Пока заботами друга Дмитрий Николаевич был приведен в более-менее божеский вид, дурман у него практически выветрился, а от крепкого сладкого чая, который принёс ему Белецкий в огромной чашке с вензелем патронессы Аничкиной иколе императрицы Марии Федоровны, головная боль тоже начала проходить.
Было около десяти. Друзья расположились в комнате Белецкого среди коробок и папок, и оживший Руднев подробно рассказал о своих приключениях.
– Эта какая-то нелепица, – заявил Белецкий, выслушав Дмитрия Николаевича до конца. – Во всём этом нет никакого смысла..! Вы уверены, что это были сербы?
– По крайней мере, их язык был славянским, и они не стали возражать, когда я предположил, что это сербский. К тому же все их вопросы сводились к Карагеоргиевичам и этой чёртовой «Чёрной руке».
– Почему они тогда оставили вас в живых?
– Ты как будто не доволен этим?
– Das ist nicht witzig..! (нем. Это не смешно..!) Я не понимаю, как эти сербы так дерзко совершили ваше похищение средь бела дня на глазах у десятка прохожих!
– Так я же сам сел в их карету…
– Но почему в карете оказались сербские террористы, а не агенты господина Ярцева?! Записка, которую вы получили, точно была от Алексея Петровича?
– Белецкий, я уверен, что она написана его рукой. Можешь не сомневаться! Хочешь, сам сравни с почерком его пометок в документах, что он прислал. Записка в кармане моего пиджака.
– В ваших карманах не было ничего, кроме часов, портмоне и платка, – возразил Белецкий.
– А балканские карбонарии – благородные люди! – усмехнулся Руднев. – Побили меня, но не обчистили!
Белецкий сердито пробормотал какое-то непереводимое немецкое ругательство.
– Если записка была от Ярцева, – после продолжал настаивать он, – то где была его карета? И почему вместе с очередными пятью коробками дел он прислал вот это?
Белецкий протянул Дмитрию Николаевичу вдвое сложенный лист, на котором рукой Ярцева было написано: «Дмитрий Николаевич, это всё, что есть в наших архивах по сербскому следу. Приезжайте завтра к полудню на Екатерининский канал. Нужно кое-что обсудить А.П.»
– Ничего не понимаю! – признался Руднев. – Знаешь, Белецкий, я начинаю сомневаться в том, что произошедшее со мной имело место быть! Может, мне всё это привиделось? А?
– Не сомневайтесь, Дмитрий Николаевич, – успокоил его Белецкий. – У вас ссадины и синяки, и руки ободраны на запястьях. Всё в соответствии с вашим рассказом. Завтра переговорим с Ярцевым и, думаю, обстоятельства выяснятся.
– Надеюсь, – отозвался Руднев и заглянул в одну из лежавших на столе Белецкого папок.
– Что в них? – спросил он, перелистывая страницы и вглядываясь в фотографии.
Белецкий развёл руками.
– Не знаю, что вам ответить, – сказал он. – Это свидетельства безумной и жестокой борьбы группы одержимых людей, ведомых целью, понятной только им одним… Здесь досье на несколько десятков людей с описанием их деяний, подтвержденных фактами или приписываемых им гипотетически. Охватить всё это единой мыслью невозможно!
– И что ты пытаешься в этом найти?
– Вот, смотрите, – Белецкий выложил перед Рудневым карту Петербурга с каким-то пометками. – Это места, упомянутые в делах как штаб-квартиры, склады и явки. Я подумал, что, может, есть шанс вычислить место, где они скрываются сейчас и где держат девочку, если она ещё жива и в городе.
Руднев покачал головой, какая-то мысль крутилась у него в мозгу, но ухватить её у него никак не получалось.
– Эти адреса раскрыты, а значит, там никого нет. Но ты прав, над этим нужно будет подумать… А что Князева и Грачевская? Ты присматривал за ними?
– Насколько возможно одному человеку следить за двумя. К Князевой я зашёл под предлогом поиска словаря сразу, как только прочёл вашу записку. Екатерина Владимировна была заплаканной, сказалась больной и из комнаты до сих пор не выходила. К ней тоже никто не заходил. Я специально неплотно прикрыл к себе дверь, чтобы иметь возможность слышать. С Грачевской сложнее. После обеда она репетировала со старшими девочками представление к августейшему визиту, потом вроде куда-то уехала. Месье Вальяр – он тоже участвовал в репетиции – сказал, что пару раз в неделю, а то и чаще, за Владианой Степановной заезжает презентабельный экипаж, и она уезжает до поздней ночи. Более сплетничать благородный француз не захотел… Думаете переговорить с ней, когда она вернётся?
Дмитрий Николаевич ответил не сразу.
– Нет, – наконец сказал он. – С Грачевской действовать в открытую нельзя. Я практически убеждён в искренности Князевой. Между ней и Тубичем нет ничего, кроме печальной истории любви, покрытой пылью времени. А вот Владиана Степановна кажется мне женщиной куда более прагматичной, да и жестокой. Я легко могу представить её сообщницей похитителей.
– Что же вы, Дмитрий Николаевич, планируете предпринять?
Высказать своё предложение Руднев не успел.
В коридоре раздались торопливые шаги. Дверь распахнулась и в комнату вбежала Волжина. В её лице читались растерянность и страх.
– Господа, помогите! – срывающимся в рыдание голосом проговорила она. – Я не знаю, что делать! Елена Блохина пропала!
День, начавшийся с ошеломительного и пугающего открытия, для Леночки Блохиной имел ещё более ужасное продолжение.
Сперва Квазимодо вызвал её к доске решать какое-то уравнение, которое из-за своих переживаний Леночка никак не могла осилить. Занудный Сергей Григорьевич, естественно, не преминул отчитать её за нерадивость и невнимательность, а Оболенская и Апания, вечно завидующие успехам Леночки в математике, ехидно над ней при этом посмеялись.
Далее был урок домоводства, на котором девочек учили варить сливовый компот, и рассеянная в этот злополучный день Леночка перепутала сахар и соль. Попробовавшая компот первой Томка Апания подняла визг и заявила, что Леночка нарочно подсунула ей эту гадость. В результате ни в чём не повинную Леночку на три дня лишили чая и киселя.
После домоводства был урок истории. Тут особых происшествий с Леночкой не было, но, как нарочно, в этот невыносимый день Черномор долго и нудно рассказывал про испанскую инквизицию и несчастных, обвинённых в колдовстве. Под конец урока Леночку колотила такая дрожь, что сидевшая с ней рядом Натали не на шутку перепугалась и наябедничала Настеньке, из-за чего Леночке пришлось полчаса врать и выкручиваться, отвечая на заботливые вопросы встревоженной воспитательницы. На Натали Леман Леночка, естественно, обиделась на всю жизнь.
После был обед, и без того грустный, да еще и без киселя. Дальше прогулка, которая из-за траура ограничивалась променадом по центральной аллее.
Во второй половине дня у третьегодок был итальянский и пение. Канарейка и Шевалье тоже решили поддержать скорбную атмосферу, поэтому сперва Леночке пришлось заучивать фрагмент из «Божественной комедии», а после ещё и Моцартовский реквием. Ни Данте Алигьери, ни Томас де Челан заучиваться никак не хотели, а лишь ещё более ухудшили Леночке и без того мрачное настроение.
К концу дня, перетерпев ужин и вечернюю молитву, Леночка уже и не знала, готова ли она реализовать план, который ещё утром казался ей таким простым и очевидным. Однако, отступать она не привыкла, да и другого способа выпутаться из страшной истории, в которую угодила из-за своего легкомыслия, она не видела.
В девять вечера девочек развели по дортуарам, и Леночка, как обычно, мастерски прикинувшись спящей, стала дожидаться, когда остальные девчонки уснут по-настоящему. Ждать пришлось совсем недолго. Убедившись, что её никто не заметит, Леночка нацепила кофту, а форменное платье скомкала и засунула под одеяло, чтобы всё выглядело так, будто она спит, свернувшись калачиком. После этого Леночка вынула из-под матраса старую книгу в затёртом сафьяновом переплёте, огарок свечи и помятый коробок, в котором оставалось ещё целых пять спичек. Спрятав всё это за пазуху, девочка бесшумно выскользнула из дортуара и, трепеща от волнения и страха, побежала к черной лестнице, ведущей на чердак Голицынского дворца.
Дмитрий Николаевич подхватил дрожащую Волжину под руки и усадил на поданный Белецким стул.
– Анастасия Аркадьевна, успокойтесь! – проговорил он, стискивая руку молодой женщине и с тревогой вглядываясь в её лицо.
Волжина в ужасе переводила взгляд с Руднева на Белецкого.
– Её нигде нет..! Елены Блохиной..! Ни в дортуаре, нигде! – задыхаясь, прошептала она. – И эти следы!
Белецкий бесцеремонно отстранил Дмитрия Николаевича и встряхнул воспитательницу за плечи.
– Анастасия Аркадьевна, возьмите себя в руки! – строго приказал он. – Объясните толком, что произошло? Что значит «нигде»? И о каких следах вы говорите?
Резкий тон Белецкого хотя бы в малой степени вернул Волжиной самообладание.
– Простите, – заикаясь проговорила она и стала рассказывать. – Я пришла в дортуар проверить девочек. Увидела, что на стуле Блохиной нет платья, и сразу догадалась, что она куда-то сбежала… Воспитанницы всегда так делают, подкладывают платья под одеяла… Я сама так поступала, когда училась здесь… Ах, это не важно..! Девочка! Блохина… Она непоседа, а сегодня весь день она была сама не своя… Я волновалась за неё..! Когда её не оказалось в дортуаре, я проверила всё: уборные, помывочную, кухню, библиотеку, актовый зал, классы… Её нигде нет..! Понимаете! – голос Волжиной снова сорвался. – Нигде..! А потом я увидела эти следы!
– Что за следы? – переспросил Белецкий, не давая возможности Дмитрию Николаевичу вступить в разговор и своим трепетным состраданием к Волжиной, которое явственно отражалось на его лице, низвергнуть и без того едва владеющую собой женщину в пучину беспомощного отчаяния.
– В зимнем саду, – пролепетала Анастасия Аркадьевна. – Там открыта дверь, и следы на полу… И я нашла вот это…
Волжина вынула из кармана и показал друзьям изящную туфельку с атласным бантиком на серебряной пряжке.
Руднев, которого нарочитая резкость Белецкого заставила опомниться от снедающих его чувств и вернуться в русло холодной логики, забрал туфельку из рук Анастасии Аркадьевны.
– Почему вы решили, что это принадлежит Блохиной? – спросил он.
– Леночка танцует пажа. У всех пажей такие туфли с бантами.
– В этой туфле никогда не танцевали, – возразил Дмитрий Николаевич, показав абсолютно чистую подошву без единой царапины. – Да и роскошно это как-то для школьного театрального костюма. Посмотрите, здесь на пряжке благородная шпинель…
– Но, Дмитрий Николаевич, её нигде нет! – Волжина в отчаянии закрыла лицо руками.
– Анастасия Аркадьевна, подождите сокрушаться! Дворец и парк огромные, она может быть где угодно! – теперь уж Руднев был собран и деловит. – Вам следует разбудить других воспитателей, учителей и прислугу. Пусть проверят каждое помещение. И человек пять пошлите в парк. Мы с Фридрихом Карловичем сейчас же туда отправимся, там для девочки опасностей больше, чем в здании… Вы поняли меня?
Через пять минут Руднев с Белецким выходили через стеклянные двери зимнего сада, те самые, через которые Дмитрий Николаевич в середине того же дня якобы отправился на этюды, а попал в плен к сербским радикалам.
На полу зимнего сада действительно чётко отпечатались несколько следов. Их оставил человек, наступивший перед тем во влажную землю правой ногой. По форме и размеру следы принадлежали мужчине. По длине шага выходило, что его рост около восьми вершков10.
Шаги вели из парка в зимний сад. Осветив дорожку у дверей, Руднев заметил отпечаток ноги на взрыхлённой клумбе. Если неизвестный шёл без света, оступится на узкой выложенной рельефным каменеем дорожке и попасть в клумбу было совсем не мудрено. Обратных следов видно не было.
– Кто бы это ни был, он лишь вошёл в дом, – заметил Белецкий.
– Этого наверняка сказать нельзя, – возразил Руднев. – Он мог обтереть башмак или выйти через другую дверь. Вопрос в том, почему этот кто-то вошёл в дом таким конспиративным образом?
– Дмитрий Николаевич, это может ничего не значить! Здесь у всех множество личных секретов. Вы сами-то как сегодня ушли и пришли?
– Белецкий, какие у меня были на то причины, я знаю, а вот какие у этого человека – пока нет, и в свете всего происходящего допускаю, что причины эти могут носить злонамеренный характер. Идём! Ты – к прудам, а я опрошу сторожа и проверю возле спортивной площадки. У Блохиной там тайное место.
Они поспешили каждый в свою сторону.
Завернув за угол, Дмитрий Николаевич увидел, что в окнах жилого крыла стал зажигаться свет. По всей видимости Анастасия Аркадьевна будила персонал. Окинув взглядом всё здание, он вдруг обратил внимание, что свет мелькнул и в чердачном окне. Это был слабый огонёк, едва пробивавшийся через ставни. Руднев бросился обратно через зимний сад и после непродолжительных поисков обнаружил чёрную лестницу, ведущую на чердак.
Поднявшись на самый верх, Руднев прошёл через низкую скрипучую дверцу с сорванной щеколдой и оказался в пыльном захламленном помещении со скошенным потолком, низкими балками и дощатыми перегородками, делившими пространство на отсеки. На первый взгляд казалось, что чердак заброшен и давным-давно никем не посещался, но, присмотревшись, Дмитрий Николаевич понял, что это вовсе не так. От чердачной двери расходилось несколько протоптанных в вековой пыли тропинок, теряющихся где-то в темных завалах.
Руднев прислушался и, прикрыв рукой фонарь, вгляделся в темноту. Слева от себя он услышал едва заметный шорох, а сквозь дощатую перегородку пробивался слабый свет. Дмитрий Николаевич направился к нему, наткнулся на ободранную ширму, сдвинул её и увидел, что несколько нижних досок в перегородке выломаны и образуют узкий проём высотой ему по пояс.
Встав на четвереньки, Руднев заглянул в дыру и тут же едва не оглох от пронзительного девчачьего визга.
В нише, образованной перегородкой, стенкой старинного комода и свалкой потрескавшихся деревянных балясин, сидела Леночка Блохина, босая, одетая лишь в ночную рубашку и коротенькую свалянную кофточку. Девочка забилась в самый угол и, не помня себя от ужаса, пронзительно визжала. Пред ней лежала какая-то книга и стоял зажжённый огарок свечи, на полу вокруг девочки мелом был нарисован неровный круг. В руке Леночка держала осколок зеркала.
– Не бойся! Это я, Дмитрий Николаевич, – Руднев пробрался через пролом и шагнул к Леночке.
Визг оборвался, но девочка продолжала смотреть на учителя глазами, полными непередаваемого страха.
– Елена Михайловна..! Леночка! – Дмитрий Николаевич опустился на колени рядом с Блохиной. – Вам нечего бояться! Всё хорошо… – он протянул к ней руку. – Отдайте мне это стекло… Вот так…
Руднев забрал из руки Леночки осколок и увидел на её ладони кровавый порез. Вынув из кармана платок, он зажал им детскую ладошку.
– Елена Михайловна, вы меня совсем без платков оставите. Придется вам на уроке домоводства для меня новых нашить.
Ровный голос учителя и его добрая улыбка немного успокоили Леночку.
– Как вы здесь оказались, Дмитрий Николаевич? – дрожащим голосом спросила она.
– Елена Михайловна, вас все ищут. Я увидел свет на чердаке и решил проверить. Вот и нашёл вас. Но вы-то что здесь делаете? Разве же можно так прятаться! Вы хоть понимаете, как все за вас волнуются?!
Леночка не ответила, а задала новый вопрос, от которого Руднев опешил.
– Значит, вы здесь не потому, что я наколдовала?
– Что?!
Девочка разразилась слезами.
– Дми-итрий Николаеви-ич, я ведьма-а, – глотая слёзы и подвывая, призналась Леночка.
– Елена Михайловна, да успокойтесь же вы! – взмолился Руднев. – Я с вами с ума сойду! Какая вы, прости господи, ведьма? Что за нелепые фантазии! Ведьм не бывает! Вы же образованная девушка!
– Быва-ают! Это всё я натворила-а своим колдовством, – продолжала каяться Леночка.
– Так! Довольно! – Дмитрий Николаевич придал лицу строгое выражение. – Прекратите сейчас же плакать и идёмте вниз! Там из-за вас все с ног сбились, а несчастная Анастасия Аркадьевна и вовсе себя от волнения не помнит. Идёмте! Потом расскажете, что вы там наколдовали!
Он попытался взять Леночку за руку, но та отдёрнула её и глубже забилась в угол. Слезы у девочки моментально высохли, и она сердито заявила:
– Я не пойду! Я должна провести обряд и всё исправить!
Только теперь Руднев вспомнил о книге, осколке и меловом круге. Опередив попытку Леночки убрать из-под его руки книгу, он поднял её и увидел, что это сборник сказок братьев Гримм на немецком языке.
– Фридрих Карлович бы оценил ваше рвение, – заметил Дмитрий Николаевич.
Он пробежал глазами открытую страницу и понял наконец, что происходит.
– Елена Михайловна, это и есть ваш ритуал?
Леночка кивнула и насупилась.
Книга была открыта на странице с описанием того, как старая страшная ведьма обучала девушку-помощницу своему искусству. Был тут и магический круг, и осколок стекла, и ещё целый набор всевозможной колдовской мерзости, которой, к счастью, Леночке Блохиной в Аничкиной иколе раздобыть было негде.
– Елена Михайловна, но это же всё сказки! – произнёс Дмитрий Николаевич, захлопнув книгу. – Страшные, совсем не детские, но сказки. Где вы вообще эту книгу взяли?
– У Грымзы… То есть Раисы Тимуровны. Она её отобрала у кого-то и у себя на полке держала, – хмуро призналась Леночка.
– Та-ак! Значит, вы ещё и книгу без спроса взяли из комнаты воспитательницы. Вы, Елена Михайловна, не ведьма, а злостный нарушитель порядка! Ну, что мне с вами делать прикажете?!
Однако Леночка ни в малой степени не чувствовала себя виноватой.
– Ничего вы не понимаете! – сердито выкрикнула она. – Это всё по-настоящему! У меня получилось! Только не всё, как я желала..! Я не хотела, чтобы Архимед… Алексей Алексеевич умер, только чтобы его в школе не было, как Грымзы, которую привидение унесло… И ещё я колдовала, чтобы у Оболенской живот на балу прихватило, чтобы не зазнавалась, а в результате у её сестры корь, и бала теперь и вовсе не будет… Зато..! Зато я клад наколдовала! Вот..! Не верите?! Пойдёмте, покажу!
Леночка, словно мышонок, выскользнула в пролом и зашлёпала босыми ногами куда-то вглубь чердака. Руднев поспешил за ней.
Девочка привела его к залежам каких-то коробок, одну из которых с торжествующим видом открыла перед учителем:
– Вот! Смотрите! Настоящий клад!
Дмитрий Николаевич осветил содержимое коробки и ахнул. Среди помятого картона лежали жемчужное ожерелье, изящные золотые женские часики, браслет с изумрудами, перламутровый веер и несколько флаконов дорогих французских духов. Под всем этим виднелось что-то в кружевах и шёлковых лентах, оказавшееся женским бельём того сорта, что не позволительно надевать приличной даме.
– Убедились! – торжествовала Леночка. – Раньше этого не было, а потом я захотела веер, как у княгини Голицыной на портрете, что в парадном зале висит… И вот, наколдовала!
Леночка развернула веер и обмахнулась с неизвестно откуда взявшимся жеманством. Дмитрий Николаевич забрал у девочки веер, положил в коробку и закрыл её.
– Елена Михайловна, вы ещё про привидение говорили, которое Раису Тимуровну унесло, – сказал он очень серьёзно, чем несказанно порадовал Леночку, торжествующую от мысли, что теперь-то неверующий Дмитрий Николаевич убедился в её колдовской силе. – Вам придётся мне про это подробно рассказать. Но сперва пойдёмте вниз. Нужно объявить, что вы нашлись и что с вами всё в порядке.