Спустя полчаса суматоха в Аничкиной иколе утихла.

Леночка, обречённо ожидавшая наказания, сидела в гостиной начальницы пансиона под надзором Волжиной и Беловой, а Руднев в это время спорил с Опросиной в директорском кабинете.

Перед тем Дмитрий Николаевич успел перекинуться парой слов с Белецким, кратко рассказав ему о Леночкином кладе и велев ещё раз аккуратно обшарить весь Голицынский дворец, но теперь уже с целью попытаться выяснить, кто мог оставить следы в зимнем саду. Таинственный визитёр скорее всего был кем-то не из школы, поскольку среди учителей не было мужчин подходящего роста, а прислуга имела возможность проходить черным ходом, куда более неприметным, чем зимний сад. Кроме личности неизвестного оставался также и вопрос с туфелькой, приобретающий в свете находки на чердаке особенную остроту.

Оставшись один на один с Рудневым, директриса первым делом гневно спросила, что у того с лицом и как он смеет показываться в школе в таком виде.

– Юлия Павловна, вам не угодить! – съязвил Дмитрий Николаевич в ответ. – То вы говорите, что моя внешность слишком привлекательна, теперь же вас возмущает моя непрезентабельность.

– Простите, но ваш внешний вид недопустим! Здесь не кабак и не полицейский участок! Я не позволю вам появляться перед ученицами indécent! (здесь фр. в неподобающем виде)

– Это очень кстати! Значит, вы не будете против, если завтра я не стану вести уроков. Мне необходимо встретиться с господином Ярцевым и кое-что проверить здесь, в школе. Вынужден просить освободить от занятий и Фридриха Карловича. И ещё одна настоятельная просьба. Разрешите мне сейчас же переговорить с Блохиной без чьего-либо присутствия.

– Вы же понимаете, что это невозможно! – безапелляционно возразила Опросина. – Благородная барышня не должна оставаться один на один с мужчиной. Я не могу этого допустить!

– Юлия Павловна, я её учитель! На меня такие ограничения не распространяются.

– Нет, вы, Дмитрий Николаевич, не учитель! И сами это отлично знаете. Можете переговорить с Блохиной, но я буду присутствовать при вашем разговоре.

– Юлия Павловна, при вас она не станет откровенничать! Тем более после того, что натворила.

– Дмитрий Николаевич, это моя школа! И правила устанавливаю я!

– У меня нет цели низвергнуть ваши правила, я лишь пытаюсь найти похищенного ребёнка.

– Пока что ваши попытки тщетны!

Едкое замечание Опросиной задело Дмитрия Николаевича за живое. Он вдруг понял, что у него был невероятно длинный и тяжёлый день и что на борьбу с упрямством Юлии Павловны у него нет уже никаких сил.

– Позволите? – устало спросил он, указав на телефон.

– И кому вы собрались звонить?

Объясняться Руднев не счёл нужным.

Он назвал номер Ярцева, и на этот раз ему сразу ответил сам Алексей Петрович. Голос у его превосходительства, невзирая на поздний час, был бодрым.

Не отрывая взгляда от гневного лица директрисы, Руднев кратко поведал Ярцеву о том, что одна из девочек, возможно, является свидетельницей убийства воспитательницы, а то и похищения Стефки, и что она же нашла тайник с драгоценностями, вполне вероятно имеющий отношение к найденной в кармане убитой воспитательницы броши, и что ему непременно нужно переговорить с девочкой наедине, поскольку только так есть шанс на её откровенность, и что госпожа Опросина отказывается идти ему в этом вопросе навстречу, и что поэтому он очень просит его превосходительство посодействовать решению проблемы со своей стороны. Ярцев выслушал не перебивая и, после короткой паузы, попросил передать трубку Юлии Павловне. Спустя десять секунд, не произнеся ни единого слова, Опросина положила трубку и с пылающим от праведного возмущения лицом вышла в гостиную. Руднев молча последовал за ней.

– Анна Сергеевна, Анастасия Аркадьевна, вы можете идти, – сухо произнесла Опросина и, когда воспитательницы вышли, добавила, обращаясь к перепуганной Леночке. – А вы, мадмуазель, должны будете ответить на все вопросы Дмитрия Николаевича. Я буду здесь, за дверью. Когда ваш разговор с господином учителем будет окончен, я переговорю с вами о вашем поведении.

С этими словами Юлия Павловна удалилась в свой кабинет, даже не взглянув в сторону Руднева.

Дмитрий Николаевич шумно выдохнул и сел в кресло напротив Леночки. Девочка посмотрела на него сперва опасливо, а потом взгляд её сделался живым и заинтересованным. В темноте чердака она не заметила ссадин и синяков на лице учителя, а когда её отвели к директрисе, ей уж было не до того, чтобы кого-нибудь разглядывать. Теперь же Леночку снедало любопытство. Поскольку учитель молчал, она осмелилась задать вопрос первой.

– Дмитрий Николаевич, а что это с вами произошло?

– Подозреваю, что это следствие вашего колдовства, мадмуазель Блохина, – ответил Руднев без тени улыбки, так что Леночка не смогла понять, шутит он или нет.

– В отношении вас я бы такого ни за что колдовать не стала! – возмутилась Леночка. – Мы же с вами друзья!

– Отрадно слышать, что вы это помните, Елена Михайловна, – сказал Дмитрий Николаевич и посмотрел на Леночку очень серьезно. – Наша дружба сейчас очень важна! Вы ведь знаете, что друзья не врут друг другу. В крайнем случае, если они не хотят говорить правду, честно в этом признаются. Вы согласны с этим, мадмуазель?

Леночка почувствовала, что назревает какой-то серьёзной разговор. Вести такие разговоры со взрослыми она не любила, поскольку, по её опыту, это всегда заканчивалось чем-то неприятным. В частности, именно после такого разговора родители отвезли её в Аничкину иколе. Однако Дмитрий Николаевич был её другом, а значит, ей нечего было опасаться.

– Согласна, – уверено заявила девочка.

– Тогда расскажите мне, когда и как началась вся эта история с колдовством.

Леночка нахмурила лобик, стараясь со всей тщательность вспомнить всю цепочку событий в мельчайших деталях.

– Три недели назад… Нет, три с половиной, когда кошка садовника котят принесла, – начала Леночка так, будто хотела отличиться, рассказывая урок. – Да! Три с половиной недели назад Грымза, то есть Раиса Тимуровна, поймала меня возле комнаты Квази… Сергея Григорьевича.

Леночка смутилась и замялась.

– Что вы там делали? – поинтересовался Дмитрий Николаевич.

Леночка собралась с духом и призналась:

– Мы с девчонками спорили, есть в матрасе Сергея Григорьевича дырка для горба или нет. Я хотела проверить.

Дмитрий Николаевич открыл рот, но не нашёлся, что сказать, и Леночка подумала, что его, видимо, тоже поставил в тупик вопрос с матрасом Квазимодо.

– И что дальше было? – спросил учитель, когда к нему вернулся дар речи.

Леночка оживилась.

– На матрас я посмотреть не успела, – с сожалением призналась она. – Из комнаты Сергея Григорьевича вдруг вышла очень сердитая Раиса Тимуровна. Она вообще-то всегда сердитая, а тут даже больше, чем всегда. Она решила, что я подслушивала. Завела меня в свою комнату и спросила, что я слышала. А я же и не собиралась подслушивать, только матрас посмотреть! Пока она меня отчитывала, я разглядывала её книжную полку… Эта книга… Ну, та, что вы забрали… Она была самая толстая! А я очень люблю толстые книги! Понимаете?

– Ещё как понимаю, – искренне ответил Дмитрий Николаевич. – Я их и сам люблю!

– В общем, – продолжила Леночка, – на следующий день я пробралась в комнату Раисы Тимуровны и… взяла книгу почитать…

– Отчего же вы её тайно взяли? Попросили бы?

– Раиса Тимуровна никогда своих книг читать не давала, ещё и отбирала у всех то, что нам читать не положено! – досадливо ответила девочка.

– Ясно. Стало быть, у вас оказалась эта книга. И вы так легко смогли её прочесть? Она же на немецком.

Леночка отмахнулась.

– Немецкий – ерунда! Перед тем, как меня в Аничкину иколе отправили, мы с папА и маман жили в Берлине. ПапА там служил. У нас все слуги были немцами и все мои учителя. Я немецкий очень хорошо знаю!

– Значит, вы прочитали книгу и решили попробовать себя в роли колдуньи? – аккуратно подошёл Дмитрий Николаевич к самому сложному для Леночки вопросу.

– Не совсем так, – потупила взгляд девочка. – Я сначала ни о чём таком не думала, просто хотела… позабавиться. Натали тоже позвала, но она испугалась. Она всего боится, особенно страшных сказок… У меня на чердаке есть секретное место, ну, вы видели. Я там устроила себе колдовское логово, как в книжке, и сделала, всё как там написано… Только у меня не все ингредиенты были, что для правильного колдовства нужны. Там должен быть корень мандрагоры, слеза младенца, верёвка висельника, череп епископа и много ещё всякого. Но где бы я это всё нашла? Поэтому-то, наверное, колдовство у меня и получилось… с погрешностью.

– Подождите, – перебил Леночку Дмитрий Николаевич. – Вы сказали, что сначала просто забавлялись. Почему же потом вы вдруг решили, что у вас колдовство выходит?

– Потому, что мои желания стали исполняться..! Вернее, не так! Сначала я думала, что желания исполняются, потому, что я правильно молюсь, и Бог меня, наконец, услышал. Но после того, как сегодня сказали про Оболенскую и Алексея Алексеевича, я поняла, что это не Бог! Он же не стал бы убивать Архимеда! Да и веер, если подумать, для Бога – глупости! И привидений Бог не присылает. Значит, это всё я натворила!

Леночка тихо заплакала.

– Елена Михайловна, – очень мягко произнес Дмитрий Николаевич, – выслушайте меня. Вы ни в чём не виноваты. Я точно знаю, что колдовства не существует. По крайней мере, все события, о которых вы рассказали, не имеют к нему никакого отношения.

– Откуда вы знаете? – всхлипнула Леночка.

– Просто знаю. А если вы мне ещё и поможете, я смогу это доказать.

– Честно? – спросила Леночка, и лицо её просветлело. – Даже про веер и привидение секрет разгадаете?

– Разгадаю, – уверено пообещал Дмитрий Николаевич. – Я очень хорошо разгадываю секреты. Только помогите мне, расскажите мне всё.

И Леночка рассказала.

История с веером оказалась совсем незатейливой. Ища инвентарь для своего колдовства, Леночка рылась в хламе на чердаке и наткнулась на коробку с сокровищами. Веер настолько её потряс, что она точно не помнила, что там было ещё помимо него, и менялось ли содержимое коробки с того момента, как она заглянула в неё в первый раз.

История с привидением была куда сложнее. Леночка рассказала, как полторы недели назад она вместе с Натали пыталась пробраться в кабинет биологии, чтобы увидеть чучело утконоса. Как они едва не столкнулись с кем-то, один из которых оказался привидением, и как, убегая, Леночка услышала странный шум на лестнице.

Дмитрий Николаевич отнёсся к этой истории очень серьезно, долго выспрашивал подробности, так что Леночка припомнила, что неизвестных было четверо – двое мужчин, женщина и привидение. Что один из мужчин нёс на плече свёрнутое одеяло, и что голос женщины показался Леночке знакомым. Подробнее всего Дмитрий Николаевич расспрашивал о привидении, чего от обычного взрослого, конечно, никак нельзя было ожидать.

– Оно было мужским, – с упоением рассказывала Леночка. – И говорило как-то странно. С акцентом, но точно не немецким, английским или французским. Я такой никогда не слышала.

– А почему вы считаете, что это привидение унесло вашу воспитательницу?

– А потому, что в два часа ночи она не пришла нас проверить, как всегда делала, и вообще мы её с той ночи больше не видели.

– Елена Михайловна, а почему вы решили, что тот, кого вы увидели, был не человек, а призрак? – задал последний вопрос Дмитрий Николаевич.

Девочка уверено ответила.

– Так он же, то есть оно – привидение – было совсем белым, и у него были дырки вместо глаз. В книжке Оскара Уайльда точно так же нарисовано..! Дмитрий Николаевич, вы же мне верите?

Взгляд учителя сделался туманным и рассеянным.

– Конечно верю, – проговорил он. – Конечно! Мы же друзья.

Долгий день продолжила не менее долгая ночь.

– Что вам поведала наша доморощенная Грануаль11? – спросил Белецкий, поджидавший Руднева у дверей директорского кабинета.

Руднев рассказал.

– Думаете, она видела убийц и похитителей?

– Вероятно. То, как она описывает крик женщины на лестнице и звук удара, совпадает с предположительной картиной убийства Абашевой. А свёртком на плече вполне могла быть завёрнутая в одеяло девочка… Или её тело…

– А что это всё-таки было за привидение? Что она имеет в виду?

Руднев пожал плечами.

– Этого я не понимаю.

– Почему вы не попытались сделать рисунок по её описанию?

– Потому, что его нарисовали до меня. Это иллюстрация к «Кентервильскому привидению». Безликое лицо с испанской бородкой и пустыми глазницами. Очень традиционно. Не знаю, что такое могла увидеть девочка, что напомнило бы ей это изображение.

– Так, может, всё наоборот? – предположил Белецкий. – Блохина могла читать книгу, видеть иллюстрацию, и, когда обстоятельства напомнили ей сюжет, воображение нарисовало схожий образ.

– Возможно, – согласился Руднев. – Что у тебя?

– Чужака мне найти не удалось, – посетовал Белецкий. – Похоже, он воспользовался шумихой и сбежал или хорошо спрятался.

– Может, это всё-таки кто-то из прислуги?

– Нет, Дмитрий Николаевич. Когда Блохину нашли, я первым делом ещё раз следы осмотрел. Это были отпечатки дорогих туфель. Такие лакеям не по карману. И я тогда подумал, что это мог быть кавалер одной из учительниц. И как-то сразу мне пришла на ум госпожа Грачевская.

– Она вернулась? Ты говорил, что она уезжала.

– Да, вернулась. Я столкнулся с ней в коридоре, когда выяснилось, что девочка нашлась. Владиана Степановна тоже участвовала в поиске. Что интересно, на ней был надет капот, как если бы её подняли с постели, но я заметил, что под ним было платье и духами от неё пахло слишком уж откровенно. Получается, она вернулась незадолго до того, как Анастасия Аркадьевна забила тревогу, и даже не успела переодеться, но отчего-то этот факт скрывала. Если предположить, что она приехала не одна, а с кем-то, кто прошёл через зимний сад и наследил там, у неё были все причины не привлекать внимание к своему возвращению. Думаю, Дмитрий Николаевич, вся эта история со следами – любовный водевиль и не более.

Руднев точку зрения Белецкого не разделял.

– Может ты, конечно, и прав, – сказал он. – Но меня беспокоит найденная там же, где и следы, дамская туфелька со шпинелью на пряжке. Что-то слишком много в Аничкиной иколе драгоценных находок в самых неподходящих местах обнаруживается..! Я, пожалуй, хочу еще раз взглянуть на клад Елены Блохиной.

Они поднялись на чердак. Вместо ручного фонаря на этот раз Дмитрий Николаевич прихватил с собой масляную лампу и теперь имел возможность рассмотреть чердак как следует.

При ярком свете стало очевидно, что чердак Голицынского дворца был местом, посещаемым в гораздо большей степени, чем этого следовало ожидать. Об этом свидетельствовали не только следы на пыльном полу, но и наличие здесь предметов, очевидно принесённых совсем недавно, ещё не запылённых и не поросших паутиной.

Руднев достал коробку с Леночкиным кладом и вынул из неё драгоценности.

– Es ist fabelhaft! (нем. Потрясающе!) – изумился Белецкий. – Кто хранит подобные ценности в рваной картонке на чердаке?

– Тот, кто по какой-то причине их прячет, – ответил Дмитрий Николаевич. – Например, потому что украл.

– Какой-то странный воришка! Вместе с ожерельем, стоящим целое состояние, он прихватил вульгарное бельё и французские духи, правда, тоже совсем недешёвые. Такой флакон рублей десять-пятнадцать стоит, не меньше!

– Белецкий, а ты откуда им цену знаешь?

– Дмитрий Николаевич! – возмутился Белецкий. – Как ehrenhafter Mann (нем. порядочный человек) я на такой вопрос отвечать не стану!

– Ты покупал такие своим пассиям?

– Дмитрий Николаевич! Das geht zu weit! (нем. Это переходит границы!)

– Извини! Я просто понял, что всё это вот в таком именно сочетании более всего похоже на презенты, что любовнице дарят.

– Только не любовнице, а Hure (нем. шлюхе), – брезгливо морщась, Белецкий двумя пальцами выудил из коробки фривольную шёлковую фантазию. – Уважающая себя женщина такого носить не станет!

– Пусть так, но почему всё это свалено здесь, на чердаке? – Дмитрий Николаевич произнёс вопрос так, что было очевидно: адресует он его не столько своему другу, сколько самому себе. – Белецкий, у меня такое чувство, что мы чего-то самого важного в этой истории не видим! И это что-то перед самым нашим носом! Только картинку нужно правильно перевернуть!

– Может, утром продолжим картинку переворачивать? – предложил Белецкий, уловив в голосе Дмитрия Николаевича усталость и досаду. – Глядишь, и Ярцев нам в этом поможет.

Руднев окинул взглядом чердак.

– Хорошо, только давай ещё здесь немного осмотримся. Вдруг ещё что-то интересное найдём.

Сложив на место Леночкин клад, они стали перебирать наименее запылённые предметы.

Очевидно, здесь, на чердаке, девочки прятали всё, на что в стенах Аничкиной иколе был наложен строжайший запрет. Были тут любовные романы, начатые коробки с шоколадными конфетами, альбомы с романтическими посланиями, плющевые мишки, связки писем от родных и прочие атрибуты счастливой и вольной девчачьей жизни, недоступной благородным воспитанницам пансиона Святой Анны.

Руднев с Белецким уже собирались уходить, когда взгляд Дмитрия Николаевича зацепился за прикрытый кипой старых газет деревянный ящик. Пыли на нём было немного.

Сбросив газеты на пол, Руднев расстегнул медные замки. В ящике оказался фотоаппарат, сложенная тренога, набор объективов, пачка посеребрённых пластин и альбом с фотографиями, на которых были запечатлены моменты из жизни Аничкиной иколе: уроки, столовая, прогулки, праздники.

С внутренней стороны ящика была прикреплена серебряная пластинка с гравировкой: «Дражайшему брату Алексею от любящей его сестры, Аполлинарии Алексеевны Таранухи».

– А покойный был отличным фотографом, – заметил Белецкий, разглядывая фотографии. – Но почему он хранил фотоаппарат на чердаке?

Дмитрий Николаевич молчал, рассеяно глядя сквозь Белецкого.

– Не хранил он его здесь, – сказал он наконец, – а убрал после того, как сфотографировал что-то такое, что и стало предметом шантажа.

– Что же это было?

– Не знаю! Дай-ка сюда альбом… Видишь? Чаще всего он снимал представления и праздники в большом актовом зале. И точка съемки у него всегда одна. Думаю, фотоаппарат стоял в его коморке и снимал он оттуда. Там же шантажист оставлял свои угрозы. И убит Тарануха был в актовом зале. Нужно ещё раз зал осмотреть!

Когда Руднев с Белецким вошли в большой актовый зал Голицинского дворца, где накануне среди ярких декораций к сказке Гофмана встретил свою лютую смерть учитель физики, было уже далеко за полночь.

– Что мы ищем? – спросил Белецкий.

– Не знаю! Поймём, когда найдём.

Для начала они обшарили коморку Таранухи. В ней действительно было окно, размером и высотой как раз подходящее для съёмки, а на паркете под этим окном отчётливо виднелись вмятины, оставленные, по всей видимости, треногой. Более ничего примечательного в коморке не было.

Осмотр остального зала тоже ничего не дал.

– Давай посмотрим за сценой, – продолжал упорствовать Руднев.

За кулисами оказались всего лишь небольшая гримёрная, чулан с разобранными декорациями и костюмерная.

– Дмитрий Николаевич, мы так до скончания веков искать будем! – не выдержал наконец Белецкий. – Если у вас есть какая-то догадка, самое время ей поделиться!

– Нет у меня догадок! Я просто ищу то, что будет выглядеть странным.

– Что, например?!

– Например, это…

Руднев указал на ряд вешалок, который перед тем несколько секунд внимательно разглядывал.

– А что, на ваш взгляд, не так с этими костюмами?

– Не в костюмах дело, Белецкий. Взгляни на пол. Видишь царапины? Эту вешалку зачем-то многократно передвигали.

Белецкий подошёл к вешалке и сдвинул её в соответствии со следом на полу. В стене за плотным рядом костюмов оказалась дверь. Белецкий дёрнул ручку.

– Заперто, – констатировал он. – Но петли смазаны. Я могу её вышибить.

– Нет, Белецкий, погоди.

Руднев зашёл в гримёрную, пошарил на столе и вернулся к двери со шпилькой в руках. Белецкий наблюдал за ним с откровенным недоумением.

– Вы серьезно, Дмитрий Николаевич?

– Видишь ли, Белецкий, наш друг Терентьев меня кое-чему научил, – ответил тот.

Руднев поковырял шпилькой в замке. Раздался щелчок.

– Herzlich willkommen! (нем. Добро пожаловать!) – Дмитрий Николаевич распахнул дверь.

– А я-то учил вас хорошим манерам, – проворчал Белецкий, заглянув в проем. – Там темно, я принесу лампу.

Секретная дверь из костюмерной вела в тесный коридор, который заканчивался уходящей вниз лестницей. Дальше снова шёл коридор и ещё одна лестница, у подножья которой оказалась новая запертая дверь.

– У вас есть возможность ещё раз блеснуть своим неожиданным талантом, – произнёс Белецкий, пропуская Дмитрия Николаевича вперёд.

Когда замок поддался, Руднев толкнул дверь, и они почувствовали, что в лицо им пахнуло воздухом душным и влажным, наполненным запахом теплой земли и оранжерейных цветов.

– Мы в зимнем саду, – отчего-то шёпотом произнес Дмитрий Николаевич.