Ночь Руднев провёл в гостинице, во-первых, это было ближе к больнице, во-вторых, он не имел сейчас в себе сил придумывать историю для объяснения несчастья с Белецким и терпеть потом вопросы и сочувствие от обитателей Аничкиной иколе. Главная же причина того, что он остался ночевать в «Европе», заключалась в том, что Дмитрий Николаевич опасался привести в пансион охотившихся на него таинственных врагов, которые ночью могли оказаться куда опаснее, чем средь белого дня.

Отправив телеграмму, Руднев вернулся в номер, по своему обыкновению нарисовал портреты участников событий и принялся тасовать их, стараясь увидеть преступление под новым углом. Дмитрия Николаевича и до этого беспокоила мысль, что его взгляд на дело замылен, и что он упускает что-то ключевое, что, перечеркнув все его прежние гипотезы, одним махом бы объяснило цепь трагических событий и помогло найти девочку. И если раньше сомнения его были лишь на грани ощущений, то теперь переросли в твердую уверенность, заставлявшую его методично и въедливо пересматривать все известные ему факты этой истории, даже самые мелкие и незначительные.

Лишь под самое утро Руднева свалила неодолимая усталость, и он крепко уснул, благодарения Богу, без сновидений. Проспал он, однако, не более пары часов и проснулся с зыбкой пока гипотезой о страшном преступлении, сокрытом в стенах благородного пансиона.

Первым делом Дмитрий Николаевич отправился в больницу справиться о Белецком. Ничего нового и особо обнадёживающего врач ему не сказал и повидать друга не позволил. Так что Рудневу по-прежнему оставалось лишь надеяться и уповать на то, что, раз Белецкий до сих пор жив, несмотря на тяжесть ранения, шанс выкарабкаться у него всё же есть.

Прямо из больницы он вернулся в пансион Святой Анны, где про Белецкого уже знали, хоть и без подробностей, и где был он встречен тревожными взглядами и перешёптываниями учителей и воспитателей. Теперь уж и те, кому раньше не хватало проницательности заподозрить странное в двух внезапно появившихся в школе преподавателях, не сомневались, что привело их сюда какое-то особое и секретное дело. Но задавать вопросов Рудневу никто не решался.

Дмитрий Николаевич сразу же отправился к Опросиной и рассказал ей о событиях предыдущего дня, опустив, впрочем, подробности своего разлада с Ярцевым. После этого Руднев без обиняков высказал твердую уверенность в том, что в школе происходят события преступного характера, и что именно их сокрытие стало причиной произошедших убийств и похищения.

– О каком преступлении вы говорите, Дмитрий Николаевич? – спросила потрясенная его рассказом Юлия Павловна.

– Я пока не знаю наверняка, что это, – ответил Руднев. – Но это что-то столь тяжкое, что из-за этого совершены как минимум два убийства и одно покушение.

– Как я могу помочь вам остановить этот кошмар?

– Я снова прошу у вас дозволения переговорить с девочками. На этот раз мне нужны младшая Оболенская и Апания.

– Почему именно они?

– Они подруги Стефки. Они что-то скрывают. Именно их наказала Абашева, и их же обвинил Тарануха. Думаю, и в историю с шантажом все трое были посвящены. Мне нужно задать им вопросы, и я буду благодарен вам, Юлия Павловна, если вы поприсутствуете при этом и поможете мне добиться от девочек правды.

Опросина позвонила и приказала дежурной воспитательнице привести учениц. Через несколько минут напуганные девочки, понурив головы, стояли пред грозной директрисой и исподтишка бросали любопытные взгляды на учителя изобразительных искусств, чей внешний вид сейчас был совсем не живописен.

Начальница велела воспитанницам сесть и заговорила с ними мягко, но крайне настойчиво.

– Девочки, сейчас Дмитрий Николаевич задаст вам вопросы, и вам следует ответить на них так же честно, как если бы вы пришли на исповедь к отцу Никодиму. Что бы вы здесь сейчас ни рассказали, вас не накажут. Если для вас станет затруднительно отвечать Дмитрию Николаевичу, я готова выслушать вас наедине. Так или иначе, вы должны сказать всю правду. От этого зависит человеческая жизнь, которую вы можете помочь спасти.

Девочки совсем притихли и, стараясь сделать это незаметно от взрослых, взялись за руки. Дмитрий Николаевич выдвинул стул и сел напротив них.

– Барышни, – сказал он, переводя взгляд с одного детского лица на другое. – Вы и ваша подруга Стефка Ненадович некоторое время назад подверглись жестокому унизительному наказанию. Ваша бывшая воспитательница Раиса Тимуровна выставила на показ… – Руднев запнулся, подбирая слова, которые бы смутили девочек менее других, – выставила на показ ваши совсем сокровенные вещи. – Олька и Тамара вспыхнули до корней волос, но Дмитрий Николаевич продолжал. – Я знаю, что вам мучительно вспоминать этот позор, но нам с Юлией Павловной необходимо знать, из-за чего вы были так ужасно наказаны.

Девочки молчали.

– Олечка! Томочка! Девочки мои! – Юлия Павловна подошла к воспитанницам и обняла обеих сразу, уткнув лицами в пышный чёрный атлас. – Не бойтесь ничего! Я не дам вас в обиду, голубушки! Ответьте, что тогда произошло.

Плечи девочек задрожали и послышались всхлипывания.

– Ну-ну! – с мягкой укоризной произнесла директриса. – Вы благородные барышни! Вы должны держать себя в руках и быть сильными и честными. Соберитесь и расскажите нам всю правду.

– Я могу выйти, и вы расскажете всё Юлии Павловне, если так вам будет легче, – предложил Руднев.

Девочки переглянулись.

– Нет, Дмитрий Николаевич, останьтесь, – едва слышно попросила Олька. – Мы всё расскажем, но вы ведь не станете из-за нас никого наказывать?

– Вы о сестре говорите, Ольга Станиславовна? – догадался Руднев. – Не беспокойтесь, ни о каком наказании и речи быть не может.

Оболенская кивнула и сбивчиво начала.

– Мы ничего такого не хотели… Просто посмотреть, как это будет…

– Ольга Станиславовна, начните с самого начала. И не волнуйтесь так!

Ровный и ласковый голос учителя подействовал на Оболенскую благотворно. Она немного успокоилась и заговорила уже более размерено и связно.

– Мы… почти все девочки… ходим на чердак и прячем там… всякое. Особенно старшие. Варя с подругами тоже там прячет… Только мне не говорит, а мне интересно, что… И я… Мы с Томой и Стефкой проследили за ними… Знаете, что они, оказывается, там нашли?! – Руднев догадывался, но не перебивал. – Там была коробка с настоящими сокровищами..! И там… – лицо Ольки сделалось пунцовым, она умоляюще взглянула на подругу и та, собравшись с мужеством, продолжила.

– Там были украшения и духи, и всякое такое… Очень красивое..! А ещё… Там… Там…

– Там были некоторые детали женского туалета, – пришёл на помощь рассказчице учитель, понимая, что девочки так и не решатся назвать свою находку.

Сгорая от стыда, Тамара закрыла лицо руками.

– Это так, милые? – вкрадчиво спросила Опросина.

Подружки закивали, а Дмитрий Николаевич продолжил рассказ за них, избавляя от необходимости самим признаваться в поступке, абсолютно для них недопустимом.

– Вы, барышни, взяли эти вещи на время и решили примерить, а Раиса Тимуровна вас за этим застала. Так?

Тут уж девочки заревели в голос. Дождавшись, пока они успокоятся, Дмитрий Николаевич задал следующий вопрос.

– Спустя несколько дней после этой истории с вами произошёл ещё один неприятный случай, только теперь уже с Алексеем Алексеевичем. Не так ли? – Олька и Тамара опять робко кивнули. – Что произошло тогда?

Девочки переглянулись и наперебой затараторили.

– Мы ничего не делали! Правда! Алексей Алексеевич кричал на нас, что мы что-то у него взяли, но мы ничего не брали! Ничего!

Отметали свою вину они с таким пылом, что Дмитрий Николаевич заподозрил неладное. Он вспомнил, как Апания скрестила пальцы, когда на первом уроке он спросил их про отсутствие Стефки. Одновременно с этим воспоминанием его больно кольнуло другое – о том, как Белецкий потешался над его незнанием смысла этого знака. Усилием воли Дмитрий Николаевич отогнал неуместные сейчас мысли о раненом друге.

– Вы вдвоём не делали ничего, а что Стефка? – спросил он, перебивая поток оправданий.

Догадка его оказалась верной. Девочки враз замолчали и потупились.

– Барышни, вы уже проявили невероятное мужество, рассказав тяжёлую для вас правду о находке на чердаке, теперь вам и вовсе не пристало отступаться, – подбодрил он воспитанниц. – Что взяла Стефка у Алексея Алексеевича?

– Мы не знаем! – воскликнула Олька, и Тамара её поддержала. – Правда не знаем, Дмитрий Николаевич! Когда я рассказала Томе и Стефке…

Оболенская побледнела и зажала рот руками. Глаза её расширились от ужаса. Но чудесный учитель рисования и тут неожиданно пришёл ей на помощь.

– Вы рассказали своим подругам секрет, который у вас с сестрой был, и который вы поклялись хранить, и даже чай с пеплом выпили. Секрет про записки шантажиста. Я прав?

– Да… – совершенно растеряно подтвердила Олька.

– Так что произошло, когда вы, Ольга Станиславовна, всё рассказали госпоже Апании и госпоже Ненадович?

Всё ещё потрясённая осведомлённостью Дмитрия Николаевича, Оболенская ответила:

– Стефка сказала, что это наверняка Архимед… Ой!… Простите..! Алексей Алексеевич кого-то шантажирует, и что это преступление, и его нужно сдать в полицию, и тогда у нас появится другой учитель физики… Не такой… Лучше… Не страшный…

Олька совершенно смутилась, сбилась и замолчала.

– И? – на этот раз Дмитрий Николаевич не собирался проявлять необъяснимого всезнания.

– И она сказала, что раз он шантажист, то у него в комнате должны быть ценности, которыми с ним расплачивалась жертва, и которые его изобличат. Стефка про преступления всё знала, она в книжках про такое читала, которые ей брат давал… Такие… Про сыщиков, на английском…

– Мадмуазель, вернёмся к истории со Стефкой и Алексеем Алексеевичем, – Дмитрий Николаевич прервал поток излишних подробностей. – Госпожа Ненадович отправилась искать изобличительные ценности. И что же она нашла?

– Не знаю, – вздохнула Оболенская. – Стефка не успела нам рассказать. Алексей Алексеевич нас заметил.

– Она, может, и вовсе ничего не нашла, – поддержала Апания. – Когда Алексей Алексеевич кричать начал, а потом Раиса Тимуровна пришла, Стефка очень испугалась, упала на лестнице, и её сразу забрали в лазарет. Нас к ней не пустили, а на следующей день её уже к родственникам увезли.

Дмитрий Николаевич подал директрисе знак, что девочки могут быть свободны.

– Господи, Дмитрий Николаевич! – воскликнула Опросина, когда дежурная воспитательница увела Ольку и Тамару. – Неужели весь этот ужас из-за каких-то побрякушек?!

Руднев напряжённо думал.

– Не думаю, что именно так, – ответил он наконец. – Но драгоценности с чердака определенно играют в этой истории значительную роль. Думаю, вам стоит на них взглянуть, Юлия Павловна.

Дмитрий Николаевич покинул кабинет директрисы и направился к чёрной лестнице, чтобы подняться на чердак.

Проходя через пустующую рекреацию, он услышал за спиной лёгкие торопливые шаги.

– Дмитрий Николаевич! – окликнул Руднева мелодичный, милый его сердцу голос.

Дмитрий Николаевич обернулся, перед ним была Волжина.

– Анастасия Аркадьевна, я так рад вас видеть! – сказал он искренне, и впрямь почувствовав, что сквозь марево тревоги и боли в душе его промелькнул светлый лучик.

Женщина смотрела на него своими чарующими голубыми глазами, а в лице её читались нежность и переживание, предметом которых, очевидно, был он.

– Боже мой, Дмитрий Николаевич! – взволнованно прошептала Анастасия Аркадьевна. – С вами что-то страшное произошло? Да? Я же вижу!

Рудневу отчаянно хотелось рассказать ей, чтобы она ему посочувствовала, чтобы в её заботливом взгляде он нашёл для себя хоть малую толику утешения.

– Не беспокойтесь, Анастасия Аркадьевна, – слова его прозвучали тускло и фальшиво. – Со мной всё в порядке…

Она подошла к нему вплотную, так, что он почувствовал её дыхание, и коснулась ладонью его щеки.

– Зачем вы обманываете меня? – прошептала она. – Вы совсем не умеете врать.

Дмитрий Николаевич тонул и растворялся в небесной голубизне её бездонных глаз. Он привлёк Анастасию Аркадьевну к себе и пылко обнял.

– Не умею, – признал он, ловя губами её губы, и, поймав, припал к ним в долгом и нежном поцелуе.

Руки Волжиной скользнули по его спине и плечам. Она обнимала его одновременно и страстно, и трепетно.

Когда они наконец отстранились друг от друга, Волжина не смела поднять на Руднева глаза, а он, не отрывая от неё восхищенного взгляда, держал её руки в своих.

– Мне нужно идти, – едва слышно проговорила она.

– Да, конечно, – ответил он немного поспешно. – Конечно… Но мы же сможем увидеться позже?

Она наконец осмелилась взглянуть на него и, встретившись с ним глазами, совсем смешалась.

– Наверное, – пробормотала она, отняла руки и едва ли не бегом бросилась прочь.

Опьяненный восторгом, который вызывала в нём эта женщина, Дмитрий Николаевич, позабыв обо всём, смотрел ей вслед.

Из светлой задумчивости его вывел язвительный смех.

– У вас всё-таки отвратительный вкус на женщин, Дмитрий Николаевич! То толстушки, то простушки!

Руднев вздрогнул так, словно нечаянно коснулся рукой змеи.

– Подсматривать низко, Владиана Степановна, – резко произнёс он. – Вы этого не знали?

В этот момент бывшая звезда Маринки была ему буквально ненавистна своим неуместным вмешательством, которое развеяло в прах его минутное счастье и вернуло на грешную землю, в мир человеческой злобы и страданий.

Но Грачевская замечать произведённого эффекта была не намерена.

– О вас тут с самого утра невесть что болтают, Дмитрий Николаевич, – заявила она.

– О вас болтают гораздо дольше, – парировал Руднев. – Например, что у вас есть тайный поклонник из высших сфер, который приезжает за вами то в шикарной карете, то на автомобиле.

– Хотите с ним посоперничать?

– Нет. Хочу спросит, знает ли госпожа Опросина, что вы встречаетесь с ним не только вне школьных стен?

Теперь вздрогнула Грачевская. Взгляд её сделался злым.

– С чего вы взяли, что я позволяю себе подобное? – прошипела она.

– Я видел следы его башмаков в зимнем саду. У вас свидания в актовом зале? Или вас, как бывшую балерину, возбуждает атмосфера костюмерной, куда ведет тайный ход?

Владиана Степановна побелела.

– Вы опасный сумасшедший, Дмитрий Николаевич! – процедила она. – Опасный в первую очередь для себя самого!

С этими словами она стремительно удалилась.

Под впечатлением от общения с двумя столь разными для него женщинами Руднев забыл, куда шёл. И раньше, чем он успел вспомнить, его окликнула питавшая к Дмитрию Николаевичу пылкую страсть горничная.

– Барин, вас там у ворот спрашивают, – проворковала девка, кокетливо приосанившись.

Дмитрию Николаевичу припомнилось извечное ворчание Белецкого на счёт его легкомысленной и губительной способности возбуждать в женщинах сильные чувства. Сейчас он и сам был не рад этому своему таланту, а мысль о друге снова остро резанула ему сердце.

Скупо кивнув влюблённой горничной, он поспешил поскорее уйти.

У ворот Аничкиной иколе под прицелом сурового взгляда сторожа мерно расхаживал плотный приземистый человек, которого Дмитрий Николаевич узнал издалека.

– Анатолий Витальевич! Каким образом вы оказались здесь так скоро? – спросил Руднев, выходя за ворота, а пред тем сурово цыкнув на любопытного сторожа.

– Успел на курьерский, – ответил Терентьев и озабочено нахмурился. – Что стряслось?

Сыщика встревожило в Рудневе не столько разбитое лицо, сколько его застылое выражение и мутный, как от боли, взгляд.

– Белецкий ранен, – глухо ответил Руднев. – Он закрыл меня от пуль. И с ним всё очень скверно.

Анатолий Витальевич стиснул плечо Дмитрия Николаевича, немного помолчал, а потом спросил ровным бесстрастным тоном.

– Чем я могу быть вам полезен?

От этого простого вопроса, а пуще от привычно сдержанной деловой интонации надворного советника, Рудневу полегчало.

– Вы извозчика отпустили? – спросил он Терентьева.

– Нет. Вон он, бездельник, прохлаждается.

– Подгоните его к воротам.

Дмитрий Николаевич предупредил Опросину, что осмотр таинственных драгоценностей откладывается, с помощью двух слуг перетащил в экипаж коробки с сербским досье из комнаты Белецкого и вместе с Терентьевым отправился обратно в «Европу».

По дороге до гостиницы он рассказал московскому сыщику все подробности дела.

– Паршивая история, – резюмировал тот. – А Ярцев ваш – шкурник и форменная сволочь..! Так для чего вы меня вызвали?

– Скольким временем вы располагаете? – уточнил Дмитрий Николаевич. – Когда вам обратно в Москве нужно быть?

– Серьезных дел у меня сейчас нет. Так, шелупонь всякая, без меня разберутся.

– А Мойсеенко? Неужто он вам отпуск дал?

Анатолий Витальевич усмехнулся.

С начальником московской сыскной полиции Дмитрием Петровичем Мойсеенко у надворного советника отношения были сложные. Терентьев и Мойсеенко не выносили друг друга на дух, но были вынуждены терпеть в силу служебной необходимости.

– Отпуска я не просил. Дмитрия Петровича перекосило бы, случись ему оказать мне любезность. Так что я сказался больным, а он великодушно заявил, что по такому случаю будет счастлив отдохнуть от меня несколько дней. В общем, дня три у меня есть.

– Хорошо. Тогда мне нужно от вас следующее, – Руднев отдал Терентьеву блокнот Белецкого, записи в котором были сделаны исключительно каллиграфическим почерком без единой помарки или ошибки. – Здесь известные Особому отделу адреса в Петербурге, где собирались или скрывались сербские радикалы. Белецкий предположил, и я с ним согласен, что эти адреса должны быть чем-то связаны. Есть какая-то причина тому, что именно их террористы для своих явок выбирали. Поймём эту причину, сможем вычислить, где они могут прятать девочку.

– Вы всё-таки думаете, что ребёнок у карбонариев этих?

– Да, иначе бы Стефку уже нашли мёртвой. Живой она только сербским заговорщикам нужна.

– Понятно. И вы хотите, чтобы я вычислил их гайнище?

– Да, Анатолий Витальевич, – Руднев указал на коробки. – Тут досье, откуда Белецкий выписал адреса. Может, тоже помогут.

– Досье, это, конечно, хорошо, – Терентьев потёр подбородок. – Только то плохо, что всё это в Санкт-Петербурге. Кабы была наша первопрестольная, я бы вам враз этих революционеров вычислил, а столицы я так не знаю, да и информаторами здесь не располагаю.

– Анатолий Витальевич, всё понимаю, но иного варианта не вижу! Постарайтесь! Ярцеву я довериться не могу!

Терентьев проворчал что-то себе под нос, перелистывая блокнот.

– Само собой, постараюсь, – ответил он. – Что ещё?

Руднев забрал блокнот, достал карандаш и принялся рисовать.

– А ещё вам будет нужно узнать всё, что сможете, вот про этих людей.

На первом листе Дмитрий Николаевич нарисовал неявный образ мужского лица с испанской бородкой и в круглых тёмных очках. Наблюдавший за Рудневым Анатолий Витальевич разочаровано хмыкнул.

– Что-то невнятный у вас, Дмитрий Николаевич, портрет вышел, – сказал он. – Любой особе мужеского пола – хоть мне, хоть вам – нацепи очки и приклей бороду, такая же парсуна будет.

– Такая же не будет, – возразил Руднев. – Этот тип альбинос. Скорее всего, он состоит на службе при каком-то очень высокопоставленном муже, питающем страсть к бывшей примадонне Мариинского театра Владиане Степановне Грачевской. Узнайте, кто он, и кто его господин.

– Ну, задачка найти альбиноса из свиты высших сфер видится мне менее сложной, чем с адресами, – заметил Терентьев.

Руднев тем временем перевернул лист и начал рисовать ещё один портрет. По тому остервенению, с которым Дмитрий Николаевич клал штрихи, проминая грифелем бумагу и едва не прорывая её, Терентьев догадался, кого тот рисует.

– Это вчерашний стрелок? – спросил старший сыщик.

– Да, – скупо ответил Руднев. – Я хочу знать, кто он. Возможно, на преступников удастся выйти скорее через его личность.

– Послушайте-ка, Дмитрий Николаевич, – с расстановкой произнёс Терентьев, сурово глядя другу прямо в лицо. – Я вижу и понимаю, что вы чувствуете, поэтому хочу предостеречь. Вздумаете устроить вендетту, только всё дело загубите. Вам сейчас как никогда нужно иметь холодную голову! Понимаете вы меня?

Руднев прерывисто вздохнул и ответил.

– Всё я понимаю, Анатолий Витальевич. Не беспокойтесь.

Лицо Терентьев смягчилось.

– Перестаньте казниться, Руднев, – сказал он сочувственно. – Как бы вас ни грызло, в случившемся с Белецким нет вашей вины. Бог милостив! Будем уповать на него.

Дмитрий Николаевич кивнул, и они оставили болезненную тему.

– Что вы сами собираетесь делать, Дмитрий Николаевич? – спросил Терентьев.

– Вернусь в школу и продолжу расследование там. Я практически уверен, что вся эта история оттуда пошла.

Анатолий Витальевич задумался.

– Я бы на вашем месте, Дмитрий Николаевич, в первую очередь присмотрелся к убийству учителя физики, – посоветовал он. – Похищение ребёнка, по какой бы причине его ни совершили – преступление расчётливое. Тот, кто его совершил, хладнокровен и осторожен, и вычислить его сложно. А убийство, да ещё так обставленное, в сердцах сделано. Я уверен! Преступник на такой струне не может себя не выдать. Чем-то, но проявит своё волнение или свой мотив. Да и подозреваемых у вас круг ограниченный. Вряд ли средь бела дня по благородному пансиону террористы разгуливают! Есть у вас, друг мой, мысли на этот счёт?

– Есть, – ответил Руднев, в голове которого внезапно сложился кусок мозаики.