Рано утром к Дмитрию Николаевичу зашла одна из младших воспитательниц и сообщила, что его желает видеть госпожа начальница.

– Вы, Дмитрий Николаевич, просили меня сообщать вам о любых происшествиях, пусть даже самых незначительных, – крайне холодно произнесла Опросина, видимо, всё ещё не в силах простить Рудневу устроенное им накануне вмешательство чиновника Особого отдела во внутренние дела школы. – Я вспомнила один такой эпизод, который теперь, в свете событий последних дней, кажется мне довольно странным. И ещё… Сегодня утром пришло письмо на имя покойного Алексея Алексеевича. Я подумала, может быть, в нём есть что-то важное для вашего расследования.

Юлия Павловна протянула Дмитрию Николаевичу запечатанный конверт, присланный в столицу, судя по обратному адресу, из Калужской губернии.

Не обращая внимание на красноречивую мину директрисы, Руднев вскрыл адресованное покойнику письмо и прочёл. Это оказалось послание от сестры Алексея Алексеевича, той самой Аполлинарии Алексеевны Таранухи, дарительницы фотоаппарата, найденного на чердаке.

Содержание письма было нервным. Аполлинария Алексеевна в укорительных формулировках сообщала брату, что по его настоянию продала батюшкин антикварный секретер работы голландского мастера, а также старинный барометр, коим батюшка, царствие ему небесное, столь дорожил. Она также пеняла брату, что из-за срочности продавать всё это пришлось по цене совсем разорительной, а отправлять деньги в Петербург, как и в прошлый раз, с неким Филимоном Гавриловичем, коему она никогда не доверяла, поскольку человек он, без сомнения, жуликоватый и скользкий. Кроме того, писала Аполлинария Алексеевна, соседка Спиридонова, видавшая, как увозили секретер, растрезвонила на всю улицу, что, дескать, Алексей Алексеевич никакой не учитель в столичном пансионе, а пьяница и прощелыга, чьи карточные долги приходится оплачивать бедной одинокой сестре. В конце всех этих сетований Аполлинария Алексеевна слёзно молила «ненаглядного своего брата Лёшеньку» открыться ей и написать всю правду, как есть, о том, какие такие напасти на него свалились, ибо неведение изматывает ей душу и не дает спокойно спать.

– Юлия Павловна, – спросил Руднев, дважды перечитав письмо, – а за Алексеем Алексеевичем водились какие-нибудь грехи?

– Что вы имеете в виду?

– Пристрастие к азартным играм? Женщины?

Опросина аж в лице переменилась.

– Да что вы себе позволяете, господин Руднев?! Вы смеете думать, что я позволила бы преподавать в моей школе картёжнику или развратнику?!

– Ну, не в таких крайних формах… – попытался урезонить директрису Дмитрий Николаевич.

– У порока не бывает крайней формы, равно как и любой другой, – отрезала Юлия Павловна. – Порок либо есть, либо его нет! Так вот, милостивый государь, все преподаватели и воспитатели моей школы люди исключительно высоких нравственных качеств.

– Я не сомневаюсь, что вы, Юлия Павловна, именно так и считаете, – упрямо возразил Руднев. – Но, говорят, чужая душа – потемки. У любого в этих стенах может быть своя тайна, в том числе и совсем нелицеприятная.

– Вы на что-то конкретное намекаете, Дмитрий Николаевич?

– Да какие уж тут намёки, Юлия Павловна. В школе пропал ребёнок, вскрылся факт шантажа, двое сотрудников вашего пансиона жестоко убиты. Очевидно, тот или те, кто к этому причастны, имеют определённые изъяны в своих «высоких нравственных качествах». Вы не находите?

– Я продолжаю считать, что все эти печальные события – дело рук кого-то со стороны. И пока вы, господин ищейка, не докажете обратное, моё мнение не изменится, – заявила директриса.

– Посторонних мы обсудим отдельно, – пообещал Дмитрий Николаевич и спросил: – Вы хотели рассказать мне о каком-то странном случае, который припомнили. Что это было?

Опросина ещё немного посверкала на Руднева глазами, но, не добившись этим никакой реакции с его стороны, воинственно начала:

– Сразу хочу предостеречь вас, Дмитрий Николаевич, от каких-либо скоропалительных выводов. Я уверена, что история эта не имеет под собой никаких серьёзных основ и всё это…

– Юлия Павловна, пока я лишь делаю вывод, что ситуация, о которой идёт речь, чем-то исключительна, иначе бы она вам не припомнилась, и уж тем более вы не стали бы мне её рассказывать, – прервал вступительную речь Дмитрий Николаевич. – В остальном, обещаю, я буду основываться на фактах, а не на впечатлениях, ваших или моих.

Боевой запал Опросиной неожиданно иссяк. Лицо её сделалось усталым и, кажется, даже постаревшим. Перед Рудневым была уже не властная и надменная начальница элитного пансиона, а измотанная тревогами и заботами совсем немолодая женщина, на чьих плечах лежал непомерный груз ответственности, разделить который ей было совершенно не с кем.

– Ах, Дмитрий Николаевич! – пожаловалась она вдруг. – Я так утомлена всем этим! Уже которую ночь я практически не могу спать. Даже капли не помогают! Не знаю, право, на сколько меня ещё хватит…

– Вам должно держаться, Юлия Павловна. Вы остов этой школы, – ответил Руднев, и хоть в словах его не было сочувствия, они придали Опросиной сил.

– Вы правы, Дмитрий Николаевич, мне должно держаться… С божьей помощью… Да, вот что я хотела вам рассказать. За два дня до гибели Алексея Алексеевича я стала свидетельницей неприятной сцены, произошедшей между ним и Владианой Степановной. Мне показалось, что она над ним насмехалась, и в какой-то момент он не выдержал и ответил ей в столь грубых выражениях, что я не решусь их повторить. В общем, он крайне саркастично высказался о моральном облике Владианы Степановны, даже более, чем саркастично. Оскорбительно!

– А о чём перед тем был разговор, вы слышали?

– Нет. Они громко ссорились в учительской, а я шла по коридору, так что разобрать слов не могла. Лишь у самой двери мне стало слышно, что осмелился произнести Алексей Алексеевич. Когда я вошла, они сразу замолчали, и Тарануха сам не свой выскочил за дверь.

– Вы спросили Владиану Степановну, что произошло?

– Я спросила, всё ли в порядке, и она заверила меня, что ситуация пустячная, не заслуживающая моего внимания. Я не стала настаивать на откровенности, зная непростой характер Владианы Степановны, а также будучи уверенной, что она из тех женщин, что не даст себя в обиду.

– Кто-нибудь кроме вас слышал эту ссору.

– Я не уверена…

– Значит, кто-нибудь мог?

– Возможно. Окно в учительской было открыто, и мне показалось, что в парке кто-то был… Мне больше нечего вам рассказать, Дмитрий Николаевич. Никакого продолжения у этой истории не было.

– Юлия Павловна, позвольте мне задать вам несколько вопросов о госпоже Грачевской?

– Что же вы хотите знать? – в голосе Опросиной снова зазвучали гневные нотки.

– Мадам, я прошу вас отнестись к моим вопросам с пониманием, – Руднев заранее постарался снизить градус предстоящей беседы. – Поверьте, я спрашиваю не из любопытства!

– Задавайте же свои вопросы, Дмитрий Николаевич! Ваши оправдания звучат жалко!

– Юлия Павловна, это правда, что в своё время Владиана Степановна пользовалась расположением со стороны особ, чей статус…?

– Господи, Дмитрий Николаевич! Говорите уж прямо! Да! Приме Мариинской сцены госпоже Грачевской покровительствовали весьма значительные мужи. Их было немало, и среди них были члены дома Романовых.

Внезапная откровенность Юлии Павловны сбила Руднева с толку.

– Вы давеча говорили про высокие моральные качества, – осторожно заметил он.

– Для балерины её поведение держалось вполне себе в рамках приличий.

– А для учителя пансиона Святой Анна?

– А для учителя у неё была великолепная протекция, – резко ответила Опросина. – Но справедливости ради должна отметить, что педагог она отличный. Вы наверняка обратили внимание на осанку и походку наших девочек? Поверьте, родителям не стыдно вывозить наших выпускниц на балы. Танцуют они как ангелы!

– Кто обеспечил Грачевской протекцию вы, конечно, не скажете?

– Отчего же? Скажу! Племянник Марии Федоровны, нашей августейшей патронессы, светлейший князь Борис Кириллович Юрьевский, член попечительского совета школы.

– Он тоже был в числе её покровителей?

– Такие подробности мне не известны, но ответ напрашивается сам собой.

– А что вы можете сказать про нынешнее состояние личной жизни Владианы Степановны?

Опросина сердито поджала губы.

– Меня не интересует её личная жизнь, пока это не касается школы.

– Вчера вечером она пыталась скрыть время своего возращения. Как думаете, почему?

– Её и спросите!

– Последний вопрос, Юлия Павловна. Из костюмерной большого актового зала есть потайной ход, ведущий в зимний сад. Кто и для каких целей может им пользоваться?

Директриса задумалась.

– А от чего вы уверены, что им пользуются? – спросила она.

– Петли на двери смазаны и на полу следы от сдвигаемой вешалки.

– Я ничего об этом не знаю, – призналась Опросина. – Сегодня на учительском совете задам этот вопрос и прислугу велю опросить.

– Подождите, Юлия Павловна, пока никому про этот ход не говорите.

– Хорошо, как скажете, – лицо директрисы снова сделалось усталым и озабоченным. – Не к добру все эти секреты, Дмитрий Николаевич. У меня дурное предчувствие!

– Я не верю в предчувствия, – пожал плечами Руднев и откланялся.

Возвращаясь к себе, Дмитрий Николаевич решил срезать путь и пройти через парадный зал, со стен которого на него снисходительно смотрели покровители Аничкиной иколе, начиная со времени её основания ещё при Александре Благословенном. Проходя мимо портрета княгини Голицыной, висевшего у самой двери, Руднев остановился. На полотне была изображена пышнотелая горделивая дама, утопающая в облаке расшитого жемчугом белоснежного атласа, кокетливо поигрывающая изысканным перламутровым веером. Безделушка в руках княгини действительно оказалась один в один как та, что хранилась в рваной коробке на чердаке Аничкиной иколе.

– Никогда бы не подумала, что вам нравятся толстушки, – раздался за спиной Дмитрия Николаевича насмешливый голос.

Руднев обернулся. Перед ним стояла Грачевская, вошедшая в зал абсолютно неслышно.

– Женская красота имеет множество воплощений, – счёл нужным заступиться за княгиню Дмитрий Николаевич. – В глазах художника всякая дама имеет свое особое очарование.

– А в глазах мужчины? – взгляд Владианы Степановны сделался хищным и вызывающим, она провела тонким холодным пальцем по подбородку Руднева. – Ай-ай-ай! Кто же посмел столь грубо обойтись с таким красивым лицом?

Дмитрий Николаевич перехватил изящную руку и отстранил.

– Вы надеетесь смутить меня или пытаетесь соблазнить? – спросил он.

Беззастенчивая прямота вопроса в замешательство Грачевскую не привела, а лишь только позабавила.

– Я ещё не решила, – со смехом ответила она, и на лице её промелькнуло неприятное распутное выражение. – А вас это беспокоит?

– Мне будет трудно устоять перед женщиной, из-за которой стрелялись светлейший князь и сербский террорист.

Догадка Дмитрия Николаевича, очевидно, попала в точку. Владиана Степановна на мгновенье замерла, губы её презрительно скривились.

– Да вы, оказывается, собиратель историй, Дмитрий Николаевич, – фыркнула она.

– Да, – признал Руднев. – Я любопытен.

Грачевская передёрнула плечами и, указав на портрет Голицыной, перевела разговор.

– И что любопытного вы увидели в этой парадной мазне?

– Меня заинтересовал веер. Очень изящная вещица! Не находите?

Владиана Степановна рассмеялась.

– Вы неподражаемы! Веер? Что ж, у вас хороший вкус на дамские штучки! Это уникальная вещица, таких было сделано всего три по заказу самого Александра I. Во время рождественского бала он вручил их самым благонравным дамам. Говорят, в последствии их многократно передаривали, но они всегда оставались исключительно в невинных руках.

– Значит, у вас такого нет? – спросил Руднев, глядя на Грачевскую в упор.

– Вы наглец, сударь! – прошипела Владиана Степановна.

– Вы сами задали тон нашей беседы, сударыня, – отозвался Дмитрий Николаевич.

За спиной Руднева раздал оборванный глухой стон и какой-то странный шаркающий звук. Дмитрий Николаевич обернулся. Опираясь о костыль и припадая на убогую ногу, по парадной зале ковылял учитель математики Сергей Григорьевич Аршинин. Лицо его, и без того обычно угрюмое и желчное, на этот раз было искажено такой злостью и таким страданием, что Дмитрий Николаевич содрогнулся.

– О! Сергей Григорьевич! – неожиданно приветливо воскликнула Грачевская, светлея лицом. – А я вас как раз искала! Хотела попросить вас отпустить нескольких девочек с вашего урока. Я планирую провести сегодня большую репетицию.

Аршинин слов Владианы Степановны не услышал. Его тяжёлый взгляд был прикован к Рудневу.

– Сергей Григорьевич, – Грачевская тронула подошедшего математика за руку. – Так как насчёт репетиции? Вы позволите забрать учениц?

– Что вы спросили? – очнулся Сергей Григорьевич. – Простите, я не расслышал…

Неприятно поражённый странной сценой, Руднев поспешил откланяться и удалиться.

У ворот Аничкиной иколе Руднева и Белецкого дожидался извозчик. На этот раз Ярцев любезности не проявил и экипажа за ними не прислал. Впрочем, после событий предыдущего дня они бы, пожалуй, и не решились им воспользоваться. Так что Белецкий послал за извозчиком горничную, предусмотрительно наказав не нанимать ни первого, ни второго, который попадётся ей на глаза.

Проходя мимо сторожки, Дмитрий Николаевич кликнул сторожа и протянул ему рубль.

– Благодарствую, господин учитель! – сторож с глумливой ухмылкой сунул к рублю немытую руку, но коварный барин зажал монету в ладони.

– Скажи-ка, любезный, – спросил Руднев. – Вчера вечером госпожа Грачевская во сколько вернулась?

– Э-э-э… – сторож облизал губы, жадно поглядывая на убранную руку с вожделенным рублём. – Так это ж… Поздно приехали-с…

– А точнее?

– Так мы ж часов-то не имеем, барин…

– Ночью в школе беспокойно было. Видел небось? Окна зажигались. Люди по саду ходили. Задолго ли перед этим?

– Так вот и незАдолго! Я аккурат чайку сообразить успел, стало быть… Рублик-то обещанный как же?

– Получишь свой рублик. Отвечай сперва. Она одна была?

– Экий же вы ходок, господин учитель! – губы сторожа растянулись в сальной улыбке, обнажая рот с редкими жёлтыми зубами. – Вчерась одна-с изволили.

– А бывало, что и не одна приезжала?

– Случалося…

– С мужчиной?

– Знамо дело, с мужчиной, – снова ухмыльнулся сторож. – Да с каким ещё основательным! Карета о четырёх лошадях, а то и на моторе приезжали-с… Так что вам, господин учитель, я на тот каравай рот разевать не советую, а то ж того… Представительство-то ваше ещё пуще поправить могут… При том господине, извольте-с знать, охранник приставлен. Страшён, словно нечисть! Прости мою душу грешную! – сторож сплюнул и перекрестился.

– И чем же он так страшен?

– Дык… Он, барин, словно мертвец ходячий! Не приведи господь ночью встретиться!

– В смысле «мертвец»?

– А в том смысле, господин учитель, что белый весь и зелки окулярами черными завешаны.

– Белый?

– Так я ж и говорю вам, барин! Как есть белый! И харей, и волосьями, и бородёнкой своей козлиной. Будто в муке изваляли!

– А как этот охранник разговаривает, слышал?

– И говорит как нечисть! Слова-то наши православные коверкает… Так что ж насчёт рублика, господин учитель?

Руднев отдал сторожу обещанный рубль и, садясь в экипаж, сказал Белецкому:

– Вот и нашлось наше Кентервильское привидение.

– Вывалянная в муке нечисть?

– Альбинос! Девочка увидела альбиноса. Представь, как он выглядел в темноте при лунном свете! Белое светящееся лицо, а темные очки похожи на пустые глазницы. Не мудрено принять за привидение, да ещё и с перепугу.

– Вы думаете, она именно этого человека видела?

– А ты думаешь, в Питере много альбиносов с испанской бородкой, в темных очках и говорящих с акцентом?

– Нет, но согласитесь, всё остальное выглядит довольно странно. Логично предположить, что наш альбинос – один из сербских террористов, но тогда почему сторож говорит, что он телохранитель при таинственном друге госпожи Грачевской. И, к слову сказать, в картотеке Ярцева никаких альбиносов нет.

– В этой истории всё странно, – согласился Руднев. – Сейчас мне ясно только одно, Грачевская как-то со всем этим связана. Пора Алексею Петровичу ею заняться. Может, мы с тобой и раскрутили бы все её секреты, да времени терять нельзя. И так вон его уже сколько упущено.

– Нам бы его превосходительство ещё к одной задаче привлечь, – сказал Белецкий и протянул Дмитрию Николаевичу блокнот. – Я выписал сюда все адреса из сербского досье. Между ними должна быть связь. Не случайно именно в этих местах конспираторы свои штаб-квартиры организовывали. Что-то или кто-то должен был им в этом способствовать. Если разгадать систему, мы сможем строить гипотезу об их нынешнем логове. Только мы с вами города так не знаем.

– Ты думаешь, Ярцев без нас до такого не додумался?

– А зачем ему голову ломать, когда у него целая армия филёров город прочёсывает?.. Кстати о филерах, Дмитрий Николаевич. За нами хвост от самой школы тащится. Как по-вашему, это люди Ярцева или наши белградские друзья?