Под утро Элен проснулась от холода. Повозилась, попыталась привалиться к тёплому боку мужа. Однако Филиппа в постели не оказалось. В последние недели так бывало нередко. Он, как и сама Элен, спал плохо и часто, проснувшись среди ночи, уходил в кабинет читать.
Элен подтянула перину до самого подбородка и вновь закрыла глаза. Однако сон уже улетел, а сердце заполнила неизменная спутница последних дней — тревога. Сев на кровати, она прислушалась. В доме было тихо, между портьер сочился лилово-серый предрассветный сумрак.
Выждав немного — не вернётся ли, — Элен поднялась. По ногам тянуло холодом, и даже через тонкие подошвы комнатных туфель чувствовалось, какой ледяной в комнате пол. Скорей бы уж весна! Зябко поёжившись, она завернулась в пуховую шаль и подошла к печи — изразцы, матово белевшие в темноте, были едва-едва тёплыми. Элен вздохнула и, стараясь не шуметь, вышла из спальни.
Рассохшиеся половицы истошно заскрипели. Сделав пару шагов, она останавливалась и невольно прислушалась. Тишина была пронзительной, гнетущей, словно дом сжался от ужаса и тревоги — не шуршали мыши, не потрескивал сверчок, не мяукала кошка. Элен сделалось жутко — на миг показалось, что это снова один из тех кошмаров, что временами снились ей, заставляя с криком просыпаться среди ночи. И она сильно ущипнула себя за запястье. Боль привела в чувство.
Она прошла мимо Лизиной спальни, стараясь, чтобы пол не скрипнул, и толкнула дверь крохотной комнатушки, где Филипп обычно занимался делами — читал, изучал расходные книги, писал письма, принимал управляющего. Сам он насмешливо величал эту каморку «мой кабинет».
Догадка не обманула — Филипп сидел за столом, спрятав лицо в ладонях. Перед ним лежали бумаги, в тяжёлом бронзовом шандале горели свечи. На звук открывшейся двери поднял голову — лицо его поразило Элен, оно было серым, как домотканая льняная холстина, и у неё мгновенно пересохло во рту.
— Письмо? — шёпотом спросила она. — От Владимира?
Филипп молча кивнул и не вставая протянул бумагу, лежавшую на столе. Похоже, ноги его не слушались. Дрожа всем телом, Элен подошла, взяла листок и принялась читать.
Буквы плясали перед глазами, звенело в ушах, и она напряжённо вглядывалась в строки письма, силясь понять написанное, но с первого раза не понимала и перечитывала снова.
Владимир писал, что расстался с Ладыженским на вторые сутки путешествия и больше его не видел, а получив письмо Филиппа, бросился к Лестоку, но найти того не смог. В свете шептались, что цесаревна Елизавета снова в опале: отправлена со всем двором в ссылку и где сей день пребывает — неизвестно. Тогда, приложив усилия, он задействовал своих столичных знакомцев, коих у общительного графа за год завелось немало, и встретился-таки с маркизом де ла Шетарди. Тот выслушал с недоумением и заверил, что ни в Риге, ни на пути к ней его никто не ждал, никаких писем ему не передавали и посланцев от Лестока он не встречал.
Дочитав, Элен беспомощно опустилась на скамеечку возле печи, сидя на которой истопник Савелий обычно растапливал голландку.
— Он чувствовал… — Филипп потёр левую сторону груди под камзолом и судорожно резко выдохнул. — Когда мы прощались, он просил позаботиться о Лизе, если с ним случится беда… Я удивился тогда. Ведь это так непохоже на него было, он никогда не отличался мнительностью. Не верил в предчувствия, сны и гадания… Господи… Как же так…
И Филипп закрыл глаза.
— Нет.
Лиза аккуратно свернула листок и протянула сестре. По щекам Элен вешними ручьями бежали слёзы.
— Он не мог погибнуть. Я бы почувствовала. И не смей оплакивать его! Он жив!
Губы существовали отдельно — чётко и ровно выговаривая слова, в то время как всё существо сжималось, содрогалось в конвульсиях дикого, нечеловеческого ужаса. Губы и ещё глаза. Сухие, неподвижные, не желавшие пролить ни единой слезинки.
Едва Элен, плача, выбежала из комнаты, Лиза бросилась к образам. Душа выворачивалась наизнанку, корчилась, билась, словно птица о прутья клетки. Рухнув на колени, она прижалась лбом к прохладным шершавым доскам.
— Матушка Пресвятая… Заступница… Пощади! Я согрешила… Тебе в чистоте Твоей грех мой неведом и того пуще отвратителен… Но знаю, Ты милосердная, Ты любишь нас, даже погрязшими в пороке и скверне… Даже блудниц, подобных мне… Сын Твой наказывает меня… Но Ты не оставь! Заступись за меня, Владычица! Разве сможет Господь отказать своей матери? Ради Твоей молитвы Он отвратит свой гнев! Упроси Его, матушка, чтобы явил величайшую милость — забрал меня, а Алёшу оставил жить! О большем не чаю, ибо знаю, как велик мой грех…
Она шептала, быстро, сумбурно, будто в горячке. Слова лились бессвязным потоком, и казалось: стоит замолчать, то, непоправимое, ворвётся в жизнь, разбив её на тысячу разящих осколков. Она шептала, повторяла одно и то же на разные лады, просила, умоляла, заклинала. Она не дерзала обратиться к Господу. Ей казалось, что грех её так велик, что ничего, кроме ещё большего гнева и отвращения, эта молитва у Него не вызовет. Да, Он позволил блуднице омыть свои ноги и отереть волосами, умастить драгоценным мирром, но та женщина сама, раскаявшись, пришла к Нему, а не приползла, стеная о помиловании, когда жизнь рухнула и погребла под развалинами.
Богородица слушала. Взгляд согревал душу, и ледяная когтистая лапа, сжимавшая мелко трепыхавшийся сгусток плоти — то, что ещё утром было Лизиным сердцем, — чуть разжималась, позволяя отсчитывать торопливые лихорадочные удары.
Она молилась весь день. Лишь глубокой ночью, когда от усталости начало звенеть в ушах, а в голове не осталось ни единой мысли, доползла до постели и, не раздеваясь, рухнула в неё.
Как-то раз, во время очередной попытки убедить Розума поговорить с цесаревной, тот, рассердясь, воскликнул:
— Сказал же — не стану я с Лизой толковать. Мало ей Лесток голову морочит! Ты бы тоже, парень, не блажил да держался от этих господ подале! Жизнь бы свою поберёг!
Алексей разозлился.
— А как мне жить?! — заорал он. — Я до могилы должен таиться да под чужими усами прятаться? Меня Тайная ищет! Схватят — на дыбу вздёрнут. Они отца моего до смерти замучили! Я даже не знаю, где он лежит, ни могилы, ни креста… Разумеешь, каково это?! Я повенчаться не могу, потому как, коли поймают — жену и детей в острог! Комплот этот — моё последнее чаяние. Единственное…
Он замолчал, отвернулся. Глубоко выдохнул, разметая гнев и загоняя назад злые слёзы, и добавил тоскливо:
— У меня, Алексей Григорич, ни дома, ни имени, ни денег нет. Да что там имени… лица своего и того не имеется.
Розум вздохнул:
— Понимаю я тебя. Да только и ты меня пойми — боюсь я за Лизавету мою. Не могу пособить. Прости…
К середине марта ноги у Алексея зажили настолько, что он начал вставать. Сперва, опираясь на костыльки, вырезанные руковитым Клементием, потом — на палку. Ступни болели ужасно. По ночам он не мог заснуть, скрипел зубами, но упорно продолжал вставать и двигаться.
Как-то на Светлой седмице Шаклуниха, вернувшись из леса, где собирала первые целебные травы для снадобий, не заходя в дом, отправилась в баню. Долго мылась, потом перестирала всю свою одежду и лишь после этого пришла в избушку.
— В Сарском чёрная оспа, — сообщила она Алексею.
Тот беспокойно взглянул на старуху:
— Кто-то заболел?
— Офицер заезжий. Ехал в столицу, почуял себя неладно, остановился на пару дён. Его в отдельном флигельке поместили. Это хорошо, может, не заразится никто…
Дня через три заглянул Розум. Алексей, опираясь на палку, сцепив зубы, ковылял вокруг избушки.
— Слыхал, какая напасть у нас? — спросил он поздоровавшись.
— Оспа?
— Она, треклятая. Лесток, как узнал, что поручик оспой болен, пользовать отказался. Приставили к болезному бабу из деревни, она уж хворала, ей безопасно — кормит, поит его. Говорят, плохой совсем, того и гляди, помрёт…
Ещё через два дня Алексей Григорьевич зашёл снова.
— Помер поручик-то, — сообщил он грустно. — Лесток распорядился весь флигель спалить. Больше вроде покуда не захворал никто.
К концу апреля Алексей окончательно оправился. Ноги ещё болели, особенно при перемене погоды, но ходил он уже без палки. Пора было собираться в дорогу.
Перед отъездом решил встретиться с Лестоком, рассказать о пропаже письма. Лесток выслушал с непроницаемым лицом, а затем не глядя бросил:
— Письмо у меня, я его забрал.
В первый момент Алексей испытал неимоверное облегчение — точно жёрнов мельничный с плеч сняли, но уже в следующую минуту с недоумением воззрился на француза.
— Отчего же вы не зашли ко мне и не сообщили, что письмо у вас? Я с ума сходил всё это время, полагая, что его выкрали фискалы…
— Я был уверен, что вы давно в могиле. — Лесток пожал плечами. — Мне ещё не доводилось видеть, чтобы при столь сильном обморожении человек оставался жив и даже на ногах… Вы, верно, в рубашке родились, да не в простой, а в шелковой.
— Что Шетарди? Елизавета Петровна встречалась с ним?
— Нет, — холодно процедил Лесток. — Её Высочество — весьма легкомысленная особа. Нынче ей живётся привольно, водит себе хороводы с девками да песни поёт, и ей не верится, что жизнь может перемениться. Она полагает, что ей ничего не грозит и она теперь век будет так жить. Словом, Её Высочество наотрез отказывается приватно встречаться с маркизом.
Алексей помедлил, ожидая, что Лесток скажет, когда он может ему понадобиться или даст какое-то задание, но тот молчал, глядя в окно. И, поклонившись, Алексей повернулся к выходу.
В эту минуту дверь открылась, и в комнату вошла высокая статная женщина в кокошнике и атласном сарафане. Алексей не сразу признал в ней Елизавету Петровну. А когда узнал, согнулся в глубоком поклоне.
Цесаревна прошла было мимо, скользнув рассеянным взглядом, и вдруг обернулась.
— Это ведь вас чудом не растерзали волки? — произнесла она, и Алексей вытянулся.
— Да, Ваше Высочество!
— Алексей Григорьевич мне сказывал о вас. Рада, что вы поправились.
— Ваше Высочество, — решился вдруг Ладыженский, — дозвольте поговорить с вами.
Она взглянула с интересом, но без удивления.
— Ну что ж, идёмте.
Елизавета Петровна вышла из комнаты, и он двинулся следом. Спустившись в сад, они медленно пошли в сторону парка, зеленевшего полупрозрачной дымкой едва проклюнувшихся листьев. Цесаревна молчала отрешённо, Алексей почтительно — ждал, когда ему будет позволено начать беседу. Он искоса поглядывал на спутницу, чувствуя невольное волнение — с этой женщиной он связал свои надежды. Какая она?
Елизавета была задумчива, скорее печальна, чем весела, и мало соответствовала образу, что сложился в воображении Алексея. Наконец, словно вспомнив о нём, она вздохнула:
— Ну, о чём вы хотели говорить?
— Ваше Высочество, вы должны занять престол! — бухнул Алексей.
Цесаревна рассмеялась, тут же став моложе и краше:
— Должна? А что, кто-то предлагает мне престол?
— Да, — твёрдо ответил он, — Франция и Швеция помогут вам завладеть троном, ежели вы дозволите предложить его вам. Скоро родится наследник, и тогда императрица отошлёт вас в монастырь. Но верные люди готовы ради вас на всё, только медлить нельзя, иначе потом может оказаться поздно!
Елизавета помолчала.
— А вы, конечно же, один из этих верных людей. И цель вашей жизни узреть меня на престоле? — проговорила она насмешливо.
— Да, сударыня. Моя цель именно в этом.
— Вы болеете за Россию и ради счастья российского расположены жизнью рисковать? — Голос цесаревны стал колючим.
— Нет, Ваше Высочество. Конечно, я радею за процветание родной державы, но рискую жизнью не из-за того. Было бы лукавством утверждать обратное, — ответил он тихо. — В вас моё последнее и единственное упование.
Елизавета взглянула удивлённо.
— Объяснитесь, — потребовала она.
И Алексей рассказал, как получилось, что он стал заговорщиком. Некоторое время она молчала.
— Да, не повезло вам… — В её голосе прозвучало сочувствие. — Но, к сожалению, в нынешнем моём состоянии я ничем не могу вам помочь.
— Можете, Ваше Высочество! — Алексей умоляюще сложил руки. — Согласитесь встретиться с Шетарди. Дозвольте господину Лестоку начать действовать в ваших интересах.
— Как же вы мне надоели с вашим господином Лестоком… — вздохнула Елизавета. — Ровно не терпится вам головы сложить, и добро бы только свои… Хорошо, я подумаю над вашими словами.
Лиза окаменела. Иной день Элен не слышала от неё ни единого слова. Лицо напоминало маску с мраморного саркофага — ни слёз, ни мимики, широко раскрытые глаза, повёрнуты вовнутрь. Лучше бы плакала, кричала, билась в истерике. По собственному опыту Элен знала, что это хороший знак — душа хочет жить, борется с горем, пытается освободиться.
Сама Элен слёзы лила постоянно — так жалко было всех: и Лизу, и Филиппа, и неулыбчивого, словно примороженного, Алексея. И стыдно было ужасно — она подозревала его в низости, а его уже и в живых-то нет…
Однажды ночью, не выдержав, Элен прокралась в комнату к сестре. Лицо спящей было мокрым от слёз. Прижав к губам зажатый в кулаке медальон, Лиза плакала. Губы шевелились в беззвучном шёпоте, творя молитву даже во сне.
Филипп поник. Мало ел, почти не спал. В смерть друга он поверил сразу.
— Это хорошо, что мы здесь, — задумчиво сказал он как-то. — Так будет проще скрыть Лизино состояние. Мы усыновим её ребёнка, и со временем она сможет выйти замуж.
Но, глядя на сестру, Элен не верила, что когда-нибудь та сможет жить обычной жизнью. Попробовала поговорить с Лизой.
— Господь дал тебе утешение — оставил Алешиного ребёнка. Сейчас ты должна думать только о нём.
Но Лиза не услышала её. Вернее, услышала вовсе не то, что хотела сказать Элен.
— Алёша жив, — проговорила она твёрдо, широко распахнутые глаза смотрели сквозь Элен. — Покуда не увижу его мёртвым, он будет для меня жив.
К избёнке Шаклунихи Алексей вернулся затемно. Ночь, звёздная, ясная уже была по-весеннему тёплой.
Возле избы ярко горел костёр, старуха сидела возле него. По исчерченному морщинами лицу метались отсветы пламени, меняя его до неузнаваемости.
— Уезжаешь? — спросила она, коротко взглянув на подошедшего Алексея.
— Да. Завтра поутру. Алексей Григорьевич коня обещал дать и проводить до ближайшего яма.
— Что ж, — Шаклуниха вздохнула, — скатертью дорога. Ангела-хранителя в путь… На вот… — Она пошарила в кармане передника и протянула Алексею перстень с агатом. — Да только выбросил бы ты его в реку…
Алексей надел кольцо на палец. На мгновение вдруг захотелось и впрямь зашвырнуть его подальше, но он одёрнул себя — что за глупости, перстень нужно вернуть Лестоку…
— Спасибо вам. — Он присел рядом с Шаклунихой на еловый ствол, лежавший возле костра. — Вы мне жизнь спасли…
— Господь спас… — Старуха, не отрываясь, глядела на огонь. — Я лишь пособила малость. Стало быть, рано тебе к Нему ещё. Три раза смерть с тобой рядом проходила и ещё дважды пройдёт, а на третий — заберёт. Нежданно заберёт, случайно… Дьявол сглазит… Помни о том. И вина не пей… Может, и обведёшь лукавого…
Под пронзительным взглядом чёрных живых глаз Алексей поёжился. Что за суеверный ужас? Ему не десять лет, чтобы в сказки верить…
Посидели молча, слушая, как потрескивают в костре смолистые еловые сучья. Неожиданно Алексей решился задать вопрос, занимавший его долгое время:
— Вы ведь не крестьянка? — проговорил он почти утвердительно. — Мне кажется, вы знатного рода. Как же в лесу оказались?
— Ишь ты, — усмехнулась старуха. — Глазастый. Не крестьянка, верно… Батюшка мой, Артамон Сергеевич, при царе Алексее Михайловиче большим человеком был.
— Как же вы стали знахаркой? — изумился Алексей.
— Так Господь управил, — вздохнула женщина. — Замуж я поперёк воли батюшкиной пошла, хотя в те поры такого и не случалось вовсе. А всё потому, что знал он: нравная я, от своего не отступлюсь, силой под венец потащат — могу и руки на себя наложить. Сцепил зубы и отдал любимому, хоть и не по нему шапка-то боярская. Всего-то мой Андрюша и был стрелецкий сотник.
Год мы прожили, такой любви ни у кого не случалось. Я когда на него глядела, в голове мутилось от счастья, так любила его…
Шаклуниха замолчала, поворошила догоравший костёр длинной палкой.
— Иному счастье по капле даруется — помаленьку, да целую жизнь. Мне же враз ушат достался. С головой счастьем окатило, видать, всё, что причиталось, разом далось. Да ненадолго… Бунт содеялся стрелецкий, слыхал, верно? Князь Хованский, пёс паскудный, сам сгинул и Андрея моего под плаху подвёл…
Я в тягости была, когда узнала. Рухнула без чувств, ребёночек мёртвый родился. Хворала долго, да не прибрал Господь, велел свой крест дальше нести. Как оправилась я, так и ушла из мира в лес…
Она посидела, склонив голову, помолчала, затем заговорила вновь:
— Я людей видеть не могла, оттого и ушла в лес, а не в монастырь. Далеко от дома забралась, выкопала в чаще землянку. Несколько лет от людей таилась, лишь зверьё лесное рядом было. Как-то медведя нос к носу повстречала, волки приходили постоянно — не трогали меня.
Я ещё, когда у батюшки жила, приживалка там одна обреталась, травами врачевала, меня привечала зело, хоть я тогда девчонка несмышлёная была. Говорила, дар у меня есть травознатный.
Прожила я в лесу несколько годов, и вот как-то поздней осенью из чащи баба ко мне вышла — заплутала. Несколько дней плутала, как не замёрзла, не знаю. А сама на сносях…
Я её в землянку к себе пустила, а она рожать наладилась. Ну, приняла я ребёночка, а из неё кровь хлещет, не останавливается. Стала я её спорышем да баданом отпаивать, и излияние прекратилось. Ослабла она только очень от блуждания по лесу да кровотраты. А у меня и еды-то никакой нет, кроме грибов сушёных да ягод. Уложила её, шкурами укрыла, она и спала целыми днями. За ребёночком пришлось мне ходить. Завернула я его в свою юбку, а чтоб не замёрз, к себе под душегрею сунула. Так и носила несколько дней. К груди материной приложу, покормлю и сызнова к себе прижимаю.
И стала меня отпускать обида на людей. Боль утихать начала…
Пять дней она у меня пролежала, а на шестой крестьяне, что её по лесу разыскивали, на нас набрели. Мужик её глазам не поверил, когда и жену, и сына живыми нашёл. Они-то покойницу уж искали, чтобы схоронить по-божески, а тут такая радость. Он мне в ноги упал, как дитя плакал… И меня вовсе отпустило…
Стали после того люди ко мне захаживать. Я их травами лечила, они мне снедь всяку приносили. Потом избёнку справили неподалёку от деревни, знахаркой я прослыла.
А после и вовсе ведьмой: мужик на меня в лесу напал, иссильничать хотел, я ж молодая ещё совсем была, красивая… — Она улыбнулась печально. — Повалил на землю, подол заголил… Я кричу, отбиваюсь, да куда там! Он здоровенный, сильный… И тут из чащи медведь вышел и прямёхонько к нам, встал на задние лапы, ревёт… Срамник этот меня бросил и наутёк. Ну, думаю, всё — мужик не измял, так медведь задерёт… А он подступил, понюхал меня, фыркнул и назад в лес ушёл.
Мужик, верно, в деревне рассказал про то кому-то, а через неделю его и впрямь медведь задрал, и пошла молва, что я ведьма. Крестьяне чураться стали, но я и не стремилась с ними якшаться, зато больше уж меня не обижали.
Костёр прогорел, из леса веяло ночной прохладой. Старуха надолго умолкла, вороша длинной палкой угли. Алексей тоже помалкивал.
— Вот так и живу… — договорила она, поднимаясь. — Уж и со счету сбилась, сколь годов. Видать, за всех Господь положил, и за мужа моего, молодым убиенного, и за сына, коему и вовсе пожить не привелось.
Утром, чуть рассвело, приехал Розум. Шаклунихи в избе уже не было — ушла собирать весенние травы.
Алексей погрузил в перемётную суму свои скудные пожитки да горшочек мази для ног, что травница вручила накануне, и они поехали. Розум, вопреки обыкновению, был хмур, малоречив — о чём-то сосредоточенно размышлял. Пару вёрст проехали в молчании.
— Куда ты нонче? — прервал, наконец, безмолвствие казак.
— В Тверь. Там невеста моя и брат…
Последнее слово слетело как-то само собой, и Алексей вдруг подумал, что верное оно, точнее и не скажешь. Кто ему Филипп, как не брат?
Розум покивал, ещё помолчали, мерно покачиваясь в сёдлах.
— Гонец к нам припожаловал, из Петербурга, — проговорил вдруг Алексей Григорьевич, когда выехали на просёлок.
Алексей взглянул вопросительно, Розум криво усмехнулся:
— С высочайшим произволением от Её Императорского Величества — спешно явиться ко двору предписано. К чему то? Как полагаешь?
Алексей пожал плечами:
— Да откуда ж мне знать…
— Вот и я не знаю… Не то государыня милость явила, не то — вовсе насупротив…
Вздохнул невесело и вновь глянул на Алексея:
— Дело у меня к тебе, Лексей, давай привал устроим, погуторим маленько…
Они спешились, отпустили лошадей попастись на свежей, едва проклюнувшейся травке, а сами присели под разлапистым деревом на обочине. Над головой легко шевелились ветки, падавшие от них яркие, будто углем начерченные, тени ползали по земле. Пахло влажной почвой, мхом и прелыми листьями.
— Я вечор[1] в конюшню-то пошёл, коня тебе приискать, глядь, а в стойле мерин чужой, — начал Розум тихо. — Конюха спрашиваю, чей таков? А это, говорит, того офицера конь, что Богу душу воротил недавно. Ну того, что от оспы помер. — Казак перекрестился. — Я поглядел, при нём сбруя справная и седло, а к седлу две сумы приторочены. Одна пустая, а во второй — бумаги.
Розум вынул из-за пазухи пакет и положил рядом с собой. Алексей посмотрел удивлённо.
— Глянул я те бумаги, а там и пашпорт, и приказ о переводе в Преображенский полк, и ходатайство от полкового командира.
Алексей Григорьевич ещё помолчал, а потом продолжил:
— И вот чего мне подумалось, парень: поручик тот из Смоленска в Петербург переведён, ехал к месту службы, там его не видал ещё никто. Собою он нерослый да ледащий, совсем как ты. И на лицо похож, только ты сивый, а он ржавый… Смекаешь, о чём толкую?
Алексей, внимательно глядя на собеседника, качнул головой.
— Бери бумаги и станешь поручик Егупов. Будешь служить верно — глядишь, жизнь и наладится безо всяческих интриг крамольных.
— А коли вызнает кто? — спросил Алексей тихо. — Может, у него семья есть или родственники…
— Нету никого. Он, когда кончаться стал, к нему батюшка Антипий пришёл, поисповедовать. Ну исповедал, причастил, а после спрашивает — кого известить о его кончине? Тот и отвечает, дескать, некого извещать, одинокий я, семейства и сродников близких не имею.
Алексей задумался, чувствуя смутное волнение.
— Что ж, — решился он наконец, — давай бумаги! Может, это и впрямь промысел Божий. Спасибо тебе.
— Не за что, — отозвался Розум. — И рад бы тебе по-настоящему помочь, да только что я могу?.. А в столице будешь, в гости заглядывай, крестник, завсегда тебе рад!
[1] накануне вечером
— Алёшка! Господи, счастье какое! — Филипп тряс его уже минут десять, не выпуская из объятий: обнимал, тормошил, поворачивал, рассматривая с разных сторон, точно Алексей был диковиной заморской. В глазах стояли слёзы, которых князь совершенно не смущался.
— Да погоди ты меня трясти, всю душу вытряс, — рассмеялся Алексей.
Неистовая, безудержная радость Филиппа отчего-то смущала его.
— Лиза где? Расскажи, как вы тут? Здоровы? Всё ладно?
— Лиза в церкви вместе с Элен. Скоро вернутся. Элен теперь всё время с ней… — Филипп отчего-то замялся, бросив на Алексея быстрый странный взгляд.
У того похолодело сердце.
— Случилось чего? Лиза в порядке?
— В порядке. — Филипп улыбнулся. — Она сама тебе расскажет.
Но дожидаться возвращения Лизы Алексей не стал, он не мог больше ждать ни минуты. И как был, бледный от недосыпа, в забрызганном грязью кафтане, отправился в сопровождении Филиппа в церковь, видневшуюся на взгорье.
Волнуясь так, что зубы норовили пуститься в пляс, Алексей вступил в потемневшее от времени бревенчатое здание. В церкви ветхозаветной завесой висел сумрак: закатное солнце, проникавшее в крошечные слепенькие оконца, света почти не давало. Служба закончилась, свечи догорали, сладко пахло ладаном и воском, перед образами ещё вздрагивали трепетные огоньки лампад.
Он увидел Лизу сразу. Она стояла на коленях возле старинной иконы Богородицы. В беззвучной молитве шевелились бледные губы, и взгляд, обращённый на Пречистую Деву, весь сотканный из упования, переворачивал душу. По щекам текли слёзы — не капали, а струились, будто ручей.
Алексей замер в нескольких шагах от неё, не решаясь окликнуть, но она его не замечала, всем существом погруженная в горячую, истовую молитву.
Элен, стоявшая чуть в стороне, увидела его первой. Она тихо вскрикнула, зажав себе рот рукой, кинулась было к Алексею, но Филипп, вошедший за ним следом, перехватил жену и неслышно увёл прочь.
Алексей глядел на Лизу, на заплаканное лицо, бескровные губы, выбившуюся из-под платка прядь тёмно-русых волос. Его наполняла болезненная, пронзительная нежность, отзывавшаяся в груди острой физической болью.
Лиза молилась долго. Он не слышал, какие слова она находила, чтобы упросить Царицу Небесную защитить и спасти его, но знал, что лишь благодаря этим словам не остался лежать на утоптанном, окровавленном лесном снегу.
Наконец, Лиза трижды перекрестилась, тяжело, с усилием, поднялась, поцеловала икону и повернулась к выходу. В первый момент она, кажется, не поверила своим глазам — замерла на месте, вся подавшись вперёд. А потом издала сдавленный полувсхлип-полустон и бросилась к Алексею. Мгновение, и он уже прижимал её к себе и целовал, целовал, целовал…
Весь вечер Лиза не то что не отходила от Алексея — не могла даже отпустить его руку. Она была как в тумане, звуки сливались в неопределимый шум, она видела лишь, как шевелятся губы, но слов не различала. Рука, вцепившись в которую она сидела за столом, была якорем, что привязывал её к реальности. Тёплая, крепкая, она держала Лизу, не давая опрокинуться в небытие, подтверждая, что он и в самом деле рядом, не призрак, не фантом, не сон, не плод её надорвавшегося сознания… Время от времени, забывая о находящихся вокруг, она начинала судорожно ощупывать его — плечи, грудь, лицо. Алексей прижимал её к себе, и на некоторое время она затихала, провалившись в близкое к обмороку состояние.
Зачем-то Элен оторвала Лизу от Алексея, проводив на ночь в её комнату. Смешно! Какие уж тут приличия, когда ни одно платье не налезает.
Подождав, пока в доме всё стихнет, Лиза выскользнула из спальни, босиком пробежала по коридору и толкнула дверь в комнату Алексея. Холод пола мгновенно распространился по всему телу, и её заколотила дрожь. Алексей крепко спал, слышалось ровное дыхание, подрагивали губы. Она прилегла рядом.
Мерно отбивали время часы в гостиной, звук у них был дребезжащий, надтреснутый, точно у расстроенного клавесина; вдоль потолка ходили тени. Они, как в детстве, складывались то в диковинных животных, то в рыцарей, закованных в тяжелые латы, то в замки с башнями причудливой формы. Лиза приходила в себя, слушала стук своего сердца, время от времени лёгкими пальцами пробегала то по лицу Алексея, то по волосам, то по шее. Скула была чуть шершавой от проступившей щетины, и это телесное ощущение вновь и вновь помогало ей убедиться в реальности происходящего.
Кажется, она всё же заснула… А пробудившись, увидела голубоватую дымку приближающегося рассвета и склонённое над собой лицо — Алексей, приподнявшись на локте, смотрел на неё, перебирая в пальцах прядь волос.
— Ты мне снишься? — спросил он насмешливо. — Или это предвенчальное искушение?
Лиза залилась краской, точно барышня.
— Мне нужно сказать тебе кое-что…
— Может, разговоры подождут? — Смеющиеся глаза приблизились.
— Нет! — Лиза села на постели. — Ты должен знать…
Улыбка погасла, он молча глядел на Лизу. Ей вдруг сделалось так страшно, что застучали зубы.
— Алёша… — Голос дрогнул. — Я… я ношу дитя.
Она выдохнула это на одном порыве и замерла, глядя на него и боясь шелохнуться.
Кажется, он ничего не понял. На лице отпечатлелось недоумение, а потом глаза расширились, и он порывисто поднялся.
— Ты… что?
— В тягости я… — Лиза отвернулась. — Уж приметно…
Осторожно, будто она вдруг сделалась хрустальной, он коснулся её лица, плеч, рук и, наконец, живота под батистовой длинной рубахой. А потом крепко прижал к себе. Лиза долго не решалась посмотреть ему в лицо, а когда взглянула, увидела, как подозрительно блестят в утреннем сумраке тёмно-синие глаза.
Венчаться было решено на следующий день. Однако местный священник встал насмерть.
— Обручить обручу, а чин венчания после Петрова поста[1], как уставом предписано[2].
Уговоры не помогли, да надо сказать, на оные Алексей был и не мастер. Поп тоже оказался характера не херувимского, ему бы эскадроном командовать, а не проповеди читать…
Видя, как сузились глаза Алексея и как набычилась, наливаясь пурпуром, шея отца Пафнутия в вороте фелони[3], Филипп понял, что сейчас Алёшка наговорит попу дерзостей и положение осложнится во сто крат. Он выгнал нетерпеливого жениха вон и приступил к уговорам сам.
— Невозможно нам шесть седмиц ждать, — увещевал он. — Жених в увольнение на неделю приехал, доле задерживаться не может, должен воротиться в полк, а когда ему следующий отпуск дадут, бог весть, может, через год…
— Ну так через год и повенчаю. Устав не воспрещает.
— Никак нельзя, батюшка. Невеста в тягости, сами ж знаете… Уж явите пасторскую милость, сделайте исключение.
Пришлось смиренно выслушать пространную проповедь, обличающую нынешние безнравные порядки.
— В прежние времена ваших блудодеев на полгода в монастырь на покаяние отправили бы, поститься на хлебе и воде! Да от причастия отлучили на три года! — бушевал отец Пафнутий, потрясая десницей, однако довольно быстро язык прикусил, поняв, что сболтнул лишнего[4].
То ли эта невоздержанность языка решила дело, то ли мечты о новом иконостасе, который пообещал купить Филипп, то ли опасение ссориться с владетельным помещиком, но отец Пафнутий смилостивился — венчать согласился. Правда, не сразу, а через неделю после обручения и при непременном требовании для молодых держать всё это время строжайший пост.
На том и порешили.
[1] Петров пост в описанное время заканчивался 29 июня.
[2] 3 апреля 1702 года Петр Первый внес изменения в правила заключения брака, которые предписывали обручение проводить за шесть недель до венчания.
[3] Фело́нь — богослужебное облачение священника.
[4] Противопоставление «прежних» допетровских времён, как более правильных, «нынешним» могло привести рассуждавшего в Тайную канцелярию на дыбу.
Лиза окончательно пришла в себя, теперь она светилась от счастья, даже недомогание, мучившее всю беременность, отступило под его напором. И хотя Алексей был убеждён, что между супругами не должно быть тайн, рассказать Лизе всю правду о своих делах не рискнул. Лишь помянул, что будет служить в Преображенском полку под чужим именем. Известие о его скором отъезде Лиза восприняла на удивление спокойно, теперь она вся погрузилась в своё состояние и ожидание материнства.
Накануне отъезда поздно вечером, отправив женщин спать, они с Филиппом сидели в комнате, служившей в доме гостиной. Сквозь открытое окно лилась ночная прохлада, пахло сиренью, и в саду первый соловей неуверенно пробовал свои силы.
— Алёш, — нерешительно начал князь, — зачем тебе ехать? Оставайся тут.
— Прости. — Алексей тяжко вздохнул. — Я так не могу.
— Да почему?! Будете жить здесь с Лизой. Ну хочешь, можешь стать моим управляющим.
— Нет, Филипп, — Алексей устало потёр глаза, — я должен изменить свою судьбу. Лиза, выйдя за меня, лишилась очень многого, и я обязан употребить все силы, чтобы возвратить ей тот манер жизни, к каковому она привыкла. В особенности теперь, когда будет ребёнок…
— А тебе не кажется, что ты гонишься за химерами, выпуская из рук своё счастье? — тихо и очень грустно произнёс Филипп. В неверном свете свечей Алексей увидел его печальные глаза. — Ты уедешь, вы снова расстанетесь, она будет ждать, терзаться, страшиться за тебя. Ты станешь рисковать. Во имя чего? Почему бы попросту не жить и не радоваться тому, что вы вместе, не растить детей…
— Может, ты и прав, — Алексей грустно улыбнулся, — но я так не сумею. Иначе не смогу себя уважать.
Этой ночью Алексей так и не уснул. В тишине ночного дома он слушал лёгкое дыхание спящей Лизы и прижимал жену к себе, понимая, что увидит её теперь очень нескоро. О том, что он может не увидеть её вовсе, старался не думать.
По дороге в Петербург Алексей заехал в Ожогино. Владимир тоже почитал друга погибшим и безмолвно оплакивал его и появление Алексея воспринял, как чудо.
Тот заметил, что в доме графа что-то неуловимо изменилось, казалось, там стало светлее и уютнее, как бывает в знакомой комнате, когда она внезапно озаряется вышедшим из-за облаков солнцем.
Пока они беседовали в библиотеке, из гостиной слышались неуверенные звуки клавикордов и приятный негромкий голос, старательно выводивший мелодию какого-то романса. Когда пение закончилось, Владимир поднялся:
— Идём, познакомлю тебя с моей Дульсинеей, — выговорил он, пряча глаза.
Они прошли в гостиную. Навстречу обернулся франтоватый господин в тщательно уложенном парике. Он стоял возле инструмента, за которым сидела молодая женщина.
— Как у вас дела? — спросил Владимир у господина.
Тот поклонился.
— О, мадам делает изрядные успехи! Она весьма способная ученица. И весьма старательная. Мне даже кажется, что она излишне утомляет себя.
Женщина поднялась навстречу, и Владимир, притянув её к себе, быстро, воровато поцеловал в висок.
Алексей смотрел с изумлением. Молодая женщина была одета в красивое, свободное домашнее платье, уже не скрывавшее выступавшего вперёд округлого живота. Светлые волосы затейливо уложены. Что-то смутно знакомое почудилось в чертах её лица, когда она робко улыбнулась ему.
Господин в парике тем временем вышел, и Владимир повернулся к Алексею.
— Софи, позволь тебе представить моего близкого друга, Алексея Ладыженского.
Незнакомка, чуть замявшись, протянула руку:
— Рада видеть вас, Алексей Фёдорович.
И тут он её узнал.
— Соня? — изумился Алексей. — Ты?
Молодая женщина опустила глаза, застывшая улыбка сделалась вымученной. Граф обнял её за плечи и с вызовом посмотрел на Алексея:
— Хочу, чтобы ты знал, Алёшка, я люблю Соню и полагаю на ней жениться. И она носит моего ребёнка.
Поздно вечером, после ужина, когда Соня ушла в свою комнату, они сидели в кабинете за бутылкой венгерского вина.
— Ты шокирован? — спросил граф напрямик. — Осуждаешь меня?
— Я боюсь за тебя. — Алексей вздохнул.
— Я нанял ей гувернёров. — Владимир говорил, не глядя на него. — За три месяца она выучилась читать, начала немного говорить по-французски. Она с удовольствием читает всё, что найдет, даже научные трактаты, в коих ни слова не разумеет. Ещё она поёт и учится музицировать. Пожалуй, ноты дались ей даже легче, нежели буквы. Танцевать ей теперь тяжело, но полагаю, позже она без труда научится и этому. Так чем она хуже любой барышни? Чем отличается? Отчего я не могу соединить с ней свою жизнь? Скажи мне?
— Володь, она замечательная девушка, я знаю. Но и ты знаешь, что общество не поймёт твоего поступка. И не простит.
— Почему?! — заорал он, вскакивая. — Чем она хуже какой-нибудь жеманной кривляки, что едино туалетами увлечена?
Он пробежал по кабинету — Алексей знал эту его привычку — и вдруг остановился, точно кончились силы, плеснул вина себе и Алексею, и выпил точно воду.
— У неё благородная и тонкая душа, Алеш, — тихо добавил он, подняв на молчавшего Алексея полные тоски глаза. — Я долго уразуметь не мог, чем она меня зацепила… Что в ней есть такого, чего нет в прочих? А потом понял… Она ни разу ни о чём не попросила. Мою заботу принимает с безмерной благодарностью и радостью. Она готова отдавать, дарить, ничего не только не требуя, но даже не мечтая обрести взамен.
— Отец знает?
— Что ты… — Владимир горько усмехнулся. — Как выразилась эта из булата выкованная дама, твоя тёща, отца бы удар хватил, кабы бы он узнал…
— И что ты намерен делать?
— Я бы отправил её во Францию, там купил бы для неё дворянство. Это несложно, достаточно найти какого-нибудь обедневшего дворянина, остро нуждающегося в деньгах, и предложить ему официально удочерить её. После того я бы спокойно женился на ней.
— Так в чём же дело?
— Ну, во-первых, через три месяца ей рожать, а во-вторых, графиня Тормасова так и не согласилась продать мне Соню. Деньги вернула с запиской, что, покуда жива, Соня воли не получит.
Владимир тяжело вздохнул.
— Спасибо хоть преследовать Соню и затевать тяжбу со мной не стала…
Они просидели почти до рассвета. Алексей, в свою очередь, рассказал о бумагах умершего поручика, что получил от Розума.
Владимир оживился:
— Алеш, по-моему, твой Розум прав: к чему тебе комплоты? Ты можешь прослужить пару лет, а потом перевестись в полевой полк куда-нибудь подале от столицы, где тебя никто не знает. Это замечательный шанс, грех не употребить его. Тем паче, ты говоришь, офицер сей даже внешне был на тебя похож.
— Ну это не я говорю, а Розум, я-то поручика не видал. Да и цвет волос у него был другой.
— Рыжая масть — это просто дар планиды! — рассмеялся Владимир. — Из листьев одного персидского кустарника готовят замечательную краску, при помощи каковой можно легко перекрасить светлые волосы в рыжие. Причём держаться цвет будет долго, а не до первого банного дня. Можно и веснушки подрисовать.
Он оживился, вновь зашагал по кабинету, и Алексей увидел в его глазах знакомые искорки.
— Завтра я тебя перекрашу. Рыжий, как лис, ты, конечно, не станешь — волосы у тебя недостаточно светлые, а вот гнедую масть и веснушки обеспечу! — И Владимир весело подмигнул.
В Петербурге Алексей прямиком отправился в канцелярию Преображенского полка. Передал писарю свои бумаги и остался дожидаться командира для представления и рапорта.
Майор Бутурлин принял его уже вечером. Долго и внимательно читал документы Егупова, дотошно перелистывая туда-сюда по нескольку раз, наконец, вздохнул, отложил бумаги и внимательно взглянул на Алексея.
— Не скрою, Павел Иванович, ваш перевод — неожиданность для меня и вызывает недоумение, — проговорил он. — Нет, я не хочу умалить ваших заслуг перед государыней и отечеством, знаю, вы изрядно отличились в турецкой кампании. Но перевод армейских офицеров в гвардию — весьма редкое явление в последние годы… Ещё меня смущает, что ваш командир, полковник фон Каркетель, ходатайствует о вашем переводе, точно ему самому в полку не надобен такой бравый офицер… Ну да ладно… Сие не мне решать. Коли его превосходительство считает, что вам вместно служить в лейб-гвардии Преображенском полку, ему виднее. А уж каковыми резонами он руководился, подписывая ваш перевод, не наше дело…
Бутурлин откинулся на спинку кресла и побарабанил по столу большими пальцами рук, после чего снова оглядел замершего «на караул» Алексея.
— Вы, конечно же, знаете, что перевод в гвардию заставляет вас потерять в чинах? — полуутвердительно продолжил майор. — В Рославльском полку вы числились в чине поручика, а за проявленное вами героичество вполне могли, я думаю, ожидать скорого производства в капитан-поручики. Переходя же в гвардию, вы должны были бы получить чин фендрика. Но, к сожалению, в полку теперь нет вакансий для зачисления вас согласно этому чину. Больше того, даже из унтер-офицерских чинов наличествует лишь вакансия капрала. Трудно сказать, из-за чего случилась столь досадная неувязка, да сие и неважно… Это даёт вам возможность вернуться в Смоленск на прежнее место службы. Я распоряжусь выправить вам необходимые командировочные документы с разъяснением, что по небрежности полковой канцелярии произошла досадная ошибка…
— Простите, господин майор, — прервал Бутурлина Алексей, — меня устраивают такие условия.
— Вы согласны перевестись из поручиков в капралы? — не поверил своим ушам граф.
— Так точно, ваше высокоблагородие! — отчеканил Ладыженский-Егупов. — Служить в Преображенском полку — мечтание всей моей жизни!
Майор покачал головой и забарабанил по столу уже всеми десятью пальцами.
— Ну что ж, коли это ваше обдуманное решение… — протянул он, явно сомневаясь, что подобное решение может быть хоть сколько-нибудь обдуманным. — Вы поступаете в роту капитана Михайлова. Ермилов!
В кабинет заглянул пожилой усатый человек с помятым лицом.
— Отведи господина Егупова в роту Михайлова и распорядись, чтобы его расквартировали и поставили на довольствие.
Уважаемые читатели!
Просматривая опубликованную только что проду, я увидела, что текст опубликован неполностью. Я не знаю, что это: техническая ошибка или планомерное гнобление русскоязычного автора.
И на случай, если портал, уже лишивший меня общения с вами через комментарии, решит заблокировать или удалить эту книгу, хочу сказать: если проды перестали появляться, это не по вине автора. Несмотря на такое странное отношение, которое я ничем не провоцировала, я твёрдо собираюсь выложить свою книгу здесь для тех нескольких человек, которые читали "Грехи отцов", поддерживали меня тёплыми словами и интересовались судьбами моих героев. Я обещала, а я привыкла выполнять свои обещания.
Если мне не дадут исполнить обещанное, прошу простить меня, хоть, в общем-то, и не за что. В этом случае я могу только сказать, что не единственное место, где выкладывается моя книга. Что на момент выкладки на всех площадках она будет бесплатной. И что для всех моих первых читателей, которые читали меня здесь, мои книги, все без исключения, будут бесплатными.