться сократить список, – Терентьев подсунул Рудневу список, в котором значились «телефон», «выход к реке», «чёрный ход», «подъезд с нескольких улиц» и тому подобное. – Это, так сказать обязательные требования наших «квартиросъёмщиков», – пояснил сыщик. – Основываясь на нём, я вычислил наиболее вероятный адрес. Вот этот, склад напротив Галерного острова… Ну, что скажете?

– Скажу, что вы, Анатолий Витальевич, сделали невозможное! – с искренним восхищением ответил Дмитрий Николаевич.

– Надеюсь, вы понимаете, что всё это лишь предположение? – постарался остудить Рудневский пыл Терентьев.

– Это очень логичное предположение, – не сдавался Дмитрий Николаевич. – И сегодня же мы его проверим!

Терентьев хмыкнул, но комментировать заявление Дмитрия Николаевича не стал.

– В отношении двух других задачек результат также положительный, – деловито продолжил он свой отчёт. – Начну со стрелка. Тут мне тоже неоценимо помог господин Острый.

– Он его узнал? – нетерпеливо перебил Руднев.

– Нет, узнать не узнал. Дослушайте! Как я уже говорил, писака этот – охотник до всяких скандалов и сенсаций. Он не мог пройти мимо стрельбы на Екатерининском канале, в результате которой был ранен человек и в которой, по свидетельству очевидцев, участвовал десяток филёров. Опуская избыточные подробности, которые мне щедро поведал словоохотливый Каллистрат Афиногенович, его расследование – он проводил его в рюмочной на углу Вознесенского проспекта – позволило ему выяснить личность стрелка. Им по твердому убеждению господина Острого является вовсе не студент, как все решили из-за шинели, а музыкант. Бывший скрипач из Мариинки. Меланхоличный молодой человек, время от времени уходящий в беспросветный запой, через что и лишившийся службы в театре. Вроде как он был завсегдатаем в той самой рюмочной, где разнюхивал репортёр. И якобы горькую скрипач пил из-за неразделённой любви к некой балерине, ныне оставившей сцену из-за какого-то там несчастного случая.

– Ещё один поклонник Грачевской?

– Похоже, что так.

– А что с альбиносом?

Прежде, чем Терентьев успел ответить, входная дверь редакции грохнула, словно её открыли с ноги, и в прихожей раздалось фальшивое, но громкое и жизнерадостное пение. Спустя полминуты на пороге кабинета появился довольный и пьяный Каллистрат Афиногенович.

– Го-осподи! – протянул, глядя на него Терентьев. – Это ж когда ты, Каллистрат, так надраться успел?! Я тебе денег дал, чтобы ты не только пил, но и закусывал!

– Не нуди, Анат-толий Вит-тальевич-ч, – благодушно отозвался редактор, запинаясь на глухих согласных. – С-совес-ст-ти в т-тебе нет-т! Я т-тебе п-помог, а т-ты нудиш-шь. Вот-т-с-с, милос-ст-тивый гос-сударь, извольт-тес-с видет-ть! – это уже было обращено к Рудневу. – Ч-черная неблагодарнос-ст-ть! Вот-т т-ты, Анат-толий Вит-тальевич, рас-сказал с-своему другу, как-к я т-тебе п-помог?

– Рассказал-рассказал! – отозвался Терентьев. – Как раз заканчивал.

– П-про с-ск-крип-пач-ча или п-про беломордов-ва? – внезапно посерьезнев, уточнил господин Острый. – Не-е-е, я не т-ак-к п-прос-ст-то с-сп-праш-шиваю. Я вс-сп-помнил! П-про беломордов-ва…

– Можно, я сперва сам расскажу? – перебил пьяного репортёра Анатолий Витальевич. – Ты ж лыка не вяжешь! Тебя слушать невозможно!

– Изволь! – Каллистрат Афиногенович сделал пьяный размашистый жест и плюхнулся на стопку папок, которая, вопреки законам физики, сохранила устойчивость и не опрокинулась вместе с пошатывающимся редактором.

– Ваш альбинос, Дмитрий Николаевич, телохранитель и наперсник светлейшего князя Бориса Кирилловича Юрьевского, племянника вдовствующей императрицы Марии Федоровны, – поведал Анатолий Витальевич. – И он вовсе не серб, а поляк. По всей видимости, говорит он с польским акцентом, который и не распознала ваша свидетельница.

– О! – господин Острый назидательно поднял палец. – Важ-жная пт-птица! П-при п-племяннич-чк-ке в-вдов-в-ст-с-ст-т-в-вст-ств… – совсем заплетаясь языком, попытался выговорить Каллистрат Афиногенович. – П-подож-жи…

Он поднялся и нетвердой походкой вышел из кабинета. В соседней комнате послышались возня и пьяное бормотание. Наконец редактор вернулся, держа в одной руке залапанный графин с мутноватой водой, а в другой – старую газету, которую сунул Рудневу в руки.

– П-подож-жи… – повторил он и прямо из горлышка выпил половину содержимого графина, а остальное вылил себе на голову.

– Во-о-о, – сказал он гораздо более внятно и кивнул на газету. – Гляньте тудась, с-сударь… Прос-стит-те, запамятовал ваш-ше имя… Тама на ф-фото беломордый с его свсет-тлост-тс-ст-стью… Ст-страшён, а?

Руднев внимательно всмотрелся в фотографию. На ней на фоне Павловского дворца был запечатлён статный и невероятно красивый мужчина лет тридцати пяти в полковничьей форме с аксельбантами, державший под уздцы белоснежного скакуна. Его лицо, повёрнутое к фотографу вполоборота, имело выражение самодовольное и своенравное. Это был светлейший князь Юрьевский. На втором плане, чуть в стороне, глядя прямо в объектив, стоял его наперсник, и впрямь похожий на привидение: неестественно белое лицо без бровей и губ оттеняли лишь абсолютно темные круглые очки.

– А в князе вершков восемь будет? – спросил Дмитрий Николаевич, показывая фотографию Терентьеву.

– Акк-курат! – подтвердил господин Острый, хоть его-то и не спрашивали, а после принялся излагать, заговорщически понизив голос. – Я ч-чего те, Анат-толий Витальевич-ч забыл расс-сказать. Этот княжес-ский прих-хлебай однажды был зап-подозрен в воровс-стве. Предс-сталяешь? Якобы с-спер у самой вдовс-с-ст-ст-стс… Чёрт..! у Марии Ф-Федоровны, х-храни Бог… С-спёр драгоценнос-сти, к-котрые ей сам Алекс-сандр Миротворец дарил. Оно наш-шлос-сь вс-сё потом, но рас-с-следование было. Я проток-кол видал.

– Ох, Каллистрат, последние мозги ты пропил, – проворчал Терентьев. – Ну, какое такое расследование?

– Т-тебе виднее, к-какие они бывают, – пьяно повёл плечами редактор. – Знаю т-только, чт-то дело замяли по рас-споряжению с-самой вдовс-с-ст-стс-стс… Ну, ты понял.

Анатолий Витальевич только рукой махнул. Руднев же смотрел на пьяного репортёра с неожиданной серьезностью.

– А что там было в протоколе, помните? – спросил он.

– Говорю же, драгоценнос-сти…

– Какие именно?

Каллистрат Афиногенович наморщил лоб.

– Разные… – развел он руками, а потом встрепенулся. – О! Веер был. Так-кой… Веер…

Дмитрий Николаевич поискал на столе лист чистой бумаге и, не найдя, достал свою записную книжку и карандаш. Он быстро нарисовал что-то и показал господину Острому.

– Такое там было? – спросил Руднев.

– Ага, – осклабился репортёр. – И т-такое т-тоже было…

Дмитрий Николаевич показал рисунок сыщику. Это было изображение броши в виде мальтийского креста, собранной из тринадцати больших и россыпи мелких каменьев.