Новый день принёс новые события.

Утром перед завтраком в столовую вошла директриса с отцом Никодимом. Склонная к образности определений, Леночка тут же шепнула Натали, что выражения их лиц были такими, будто они обнаружили в своей чашке таракана. Оказалось, однако, что всё куда как серьезнее.

Директриса трагически-пафосным голосом сообщила две новости.

Первая была ужасной! На неопределенный срок в Аничкиной иколе вводились драконовские правила, запрещающие всякое свободное времяпрепровождение. Кроме того, воспитанницам был предписан ежедневный врачебный осмотр, а любые посещения школы кем-либо из родственников были запрещены на неопределенный срок. Виновницей всех этих ущемлений оказалась сестра зазнайки-Оболенской, которой вздумалось заболеть корью.

Второе известие, принесённое директрисой, было ошеломительным, особенно в свете всех остальных событий последней пары недель. Скорбно и торжественно Юлия Павловна объявила о смерти Архимеда, а после её слов отец Никодим завёл своим козлиным тенорком молитву о новопреставленном, к которой всем должно было присоединиться.

Потрясенная Леночка даже забыла шевелить губами, чтобы изображать молитву. В голове у неё стоял туман, ноги противно дрожали, а ладони вспотели.

– Ты чего? – шепнула ей Натали, пнув Леночку в бок острым локотком.

Леночка вздрогнула, приходя в себя, и потеряно прошептала:

– Натали, это всё я! Я ведьма…

Натали Леман испугано пискнула, но тут молитва кончилась и девочкам велели сесть по местам. Воспитатели раздали им траурные розетки и велели приколоть к платьям. Также было объявлено, что после завтрака их вернут в дортуары, чтобы они сменили белые банты на траурные черные.

Воспитанницам было разрешено приступить к еде, но Леночке кусок не лез в горло. Ей казалось, что все на неё смотрят и все знают её страшную тайну. Леночка не решалась поднять взгляд даже на Натали и сидела, уткнувшись в свою тарелку, по которой машинально размазывала ложкой постную водянистую кашу.

– Вы плохо себя чувствуете, мадмуазель Блохина? – раздавшийся за спиной голос Настеньки был мягок и заботлив, но в Леночкиных ушах он прозвучал словно трубный глас, возвестивший второе пришествие.

– Нет, – пробормотала она, даже не попытавшись воспользоваться шедшей прямо в руки возможностью отлынуть от уроков и понаслаждаться бездельем, теплой постелью и сытной едой в лазарете.

Настенька приложила ладонь к её лбу и, не обнаружив никаких тревожных симптомов, участливо посочувствовала Леночкиной внезапной душевной чувствительности.

– Ах, мадмуазель Блохина, я понимаю ваше потрясение, но нужно быть сильной. Мы все очень расстроены несчастьем, произошедшим с Алексеем Алексеевичем. Поешьте, мадмуазель, иначе вы заболеете.

Леночке очень хотелось крикнуть, что и вовсе она не расстроена, а только лишь до крайности напугана, и что никто здесь её совсем не понимает и не любит, и что она ненавидит Аничкину иколе, и много чего ещё рвалось из её бунтующего сердца в этот момент, но ей не хватило духа.

– Да, Анастасия Аркадьевна, – робко, едва слышно ответила она и заставила себя проглотить ложку овсяного клейстера, что подавали воспитанницам на завтрак под видом каши.

Но, как ни странно, клейстер оказал на Леночку весьма благотворное действие. Снедающая её паника вперемешку со злостью как-то улеглась, а мозги заработали привычно бодро и ясно. Ещё через две ложки Леночка имела в голове четкий план действий, а её решительности мог бы позавидовать сам Бонапарт при Монтенотте9. Оставалось только дождаться ночи.

В плане расследования первая половина дня выдалась абсолютно бестолковой и непродуктивной.

Из-за смерти Таранухи и мнимой угрозы эпидемии сетка уроков поломалась и уплотнилась. Даже у учителя изобразительных искусств, имевшего, на фоне преподавателей основных предметов, не так уж много обязательных учебных часов, весь день до полудня оказался забит уроками. Правда, занятия в этот день Дмитрий Николаевич вёл рассеяно и без обычной вовлеченности. Он давал девочкам скучнейшие задания, вроде рисования вазы с осенними листьями, а сам тем временем исписывал страницу за страницей в своем альбоме, пытаясь нащупать взаимосвязь известных ему фактов и угадать логику событий.

После обнаружения тела воспитательницы и убийства учителя его настрой в отношении судьбы Стефки стал значительно пессимистичнее. Прошло полторы недели с момента её исчезновения. Никаких требований похитители до сих пор не выдвинули, зато они оставили после себя такие красноречивые следы, что сомнений в отсутствии в них гуманизма не возникало. Руднев опасался, что если вначале их миссия заключалась в спасении девочки, то теперь она сводилась к способствованию свершения справедливого возмездия за её гибель. От этих мыслей ему щемило сердце, а в душе клокотала злость на собственное бессилие.

Незадолго до рассвета Ярцев прислал в Аничкину иколе целую коробку документов. Протоколы, отчёты и фотографии по убийству Абашевой и Таранухи уместились в небольшую папку, а всё остальное составляли досье на осевших в России сербских анархистов и агентурные отчёты о деятельности южнославянских радикальных организаций.

Документы принял Белецкий, имевший привычку вставать ни свет, ни заря, и просидел над ними не менее двух часов, прежде чем отправился будить Руднева, который, узнав об этом, вспылил:

– Какого чёрта ты меня раньше не разбудил, Белецкий! Ты же вечно мне по утрам спать не даешь, а тут вдруг решил человеколюбие проявить на кой-то ляд! Это когда каждая минута на счету!

– Когда каждая минуту на счету, крайне важно лишний час для сна найти, – огрызнулся уязвленный полученной отповедью Белецкий, – От вас, Дмитрий Николаевич, по утрам толку никакого, а читать я не хуже вашего умею. Да и смысла нет всё это читать! Даже если в этих досье и есть какие-то зацепки, мы с вами их год искать будем. Тут сам чёрт ногу сломит! Пусть этим в Особом отделе занимаются. Из того, что представляет интерес, вот, – Белецкий разложил пред Рудневым несколько документов. – Это заключение по Абашевой. Смерть произошла не менее недели назад в результате смертельного ранения головы. В воду её сбросили уже мертвой. Раны на голове две. Одна нанесена округлым предметом, например, рукоятью револьвера, в теменную область ударом сверху вниз, вторая, более обширная и горизонтальная – на затылке. Вот, смотрите… Доктор предполагает, что именно вторая рана оказалась смертельной.

– Это сходится с версией убийства на лестнице. Абашеву ударяет стоящий сверху человек, она падает и разбивает голову о ступеньку. Что ещё?

– По поводу Таранухи. Тут какая-то странность. Горло ему перерезали со спины, а прежде чем убить, его оглушили. Видите, кровоподтёк за ухом. Доктор утверждает, что от такого удара Тарануха должен был потерять сознание.

– Убийца не был уверен, что справится со своей жертвой?

– Вероятно. Или другой вариант. Убийца был в ярости, сначала ударил, потом совсем голову потерял и зарезал. В пользу этой версии говорит и приколотый язык.

– Нет, Белецкий. Убийство было преднамеренным. Убийца запасся ножом, мантию надел, чтобы одежду от кровавых брызг защитить. Получается, он себя еще и обезопасить решил, сперва оглушив жертву. Это может говорить о том, что убийца был физически слабее Таранухи…

Белецкий поежился от внезапного прозрения.

– Дмитрий Николаевич, а ведь чисто статистически убийца Таранухи – скорее женщина, чем мужчина. Женщин в школе больше.

– Что тебя удивляет, Белецкий? Чтобы перерезать горло острым ножом, нужны не сила и умение, а решимость и отчаянная ненависть. Что еще по этому убийству?

– Ничего, что не было бы и без этих отчётов очевидно.

– Так, а по Миомиру Тубичу?

– Вот его досье, – Белецкий пододвинул Дмитрию Николаевичу толстую потрёпанную папку. – Одиозная фигура, я вам скажу! Эдакий герой романа! Молодой и очень талантливый офицер. Красавец. По балканским меркам богач. Родственник самих Карагеоргиевичей. Хотя у них там в Сербии своеобразные представления об аристократии. У иных их дворян отцы свиней пасли или разбоем промышляли.

– Белецкий, к сути переходи!

– Наберитесь терпения, Дмитрий Николаевич! Всё, что я вам рассказываю, может иметь отношение к делу, – невозмутимо отозвался Белецкий и не преминул ворчливо добавить, памятуя о давешней отповеди. – Я вам и так кратко излагаю, а мне всё это читать пришлось… Стало быть, молодой и во всех смыслах перспективный балканский дворянин приезжает в Санкт-Петербург и поступает в академию Генштаба, где оказывается в числе лучших. Интересно, что в этот период жизни Тубич был ярым монархистом, был вхож в самые привилегированные круги, водил дружбу даже с представителями императорской семьи. Он слыл изрядным карьеристом, которому прочили теплое место при дворе. Отучившись год, он находит себе русскую невесту, дочь обедневшего дворянина, скромную учительницу французского в пансионе Святой Анны – Екатерину Владимировну Княжину. Дело идёт к свадьбе. И вот тут с нашим героем происходит какой-то надлом. Начинается всё с разрыва помолвки. После он стреляется на дуэли с князем Юрьевским, тоже слушателем академии. Причина их ссоры неизвестна. В результате поединка оба получают лёгкие ранения, князя Юрьевского сажают на гауптвахту, а Тубича исключают из академии. При своих талантах и связях он бы вполне мог построить завидную военную карьеру и без академии, но вместо этого он подаёт в отставку, порывает с прежними друзьями и светским образом жизни, а после и вовсе примыкает к революционной террористической группе, сотрудничавшей с антимонархической южнославянской организацией. Тубич зарабатывает себе новую славу, теперь уже как организатор отчаянно дерзких террористических акций. В частности, им отсюда, из Петербурга, был разработан план одного из покушений на короля Петра Карагеоргиевича, и, надо сказать, что в тот раз августейшую особу спасло чудо. В какой-то момент группа, в которой состоит Тубич, оказывается разоблачённой и почти все её участники попадают за решётку. Однако Тубичу удается бежать, и он возвращается на родину, где участвует еще в нескольких заговорах, а позже попадает в руки Сербских властей, приговаривается к смерти, но бежит из тюрьмы и снова приезжает в Россию. Здесь, по данным Особого отдела, он пребывает и по сей день, сотрудничая и с сербскими, и с российскими террористами. Поймать его не удаётся, но охранка исхитряется перехватить письмо, которое Тубич пытается отправить месяц назад неизвестному адресату, предположительно своей бывшей невесте. Письмо приложено к делу. Читайте! – Белецкий торжествующе протянул Рудневу пожелтевший листок из школьной тетради, исписанный твердым резким почерком.

В письме значилось: «Екатерина, моя любовь! Молю тебя во имя всего того, что было между нами, позволь мне увидеть тебя. Я должен рассказать тебе всё и вымолить твоё прощение! Я знаю, что недостоин даже смотреть на тебя, но взываю к твоему милосердию, моя любовь! Я ни на что не надеюсь! Моя жизнь сломана и конец мой предрешён, но лишь одно ласковое слово, которое, я верю, ты сможешь найти для меня, будет мне отпущением грехов и святым причастием. Если же ты не в силах преодолеть презрение ко мне, знай, я стану искать смерти и погибели для своей души. Прости меня, моя любовь! Твой Миомир».

– Как думаете, Дмитрий Николаевич, встреча состоялась? – спросил Белецкий после того, как Руднев прочёл и отложил письмо.

– Не знаю, Белецкий, но непременно спрошу об этом Екатерину Владимировну.

Встретиться с Князевой Дмитрий Николаевич смог только ближе к обеду. Учительница французского любовно протирала листья огромного фикуса, служившего своеобразным украшением её комнаты. Вообще, келья Екатерины Владимировны отличалась какой-то странной претензией на уют, который не очень убедительно пытались подчеркнуть вышитые подушечки, кружевная скатерть и запыленные фарфоровые статуэтки.

– Bonjour, Dmitry Nikolaevich! Vous pouvez entrer. Que puis-je faire pour vous? (фр. Здравствуйте, Дмитрий Николаевич! Входите. Чем могу быть вам полезна?) – произнесла Князева, тщательно выговаривая каждый звук и несколько утрируя интонацию.

– Я бы предпочёл вести наш разговор на русском, – отозвался Руднев. – Так получится доверительнее.

Князева изумленно подняла брови.

– Доверительнее? – переспросила она. – О чём же таком вы хотите со мной говорить?

– О том, как месяц назад вы встречались со своим бывшим женихом, сербским террористом Миомиром Тубичем, – ошарашил собеседницу Руднев. – Давайте опустим увертюру из обсуждений вопроса, откуда мне это известно, поскольку я всё равно не смогу дать вам правдивого ответа. Просто ответьте мне, когда именно произошла ваша встреча, и что вы обсуждали?

Князева задохнулась от возмущения.

– Как вы смеете? – прошипела она.

– Это тоже сложный вопрос, Екатерина Владимировна, – вздохнул Руднев. – Скажем так, меня оправдывает абсолютно благая цель.

– Подите вон, сударь!

– Я не уйду, пока не получу ответа. И, поверьте, для вас моя настойчивость – благо. Если вы откажетесь отвечать мне, вам придётся беседовать с охранкой.

Екатерина Владимировна определённо относилась к той категории женщин, которые в экстремальной ситуации проявляют завидную стойкость.

– Не пытайтесь меня запугивать, Дмитрий Николаевич, – гневно произнесла она, гордо вздёрнув голову. – Я уже знакома с охранкой.

– Я никогда бы не позволил себе запугивать женщину, – возразил Дмитрий Николаевич. – Но и преуменьшать серьёзность ситуации с моей стороны было бы низостью. Екатерина Владимировна, мы тратим время на разговор, который нам обоим не доставляет удовольствия, просто ответьте на мои вопросы, и я вас более не побеспокою.

Губы Князевой скривились в презрительную улыбку.

– Я не стану с вами говорить! Ищейка! Вот, значит, зачем вы в школе появились!

– Хорошо. Тогда буду говорить я, а вы слушайте. Ваш бывший жених явился к вам месяц назад, якобы для того, чтобы вымолить у вас прощение за нанесённую вам обиду. На самом же деле он воспользовался вами, чтобы получить доступ в пансион для своих дьявольских замыслов. Он вас обманул.

– Нет! – выкрикнула Князева.

– Что «нет»? Он вас не обманывал? Его цели были вам известны?

– Замолчите! Вы ничего не знаете! Вы не смеете!

– Смею! Речь идёт о человеческих жизнях. О тех, которые уже загублены, и о тех, которые, я очень надеюсь, ещё можно спасти.

– Вздор! Наша встреча не касалась ничьих жизней, кроме как его и моей!

– Значит, встреча была?

Если бы взглядом можно было убить, по Дмитрию Николаевичу уже стоило бы заказывать панихиду.

– Была… – бывшая невеста сербского офицера вложила в свой ответ столько чувства, что он мало отличался от пощёчины, но Руднева это не смутило.

– Когда он был здесь?

– А с чего вы взяли, что мы встречались в школе? Если вы, Дмитрий Николаевич, так хорошо осведомлены, то должны понимать, что менее всего я хотела бы встречаться с Миомиром в школе.

Руднев покачал головой:

– Я не настолько хорошо осведомлён, – признался он.

Екатерина Владимировна презрительно рассмеялась.

– Вы плохо перетрясли моё бельё, господин филёр! Думаете, я стану помогать вам в вашей грязной работе?!

Неожиданно для Князевой Дмитрий Николаевич помрачнел.

– Пока вы швыряетесь оскорблениями и наслаждаетесь ролью мнимой жертвы, жизнь настоящей жертвы висит на волоске, – сказал он с такой неподдельной горечью, что пыл Князевой погас.

– О чём вы говорите, Дмитрий Николаевич? – спросила она уже куда как более мягко.

– Я не в праве вам ответить. Я связан словом. Могу лишь уговаривать вас быть со мной откровенной и надеяться, что это получится у меня убедительно.

Князева села на край кровати и указала Рудневу на стул.

– Присаживайтесь, Дмитрий Николаевич, – устало сказала она. – Я не хотела быть с вами грубой… Впрочем, кого я обманываю? Хотела! И ещё как! Вы задели слишком болезненную для меня тему. Слишком унизительную!

– Сожалею. Поверьте, при других обстоятельствах, я никогда бы не посмел задавать вам все эти вопросы. Но сейчас я вынужден настаивать на ответах.

– Что вы хотите знать? – спросила Князева, кусая губы.

– В первую очередь скажите, что вас связывает с Тубичем на сегодняшний день? Зачем он с вами встречался?

– Вы были правы, он пришёл просить у меня прощения.

– За что?

– Это не имеет отношения к сегодняшнему дню!

– Екатерина Владимировна, ну проявите же благоразумие!

– Он просил прощенья за свое предательство, которое совершил много лет назад.

– Вы говорите о причине разрыва вашей помолвки?

– Да.

– Что тогда между вами произошло? Почему, расставшись с вами, он вдруг так резко изменился?

Князева тяжело вздохнула.

– Вы путаете причину и следствие, Дмитрий Николаевич. Когда я встретила Миомира, он был замечательным человеком. Да, он всегда был амбициозен и стремился сделать карьеру, но он был добр и честен. У него была светлая душа! А потом он встретил её, и она отравила его душу, разрушила наше счастье и его жизнь.

– Эта она была революционеркой? Анархисткой?

Екатерина Владимировна горько усмехнулась.

– Отнюдь! Она являлась любимицей царской семьи. Вернее, мужской её половины. Миомир познакомился с ней на одном из приёмов и потерял голову. Из-за неё он бросил меня, стрелялся на дуэли и был исключён из академии Генштаба. А потом, когда он понял, что для неё он лишь игрушка, он возненавидел себя и весь мир. Можно сказать, что он совершил самоубийство, сделавшись террористом.

– Всё это произошло давно. Почему он решил просить у вас прощения только сейчас?

По лицу Екатерины Владимировны пробежала скорбная тень.

– Я тоже задалась этим вопросом, Дмитрий Николаевич, – прошептала она. – И подумала, что, возможно, дело в том, что на самом деле он хотел видеть не меня, а её.

– Я не понимаю вас, – проговорил Руднев после того, как продолжения не последовало.

– Помните, я сказала вам, что ни за что не стала бы встречаться с Миомиром в школе? – Князева явно оттягивала какое-то важное признание, и Дмитрий Николаевич, боясь её спугнуть, просто молчал. – Дело в том, Дмитрий Николаевич, что та, кто его погубила, здесь. Я вижу её каждый день, а она не знает обо мне ничего и даже не догадывается, как я её ненавижу! Представляете, какую жестокую шутку сыграла с нами судьба?! Она здесь! Бывшая звезда Мариинки. Любовница великих князей. Прекрасная Владиана Степановна Грачевская.