Выйдя от Князевой, Дмитрий Николаевич досадливо подумал, что до конца урока у Белецкого ещё целых полчаса. Ему хотелось немедленно обсудить с ним вновь открывшиеся обстоятельства, которые, впрочем, ничего не проясняли, а лишь добавили ещё один слой в разраставшийся день ото дня снежный ком школьных тайн. История стремительно пополнялась неожиданными персонажами и ответвлениями сюжета, делаясь все более мутной и путанной.

У входа в жилое крыло Руднев столкнулся с горничной, румяной дебелой девкой, бесстыже строившей ему глазки с самого первого момента его появления в Аничкиной иколе.

– Вам письмо, сударь, – звонко выпалила она, расцветая откровенной улыбкой. – Только что доставили.

Горничная вынула из кармана до хруста накрахмаленного фартука конверт и протянула Рудневу, сделав при этом неловкий книксен.

– Чёй-то важное, должно быть, – попыталась она вовлечь Дмитрия Николаевича в беседу. – Очень солидный посыльный был – с усами и при мундире.

Дмитрий Николаевич кокетство горничной проигнорировал, сухо поблагодарил и строгим взглядом дал понять, что присутствие её ему мешает.

Девка ещё раз угловато присела и с томным вздохом удалилась.

Конверт был без подписи, внутри лежала записка, написанная рукой Ярцева в свойственной его превосходительству повелительной манере: «Дмитрий Николаевич, нам безотлагательно требуется переговорить. В нашем деле наметился серьёзный прорыв, но и риск фатального исхода значительно возрос. На Палюстровской набережной у перекрестка с проспектом Петра Великого вас ждёт экипаж. Явитесь туда, никем не замеченный. Вашему напарнику следует оставаться в школе и не выпускать из вида Князеву. Это важно! Поторопитесь. А.П.»

Руднев досадливо подумал, что Ярцев вполне мог бы добавить к своей записке несколько подробностей, которые хотя бы дали представление о том, к чему ему следует готовиться – к плохому или хорошему. Манера Алексея Петровича наводить туман в объективно критической ситуации Дмитрия Николаевича, признаться, сильно раздражала.

Руднев зашёл в комнату Белецкого и наскоро написал для него записку про свою встречу с Ярцевым и наказом последнего не спускать глаз с Князевой, а от себя добавил про внезапно открывшуюся в истории Тубича роль Грачевской. После Дмитрий Николаевич заглянул в кабинет рисования, прихватил один из этюдников и через зимний сад вышел в парк Голицынского дворца. Если бы его кто-то встретил или увидел из окна, то решил бы, что учитель изобразительных искусств собирается развлечь себя этюдами, в чём, собственно, не было ничего удивительного.

Через пустынный парк он прошёл в дальнюю его часть, минуя скорбный берег пруда, где накануне нашёл тело несчастной воспитательницы, и, пробравшись через глухие заросли рябины, оказался у кирпичной ограды, потрескавшейся и выщербленной от времени. Оставив этюдник у стены, он ловко перебрался через неё по сколам и выбоинам и оказался на узкой немощёной улице, названия которой не знал. Прохожих было совсем мало, а те, что были, торопились куда-то по своим делам, так что никто его экстравагантного появления не заметил.

Минут через пятнадцать он вышел к Неве и, дойдя до означенного в записке Ярцева перекрёстка, увидел карету с занавешенными окнами, вроде той, что встречала их на Николаевском вокзале. Дмитрия Николаевича снова неприятно царапнула казавшаяся ему излишней и несколько театральной склонность его превосходительства к секретности, но он заставил себя отбросить эту мысль, коря себя за предвзятость.

Едва Руднев поравнялся с экипажем, дверца распахнулась и незнакомый голос приглушённо сказал:

– Дмитрий Николаевич, садитесь.

Руднев сел в карету, дверь тут же захлопнулась и экипаж тронулся.

В карете оказалось двое незнакомцев, одетых в неприметные костюмы, коим отдавали предпочтение агенты и филёры. Внешность у этих двоих была тоже какая-то невзрачная и невыразительная, которую сложно запомнить и отличить в толпе.

Один из агентов сидел рядом с Рудневым, второй – напротив.

Дмитрий Николаевич поздоровался, но вместо ответного приветствия неожиданно почувствовал, что в бок ему уперлось что-то твёрдое.

– Не дергайтесь! – сказал тот, кто сидел напротив него, и направил на Руднева наган.

Человек этот говорил с каким-то странным, незнакомым Дмитрию Николаевичу акцентом.

– Что это значит? – ровно спросил Руднев, прикидывая свои шансы обезоружить противников и выпрыгнуть из кареты, не получив пулю. Шансы эти виделись ему стремящимися к нулю.

Рудневу не ответили.

Сидящий рядом протянул Дмитрию Николаевичу черный шёлковый шарф.

– Завяжите себе глаза и покрепче, – приказал он.

Этот говорил по-русски чисто.

Руднев не торопился выполнять приказание, всё ещё рассчитывая найти способ вырваться из внезапного плена.

– Делайте, что вам велено, – произнёс тот, кто говорил с акцентом. – И не пытайтесь бежать. Одно неверное движение, и вы труп.

Угроза прозвучала убедительно, особенно с учётом того, что в этот момент одно дуло упиралось Дмитрию Николаевичу в рёбра, а второе смотрело в лицо.

Руднев подчинился, стянув шарф на затылке. Если в карете были злоумышленники, выходило так, что убивать они его не собирались, иначе не было бы никакого смысла завязывать ему глаза. Если же его соседями по экипажу были агенты Ярцева, Дмитрий Николаевич уж даже и слова подобрал, которые, несмотря на свою обычную корректность, не преминул бы высказать чиновнику Особого отдела.

– Вытяните руки вперед, – приказал человек с акцентом.

Руднев повиновался, и тут же запястья ему стянуло жёсткими ремнями.

– Ведите себя смирно, Дмитрий Николаевич, – ещё раз предупредили его и сопроводили угрозу болезненным тычком пистолета в бок.

Карета ехала быстро, часто меняя направление и подскакивая на колдобинах так, что Руднев молил Бога, чтобы у его соседа оказалась крепкая рука, и он бы не дернул курок на очередной кочке.

Куда его везут, Дмитрий Николаевич не понимал. Происходи всё это в Москве, он бы, пожалуй, смог отслеживать направления и угадывать своё местонахождение по состоянию мостовых и шуму из окна, но Питер он знал не так хорошо, а что до окраин столицы, так здесь он и вовсе плохо ориентировался.

Прошло не менее получаса, и наконец карета остановилась. Руднева вытолкали наружу, крепко держа за руки. Он услышал приближающиеся голоса нескольких мужчин, говорящих на неизвестном ему славянском языке. Дмитрий Николаевич предположил, что это сербский, и по отдельным словам, схожим с русскими, пытался уловить смысл разговора. Похоже, что говорили о нём и о ком-то ещё, кто уже давно и с нетерпением чего-то ждал, вероятнее всего, встречи с пленником.

Руднева провели по двум лестничным пролётам и завели в какое-то сырое гулкое помещение, где пахло речной водой и гнилыми досками. К упирающемуся в бок дулу добавилось второе, время от времени тыкающее его в спину.

Дмитрия Николаевича пихнули на жесткий стул, развязали связанные спереди руки, завели за спинку стула и снова стянули ремнями. После этого ему сняли повязку с глаз. В помещении было темно, а в лицо Рудневу светил яркий зеркальный фонарь, слепя и не давая разглядеть что-либо.

Дмитрий Николаевич различал несколько разных голосов. Внезапно все они смолкли. Руднев услышал тяжёлые шаги, звук пододвигаемого стула, а потом жалобный скрип сидения, принявшего на себя тучное, по всей видимости, тело.

– Вам нравится жизнь, господин Руднев? – спросил тихий, слегка надтреснутый голос, говорящий с тем же акцентом, что и один из давешних конвоиров.

Дмитрий Николаевич молчал.

– Отвечайте же, – спокойно, но настоятельно произнес надтреснутый голос.

– Вы забыли представиться, – ответил Руднев. – Я не имею желания разговаривать с анонимом.

Его собеседник скрипуче рассмеялся.

– Это всё, что препятствует нашей беседе? – уточнил он.

Руднев снова промолчал.

– Не хотите говорить, тогда слушайте, – невозмутимо сказал неизвестный и стул под ним снова жалостливо скрипнул. – И без вашего ответа я знаю, что жизнь доставляет вам несомненную радость, и мне жаль сообщать вам, что вы скоро её лишитесь. Впрочем, немного времени у вас ещё всё-таки есть, и его будет тем больше, чем более развёрнуто вы станете отвечать на мои вопросы. А если ваши ответы мне понравятся, возможно, я вас даже пощажу. Однако, если вы станете отвечать плохо, – незнакомец щёлкнул пальцами, эхом прозвучало несколько щелчков взводимых курков, – вы моментально умрёте.

Дмитрий Николаевич продолжал молчать, пытаясь по звукам определить количество противников и их местоположение.

– Вы влезли не в свою игру, господин Руднев, – тем временем назидательно излагал надтреснутый голос. – Вы не понимаете правил и не ведаете ставок, но, на свою беду, мешаете настоящим игрокам… Как вы там, русские, говорите? В чужом пиру похмелье. Так, кажется?

– Так, – подтвердил Дмитрий Николаевич. – Мы ещё говорим, что брехастая собака редко кусается.

За слепящей завесой света фонаря раздались гневные возгласы и движение. Руднев понял, что противников, помимо его грузного собеседника, пятеро, один из которых стоит за его спиной. Этот пятый больно ткнул его револьвером в затылок и гневно выругался.

– Я не понимаю по-сербски, – заявил Дмитрий Николаевич, ругань стихла, а дуло упёрлось ему в щёку.

– Не злите моих людей, господин Руднев, – предупредил надтреснутый голос. – У них горячая кровь.

– И черная рука, – не унимался Дмитрий Николаевич. – Не мытая, видать.

Пятый переместился из-за спины Руднева вперёд и с размаха ударил его по лицу, так что Дмитрий Николаевич почувствовал вкус крови на разбитой губе.

Надтреснутый голос что-то резко приказал, и занесённая для второго удара рука замерла в воздухе.

Теперь за спиной у Руднева никого не было. Ближайший противник стоял справа от него, приставив револьвер к его голове.

Дмитрий Николаевич осторожно пошевелил руками, поворачивая левую кисть так, чтобы ухватить перчатку на правой. Слегка дернув перчатку, он почувствовал, что стягивающий его запястья ремень зацепился за её застёжку.

– Господин Руднев, – голос грузного собеседника звучал уже не столь вальяжно, как в начале разговора. – Что вам известно о Стефке Карагеоргиевич?

– Что она дочь сербского короля Петра, – Дмитрий Николаевич пожал плечами, скрывая за этим жестом движение рук, которым старался ослабить ремень на запястьях.

– Вы, кажется, меня не поняли, господин Руднев. Ваш единственный шанс выйти отсюда живым – это отвечать на мои вопросы. Попробуем ещё раз. Итак, что вам известно о Стефке Карагеоргиевич?

– Мне известно, что банда сербских подонков выкрала девочку из пансиона Святой Анны, – гневно ответил Дмитрий Николаевич, резко подавшись вперёд и снова дёрнув в этот момент руками.

Стоящий рядом серб снова от души приложил Руднева. Ремень больно врезался в голое запястье, обдирая кожу. Однако путы немного ослабли.

– Что вам известно о похитителях?

– Кроме того, что они мерзавцы?

Третий удар едва не опрокинул Дмитрия Николаевича на пол вместе со стулом. От падения пленника удержало лишь то, что серб ухватил его за плечо, при этом свирепо встряхнув. Руднев дёрнул перчатку, немного стянув её с руки вместе с зацепившимся за застёжку ремнём.

– Какие имена вам известны? – прозвучал новый вопрос.

– Вам перечислить те, что в святцах?

Дмитрий Николаевич надеялся, что из него не успеют выбить дух раньше, чем он высвободит руки.

Ещё несколько вопросов, дерзких ответов, ударов, рывков и Руднев наконец смог сдёрнуть перчатку.

Молниеносным движением Дмитрий Николаевич вырвал револьвер у стоящего справа серба, бросился на пол, перекатился в сторону и выстрелил в слепящий его фонарь. Когда тот разлетелся, Рудневу показалось, что вокруг кромешная темнота, но её тут же разорвали вспышки выстрелов. Руднев выстрелил в их сторону. Раздался болезненный вскрик и ругань на сербском. Видимо, Дмитрию Николаевичу удалось задеть кого-то из противников.

Зрение Руднева тем временем восстановилось, и он понял, что находится в каком-то складском помещении. По одной из его стен шли высокие оконные проемы, большая часть из которых была неплотно заколочена досками, а некоторые зияли пустотой.

Дмитрий Николаевич вскочил на ноги и, кидаясь из стороны в сторону, бросился к ближайшему пустому окну. Не целясь, он ещё дважды выстрелил в сторону своих противников. Револьвер в его руке был шестизарядный, так что в запасе у него оставалось всего два выстрела.

Не оборачиваясь и моля Бога, чтобы под окном не было чего-нибудь вроде ограды с пиками, Дмитрий Николаевич прыгнул в проём. Над его головой свистели пули, вслед ему неслись проклятья.

Рудневу повезло, ни пик, ни груды камней под окном не оказалось. Пролетев пару саженей, он приземлился на пологий влажный глинистый берег и скатился на спине вниз, к самой воде. Там было что-то вроде небольшой пристани, у которой примостился ряд захудалых лодок. Дмитрий Николаевич сунул револьвер за пояс и бросился бежать вдоль реки в сторону видневшихся невдалеке бараков, рассчитывая оказаться в людном месте и затеряться. За спиной он слышал погоню, но стрелять преследователи в него почему-то перестали.

Когда Дмитрий Николаевич добежал до первого барака, из его дверей появились двое молодцов в суконных куртках и лихо заломленных на затылок картузах. Они преградили Рудневу дорогу.

– Куда так торопишься, барин? – глумливо хохотнул один из них, пытаясь ухватить Дмитрия Николаевича за грудки.

Щуплый и невысокий Руднев ни в коей мере не производил впечатление опасного противника, поэтому задиристые парни были крайне удивлены, когда тот из них, кто тщился схватить Дмитрия Николаевича, получил кулаком в челюсть так, что опрокинулся навзничь и затих, а его сотоварищ, попытавшийся поквитаться с неожиданно шустрым барином, заработал удар под дых и осел на землю, хватая воздух перекошенным от боли ртом.

Хотя стычка с молодчиками и закончилась однозначной победой Руднева, она отняла у Дмитрия Николаевича несколько секунд драгоценного времени, которых хватило на то, чтобы расстояние между ним и его преследователями критически сократилось.

Руднев снова кинулся бежать, стараясь затеряться в лабиринте деревянных построек.

В какой-то момент Дмитрию Николаевичу показалось, что ему удалось уйти от погони, но в это самое мгновенье прямо на него из-за угла выскочили двое, в которых он узнал своих преследователей. Видимо, они знали какой-то короткий обходной путь. Руднев попытался выхватить пистолет, но не успел, со спины на него кинулся ещё один преследователь.

Трое противников вцепились в Дмитрия Николаевича и повалили на землю, скрутив его по рукам и ногам. Один из них навис над Рудневым, сунув руку за пазуху. Дмитрий Николаевич, приготовившись к худшему, заставил себя не отводить взгляда от лица своего потенциального убийцы. Но произошло то, чего Руднев никак не ожидал. Серб вынул из внутреннего кармана платок и плотно прижал к носу и рту Дмитрия Николаевича. Задохнувшись от чуть сладковатого эфирного запаха, Руднев сделал несколько судорожных вдохов и провалился в глухую черноту.

– Эй! Барин..! Просыпайся давай..! Приехали, – разорвал черноту хрипловатый простуженный голос.

Руднев с превеликим трудом открыл глаза, порадовался, что жив, и тут же об это пожалел, так ему было плохо – голова адски болела и кружилась до тошноты.

– Где я? – едва ворочая языком, спросил он.

– Знамо дело, где! – ворчливо отозвался его собеседник. – У пансиона Святой Анны. Как велено было… Вылезайте давайте, барин! Мне ваши собутыльники заплатили только за то, чтобы я вас до ворот доставил… Вылезайте, говорю!

Руднев кое-как выбрался из экипажа, в котором оказался самым необъяснимым для себя образом. Вцепившись в бортик коляски, он с полминуты выжидал, пока земля перестанет крениться у него под ногами.

– Эка же вы нарезались, господин учитель! – хмыкнул извозчик и соскочил с облучка. – Ну, чё? Дойдете сами-то, али проводить?

В голосе его звучало сочувствие и понимание человека, которому самому случалось возвращаться домой на бровях.

– Дойду… – выдохнул Руднев, с трудом удерживая себя в вертикальном положении.

– Это ещё хорошо, барин, что у вас жены нету, – рассудительно изрёк извозчик. – Моя-то вот сколопендра за такие узоры отходила бы чем под руку подвернется…

Дмитрий Николаевич выслушивать про семейные неурядицы извозчика был не готов. Нетвердым шагом он направился к воротам школы, у которых со стороны пансиона стоял сторож и с откровенным любопытством наблюдал за происходящим.

– А вот эдак я вас пущать не должен! – торжествующе провозгласил сторож, упиваясь своей внезапной властью. – Коли вы, господин учитель, в таком непотребном виде изволили явиться, я обязан об том госпоже начальнице сообщить. Нехай она знает и решает, должно вам к благородным барышням, ежели вы в такую зюзю…

– Заткнись… – оборвал его Руднев. – Будешь молчать, получишь рубль, а станешь болтать, надаю по шее… Открывай!

Учитель выглядел, конечно, жалко – физиономия побитая и помятая, платье в грязи, половина пуговиц на жилете отсутствует, один рукав пиджака практически напрочь оторван – но при всём при этом в интонации его было что-то такое, что не оставляло сомнений в серьезности угрозы и более того, давало основание надеяться, что, протрезвев, барин и про обещанный рубль, глядишь, не забудет.

– Ну, ладно уж, – снизошёл расчётливый сторож, отпирая калитку. – Проходите. Да только на глаза, смотрите, никому не попадитесь в таком-то подпитии…

– Пошёл к чёрту! – огрызнулся Руднев, которому каждое слово сторожа врезалось в мозг раскаленным гвоздём.

Тем не менее, совет сторожа был дельным. Дмитрий Николаевич свернул с дорожки в густые кусты, рассчитывая пройти через них к двери жилого крыла незамеченным. Судя по сгустившимся сумеркам, было уже за восемь вечера, и в это время в парке Аничкиной иколе случалось не так много праздношатающихся.

Дорога от ворот до Голицынского дворца заняла у Руднева куда больше времени, чем он рассчитывал. Через каждую дюжину шагов он был вынужден останавливаться, ища себе какую-нибудь опору, чтобы справиться со слабостью и дурнотой. Очевидно, сербы на хлороформ не поскупились, и Дмитрий Николаевич надышался им так, что едва был жив.

Остановившись очередной раз, он услышал за своей спиной испуганный возглас. Обернувшись на него, Руднев увидел Волжину, выходящую по едва заметной тропинке.

– Боже мой! – воскликнула Анастасия Аркадьевна. – Дмитрий Николаевич, что с вами?!

Она кинулась к Рудневу и поддержала его под руку.

– Ничего страшного, – попытался успокоить её Дмитрий Николаевич. – На меня напали… У реки…

– Вы ранены?

– Нет. Не беспокойтесь… Мне просто слегка досталось…

– Слегка?! Да вы на ногах не стоите! Вам нужно в лазарет к доктору!

– Не нужен мне доктор… Ерунда всё…

– Обопритесь на меня, – Волжина обхватила Дмитрия Николаевича одной рукой, и подставила ему свое плечо.

Руднев попытался отстраниться, но геройствовать сейчас у него совсем не получалось.

– Спасибо, – прошептал он, вцепившись в Анастасию Аркадьевну своей изувеченной правой рукой, с которой при побеге сорвал перчатку.

Увидев чудовищные шрамы, Волжина ахнула.

– Простите, – изуродованная рука Дмитрия Николаевича судорожно дёрнулась, и он хотел её убрать, но Анастасия Аркадьевна удержала.

– Вы меня простите..! Я не знала… Идёмте.

Опираясь на Анастасию Аркадьевну, Руднев добрел-таки до двери жилого крыла.

– Я отведу вас в вашу комнату и позову врача, – решительно заявила Волжина.

– Не нужно! Пощадите моё самолюбие, Анастасия Аркадьевна! – взмолился Дмитрий Николаевич. – Вы мне очень помогли! Спасибо..! Дальше я сам…

– Но нужно, чтобы кто-то о вас позаботился! – продолжала настаивать Анастасия Аркадьевна.

– Белецкий позаботится, – ответил Руднев. – Ему уже случалось быть моей сиделкой. Он справится… Не волнуйтесь за меня.

Последние слова Дмитрий Николаевич произнес хоть и слабо, но с чувством, заставившим Анастасию Аркадьевну смутиться.

– Если будет нужно, шлите за мной, – торопливо произнесла Волжина, не решаясь смотреть Дмитрию Николаевичу в лицо. – Я была сестрой милосердия…

Руднев прошёл по коридору до комнаты Белецкого и с облегчением увидел, что из-за неплотно прикрытой двери пробивается полоска света.

Дмитрий Николаевич толкнул дверь и без стука вошёл.

Комната пополнилась новыми коробками с документами.

Белецкий поднял глаза от разложенных на столе папок.

– Oh, Mann! Was ist passiert?! (нем. О, господи! Что произошло?!) – ужаснулся он, по своему обыкновению от беспокойства переходя на немецкий.

– Тише, Белецкий! – простонал Руднев, обессилено привалившись к стене. – Умоляю, тише! Или у меня голова взорвётся!