Ответ на вопрос Белецкого стал ясен в кабинете Алексея Петровича, когда чиновник Особого отдела гневно высказался на предмет того, что уволит кое-кого к такой-то матери, коль вверенные ему люди работают столь паршиво, что даже гражданские умудряются их заприметить. Однако к обсуждению профессионализма агентов разговор перешёл не сразу.

Едва Руднев с Белецким вошли, Ярцев с изумлением спросил.

– Дмитрий Николаевич, что с вами случилось? Кто вас так отделал?

– Откровенно говоря, Алексей Петрович, я надеялся, что это вы мне расскажете, – ответил Руднев и поведал о событиях предыдущего дня.

– Я не отправлял вам вчера никакой записки, – сказал Ярцев, когда рассказ был окончен.

– Но почерк был точно ваш.

– Говорю же, я не писал вам вчера!

– В таком случае, Алексей Петрович, кто-то копирует ваш почерк с фантастической точностью.

– Откуда в вас такая уверенность, если вы видели мой почерк всего пару раз?!

– Мне и одного бы раза вполне хватило. Поверьте, я не ошибаюсь! У меня врожденный дар запоминать и различать лица и изображения, в том числе почерки.

– Вполне допускаю, но повторяю, вчера я вам не писал! Записка при вас?

– Нет, после того как я пришёл в себя, её при мне не оказалось.

– Жаль! Значит вам придётся довериться моему слову и признать, что и на старуху бывает проруха.

Выражение лица Дмитрия Николаевича красноречиво свидетельствовало о том, что, хоть насчёт старухи он и готов разделить точку зрения Ярцева, своей убежденности в отношении записки менять не собирается.

– Ладно, опустим это, – сказал он. – Кто, по-вашему, меня похитил? Сербы?

– Очевидно!

– А почему они меня отпустили?

Ярцев скептически поморщился.

– У этих борцов за лучшую долю сербского народа свои непостижимые представления о чести. Возможно, вы подкупили их своей смелостью или они решили, что вами движет благородная цель.

Скептицизма в лице Руднева добавилось.

– Это звучит нелепо, но предположим, что и тут вы правы. Однако вопрос о том, откуда они знают обо мне, остается открытым. Вы нашли источник утечки?

– Да, нашли. И уже перекрыли.

– Отрадно слышать! Кто же это был?

Лицо Ярцева стало жёстким.

– Это наше внутреннее дело, Дмитрий Николаевич, – сухо ответил он. – Для вас это значения не имеет.

Руднев промолчал, а после раздражённо спросил.

– Зачем мы вам сегодня понадобились, Алексей Петрович?

– Вот зачем, – Ярцев протянул Дмитрию Николаевичу лист дешёвой почтовой бумаги, криво исписанный убогим почерком. – Читайте!

С трудом продираясь сквозь безграмотную писанину, Руднев стал читать, а Ярцев тем временем пояснял.

– Это от одного из наших осведомителей. Он скупает краденные драгоценности, ну и проценты дает под залог. Сволочь редкая, но доносы пишет исправно, за что и терпим. Так вот, некое время назад – тут он, правда, в показаниях путается – к нему приходил человек, по описанию вылитый наш покойный учитель физики, и приносил для оценки брошь. Осведомитель эту брошку уже видел. Якобы ещё летом её ему приносили вместе с другими побрякушками какие-то тёмные личности. Вроде как не ворьё, а политические, да ещё и иностранцы. Он, говорит, что так их тогда перепугался, что и покупать ничего не стал ни у иностранцев, ни у Таранухи, и нам, каналья, не сообщил по малодушию. Вчера мы показали ему фотографию брошки из кармана убитой воспитательницы, и он подтвердил, что это именно она и есть. В общем, навскидку вырисовывается такая картинка: сербы заплатили Таранухе брошью за то, чтобы он помог им с похищением девочки. Абашева как-то об этом узнала, стала его шантажировать и Тарануха откупился этой самой брошью. Потом он то ли пожадничал, то ли струхнул и убил Абашеву, а брошь найти не смог. Об истории с шантажом узнали сербы, и, чтобы спрятать концы в воду, убили и Тарануху. Как вам такая версия?

Руднев отложил донос и взглянул на Ярцева тем своим взглядом, которым, казалось, умел заглядывать в самую душу.

– Интересно, Алексей Петрович. Очень интересно, – произнёс он с какой-то странной интонацией. – Это всё, что вы хотели нам рассказать?

Ярцев очевидно ожидал другого.

– А вам мало? – спросил он с нескрываемым раздражением.

– Нет, что вы! Вполне достаточно, – Руднев поднялся. – Спасибо за информацию! Было приятно с вами пообщаться!

С этими словами Дмитрий Николаевич покинул кабинет чиновника Особого отдела.

– Что произошло? – спросил последовавший за ним Белецкий. – Вы поняли, где искать девочку?

– Я понял, что всё это время нам морочат голову! – резко ответил Руднев, сбегая по мраморной лестнице.

– По-вашему, Алексей Петрович нам что-то не договаривает?

– Он нам врёт! – Дмитрий Николаевич сверкнул глазами на замешкавшегося швейцара. – Не знаю, зачем, и не знаю, почему! Ясно только, что он ведет какую-то свою игру, в которой мы с тобой за место болвана.

Руднев с Белецким вышли на улицу, и подчиняясь стремительности шага Дмитрия Николаевича, пошли вдоль канала.

– Дмитрий Николаевич, мне кажется, вы излишне горячитесь, – произнес Белецкий со своей извечной холодной рассудительностью. – Может, Ярцев и мутит воду, но кругом врать он не станет. Он сам вас вызвал. Для него найти девочку – вопрос со многими приоритетами, включая его профессиональное реноме. Думаю, он просто…

Белецкого перебил подбежавший к ним невзрачный серый человечек.

– Простите, сударь! – сказал он, обращаясь к Дмитрию Николаевичу. – Его превосходительство велел довезти вас до школы, чтобы не было какого инцидента.

– Передайте его превосходительству, – процедил Руднев сквозь зубы, – что в его опеке мы более не нуждаемся. И попросите снять эскорт, конспиративность которого столь комична, что даже уличные собаки смеются.

Серый человечек оторопел.

– Но, ваше благородие… У меня приказ..!

– Это ваша проблема! – сердито бросил Руднев, и они с Белецким снова зашагали в сторону Вознесенского проспекта.

Не успели они сделать и десятка шагов, как из-за угла Мариинского переулка появился молодой человек в ободранной студенческой шинели и пошёл им навстречу. Когда между ними оставалось не более пяти саженей, молодой человек вынул из-за пазухи револьвер.

Всё дальнейшее произошло очень быстро, но в памяти Дмитрия Николаевича эти события растянулись так, будто время замедлило свой ход в несколько раз.

За спиной Руднева раздался крик и топот бегущих ног. Стремительным и сильным движением Белецкий толкнул Дмитрия Николаевича назад, а сам сделал шаг вперёд. Раздался выстрел. За ним сразу второй и третий, а после выстрелы загремели с такой частотой, что от них заложило уши. Белецкого швырнуло на Дмитрия Николаевича и тот, подхватив его, просел под внезапной тяжестью обмякшего тела.

– Белецкий! – хрипло выкрикнул Руднев, успев уже понять головой, что произошло, но не в силах пока принять случившегося.

Белецкий замертво лежал на его руках, а на груди у него расплывались два кровавых пятна, стремительно увеличивающиеся в размерах. Лицо Белецкого заливала мертвенная бледность.

Тут к ним подбежал давешний серый человечек, а с ним ещё один и тут же рядом оказался экипаж.

– Здесь Обуховская12… На Фонтанке… За десять минут домчим… – задыхаясь от бега, сбивчиво проговорил серый человечек, и они втроем подняли Белецкого и занесли в коляску.

Руднев заскочил следом. Серый человечек впрыгнул на облучок рядом с кучером.

– Гони! – заорал Дмитрий Николаевич, зажимая рукой рану Белецкого, казавшуюся бо́льшей. – Гони!

Коляска рванула с места, кучер и серый человечек свирепо материли зевак.

– Белецкий, не смей умирать! Не смей, слышишь! – иступлено прошептал Руднев, а после начал молиться. – Отче наш, Иже еси на небесех..!

Уронив голову на руки, Дмитрий Николаевич сидел на жесткой скамье в приемном покое хирургического отделения Обуховской больницы и ждал. С того момента, как стрелок в старой студенческой шинели поднял свой револьвер, время скомкалось, а местами будто бы и вовсе разорвалось, так что Руднев не в силах был соединить в памяти отдельные фрагменты произошедших событий.

Он не помнил, как они доехали до больницы, да и в ней самой опамятовался, лишь когда сестра милосердия отвела его к рукомойнику смыть с себя кровь. Сердобольная женщина говорила ему какие-то слова утешения, принесла жидкого, но нестерпимо горячего чая и сунула в руки молитвослов с молитвами за здравие и за упокой.

Молиться Дмитрий Николаевич к тому моменту был уже не способен. Его душу выкручивало чувство всеобъемлющей вины. Он казнил себя за то, что согласился на это дело, что привез Белецкого в ненавистный для того Петербург, что сперва доверился Ярцеву и позволил втянуть себя в мутную непонятную игру, а потом – не доверился и отказался от экипажа, возможно спасительного, что дал себе волю прийти в такое бешенство, что позабыл об опасности и не заметил её с десяти шагов, и что, уж и заметив, не успел ничего сделать, а Белецкий, напротив – успел.

Несколько раз Руднев пытался встряхнуть себя и заставить восстановить в голове картину случившегося, но хватало его ненадолго. Мысли возвращались к Белецкому, истекающему кровью на его руках, и Дмитрий Николаевич соскальзывал в бездну беспросветного отчаяния. Однако в те мгновения, когда мысли его прояснялись, и память с фотографической точностью восстанавливала увиденное, он чувствовал, что никак не может ухватить какую-то важную деталь, которую его замутненное горем сознание отказывалось распознать и понять.

Дмитрий Николаевич раз за разом прокручивал в голове те драматические секунды на Екатерининском канале. Он видел доставшего револьвер стрелка, которого тут же заслонил собой Белецкий. Видел кинувшихся от парадной Ярцева нескольких человек, тоже доставших оружие и открывших стрельбу по нападавшему, а после разгонявших напуганных прохожих и шарахающихся извозчиков, давая проехать экипажу с раненым.

Эти же люди с Екатерининского позже появились в больнице: суетились, о чём-то переговаривались с врачами и сёстрами, но к Рудневу не подходили, а лишь поглядывали на него профессионально бесстрастными взглядами. Дмитрий Николаевич понимал, что это были агенты Особого отдела, и что, по всей видимости, они были приставлены Ярцевым для его охраны и охраны Белецкого, но ни облегчения, ни раздражения от этого факта не испытывал. Ему было сейчас всё равно. Все его душевные силы сосредоточились на мучительном ожидании вердикта врачей.

Наконец, к нему вышел доктор. Немолодой уже человек с хмурым усталым лицом, седой аккуратной бородкой, топорщащимися жёлтыми от табака усами и длинным горбатым носом, на кончик которого были сдвинуты маленькие круглые очочки. На докторе был заляпанный кровью халат и натянутая до бровей кипенно-белая шапочка.

Доктор молча сел подле не смевшего задать вопроса Руднева и жадно закурил крепкую, остро пахнущую папиросу.

– Жив, – сказал он после двух глубоких затяжек. – Очень сильный. Чудо, – доктор говорил резко и рублено, не то от усталости, не то просто имея такую манеру речи. – Пули извлекли. Одна от ребра ушла в мышцу. Не опасно. Вторая была в лёгком. Тяжело. Очень. Сердце совсем рядом. Крови много. Крайне. Шанс есть. Невелик. До утра ничего не скажу. Идите домой. Видеть нельзя. Слаб. Если что, сообщат.

Доктор докурил и, ничего не добавив к сказанному и даже не взглянув на Руднева, ушёл.

От слов врача Дмитрия Николаевича не отпустило, только лишь острое отчаяние ушло, сменившись выматывающей болезненной тоской, засевшей в самой глубине сердца под охватившей его вдруг мрачной отрешенностью.

Руднев вышел из больницы и увидел Ярцева, мерившего шагами присыпанную песком площадку у подножья лестницы. Там же стоял сверкающий Даймлер-Бенц.

– Я вас жду, – сказал Алексей Петрович и открыл дверцу автомобиля. – Садитесь.

Руднев застыл на середине лестницы.

– Благодарю вас. Я как-нибудь сам, – отрывисто ответил он.

– В таком виде вы по городу идти не можете. Вас первый же городовой в кутузку сведёт. И ни один извозчик вас к себе не возьмёт. Садитесь же, Дмитрий Николаевич!

Только теперь Руднев осознал, что всё его платье в крови. Не видя другого варианта добраться куда-либо, он, скрепя сердце, воспользовался предложением Ярцева. Алексей Петрович сел в автомобиль следом за ним. Было видно, что чиновник Особого отдела сильно расстроен.

– Мне очень жаль, что так произошло с господином Белецким, – произнёс он, когда автомобиль тронулся. – К нему приставлена охрана. Я распорядился на счёт врачей и ухода. У него будут лучшие доктора и всё, что необходимо. Хотел молебен заказать, но не знал, православный он или лютеранин.

– Православный. Фёдором крещён, – бесцветно отозвался Руднев и спросил. – Вы узнали, кто стрелял?

– Нет. Его пристрелили, а документа при нём никакого не было.

– А по картотеке полиции?

– Пуля попала стрелку в лицо. Внешность не разобрать.

Дмитрий Николаевич помолчал, а потом спросил.

– Куда мы едем?

– Отвезу вас в «Европу». Я велел отправить туда из школы кое-какие ваши вещи, чтобы вы могли переодеться и привести себя в порядок. Я могу что-то ещё для вас сделать? Говорите, не стесняйтесь!

Слова эти его превосходительство произнёс, надо полагать, искренне, но Руднева от них покоробило. Он, наконец, вспомнил, что на Екатерининском канале показалось ему странным. Онемевшая душа Дмитрия Николаевича враз обрела чувствительность, но только лишь к ощущению лютой злобы на сидящего рядом с ним человека.

– Мне ничего от вас не надо, – произнёс Руднев, чувствуя, что у него перехватывает дыхание.

Ярцев же продолжал.

– Я понимаю ваши чувства, Дмитрий Николаевич. Поверьте, вполне понимаю! И потому уверен, что вы не оставите дело. Вы же не хотите, чтобы кровь Фридриха Карловича пролилась понапрасну..!

– Замолчите! – от ненависти у Руднева помутилось в глазах, руки его сжались в кулаки. – Замолчите, Ярцев! Или я вас ударю!

Алексей Петрович поперхнулся своей речью и смолк.

– У вас совсем совести нет, Ярцев?! Из-за вас мой друг, единственный близкий мне человек, одной ногой в могиле. И вы смеете спекулировать на моих чувствах, говоря про пролитую Белецким кровь?! Вы с первого дня манипулируете мною, заставляя плясать под вашу дудку и помогать вам в достижении каких-то исключительно ваших целей! Вы врали мне на каждом шагу!

Алексей Петрович слушал Руднева, не перебивая. Когда тот замолчал, чиновник Особого отдела повернулся к нему и, глядя в глаза, чётко и с расстановкой произнёс:

– Я говорил вам правду на счёт девочки. Она действительно пропала и её действительно необходимо найти.

– Почему я должен верить, что вы не сами её похитили?

– Даю вам слово чести! Ребенок исчез. В этом я вас не обманывал, – Ярцев продолжал смотреть Дмитрию Николаевичу в глаза. – И ещё я был вполне искренен, когда просил вас о помощи.

– Зачем же тогда весь этот балаган? – Дмитрия Николаевича продолжала душить злоба. – Ведь это вы устроили спектакль в Москве с разбитым окном и нападением? И моё похищение здесь тоже организовали вы? Я узнал в одном из ваших агентов на Екатерининском того, кто вчера пинал меня пистолетом в бок. Сегодняшняя стрельба – тоже ваших рук дело?!

– Нет! – рявкнул Ярцев. – Я не знаю, кто в вас стрелял на Екатерининском канале! Посудите сами, если бы я хотел вас убить, уж, наверное, у меня была возможность сделать это не один раз и абсолютно тихо.

– А всё остальное?

– Остальное, вы правы, моя заслуга! Но, признайте, что пострадали вы от этого несильно.

– Зачем вы это делали, господин Ярцев?! Зачем завалили нас сербскими досье? Зачем сфабриковали этот дурацкий донос от ростовщика?

Алексей Петрович сложил руки ладонями и уперся в них подбородком. Просидев в этой позе с полминуты, он наконец заговорил.

– Затем, любезнейший Дмитрий Николаевич, чтобы вы на все сто процентов убедились, что дочь короля Петра похитили сербские террористы, и не отвлекались бы на другие версии. Чтобы вы не тратили драгоценное время и свой талант на бессмысленные гипотезы, а направили бы свои усилия исключительно в нужное русло.

– Почему вы считаете любые другие версии несостоятельными?

– Я не считаю, а знаю наверняка. У меня есть свой человек в сербском подполье, действующем в столице.

– Свой человек?

– Да, Дмитрий Николаевич! То, с чем не получается бороться, лучше всего возглавить и сделать управляемым. Эти фанатики были словно шутиха в пороховом погребе. Ясно, что рванёт, но где, непонятно. Я же через внедренного агента стал не только знать их планы, но и участвовать в их формировании.

– Это, ваше превосходительство, называется провокация!

– Это называется политика, друг мой! Пока эти патриоты заняты борьбой со своим королём, они не трогают Габсбургов и не втягивают Россию в конфликт с Австрией и Германией. Речь идёт о предотвращении войны, и тут не до чистоплюйства. Вы, Дмитрий Николаевич, в своём московском сыске на куда меньшие ставки играете, так неужто же ни разу рук не замарали?

Руднев взглянул на свои руки, вспомнил, что выбросил перепачканную кровью перчатку, и спрятал правую руку в карман.

– Бог с ней, с чистотой рук! Тут у каждого своя степень брезгливости, – ответил он Ярцеву. – Вопрос в другом. Устраивая провокации, вы выпускаете джина из бутылки, которого не факт, что назад загоните. Ведь так произошло со Стефкой?

– Не так, – возразил Алексей Петрович. – Они сами это задумали и сами реализовали. Это была идея нескольких одержимых, и кроме них в это похищение никто не посвящён. Поэтому-то мой агент и не может найти девочку. Поэтому вы мне и были нужны.

Дмитрий Николаевич горько усмехнулся.

– Нет, ваше превосходительство. Я вам был нужен за другим. Вы не хотели, чтобы вскрылся тот факт, что вы утратили контроль над ситуацией. Поэтому вы ограничили круг посвящённых и привлекли человека со стороны. Вы продолжаете мне врать, Ярцев.

Алексей Петрович скрестил руки на груди.

– Вот что, Руднев, идите вы к чёрту со своими проповедями! Мне наплевать, что вы там себе думаете о моих методах! Не желаете более участвовать в деле, воля ваша.

– Я этого не сказал, – произнес Руднев. Приступ злобы остыл, и Дмитрия Николаевича снова сковал душевный паралич. – Я продолжу поиски, но без вас. Прошу лишь охранять Белецкого и отозвать слежку за мной. После всего случившегося я стану любого навязчивого типа считать потенциальным убийцей и применю оружие, если почувствую угрозу. Поверьте, стреляю я хорошо. Так что, если не хотите, чтобы кто-нибудь из ваших агентов пострадал, уберите их от меня подальше.

– Дмитрий Николаевич, вам может понадобиться поддержка и помощь!

– Вы последний человек, к которому я в этом случае обращусь. Я вам не доверяю, Ярцев.

Даймлер-Бенц наконец доехал до «Европы», и Ярцев проводил Руднева черным ходом, чтобы не смущать гостей в холле.

– За Белецкого не беспокойтесь, – сказал на прощанье чиновник Особого отдела. – А если я вам буду нужен, вы знаете, как меня найти.

Дмитрий Николаевич ничего ему не ответил.

Переодевшись, Руднев спустился в холл. Либо Ярцев действительно отозвал своих агентов, либо их слежка стала совсем незаметной, по крайней мере Дмитрий Николаевич соглядатаев на это раз не заметил.

– Я хочу отправить срочную телеграмму в Москву, – сказал он, подходя к стойке дежурного.

– Немедленно сделаем-с, – портье протянул Рудневу бланк, пододвинул перо и чернильницу, а после подал знак мальчишке-посыльному, который подбежал и застыл на почтительном расстоянии.

Дмитрий Николаевич вставил в бланк адрес Московского сыскного отделения, указал получателем Анатолия Витальевича Терентьева и торопливо написал текст телеграммы: «Нужна помощь. Отель Европа или пансион Святой Анны. Ответ не присылайте. Руднев».