Вязкая чернота засасывала, словно зловонное болото. Была она осязаемой, липкой, холодной. Не давала дышать. Она скрывала в себе нечто отвратительное, скользкое, и это «нечто» кружилось вокруг, неуловимо касалось шеи и спины, взвизгивало и хохотало пьяной кабацкой девкой. Волосы на затылке поднимались дыбом, словно от чьего-то леденящего дыхания.
Он шёл. Спотыкался. Каждый шаг стоил неимоверных усилий. Вдоль позвоночника тёк пот, подошвы уходили в студенистое и мягкое, как кисель, но он даже не мог увидеть, что там под ногами, лишь слышал противные чавкающие звуки, с которыми студень выпускал наружу его ступни.
Он не знал, куда идёт. Он не видел даже собственного тела, и иногда начинало казаться, что его просто нет. Что он сам — та же вязкая зловонная чернота.
Он знал, что останавливаться нельзя — тогда то жуткое, что дышало в спину, поглотит его целиком, не оставив даже души. Ноги уходили в студень всё глубже, а от ступней поднимался холод, он чувствовал, как стынет в ногах кровь, и знал: когда лёд дойдёт до сердца, чернота растворит его, и он станет её частью, как то, хохочущее, что с визгом шныряло вокруг.
По заснеженным зимним дорогам до Твери добирались едва ли не месяц. Лошадей не меняли, останавливались на постоялых дворах.
К концу первой недели ударили холода. Пришлось нанять сани в одном из попутных сёл. Путешественники прикрыли лица меховыми масками, и теперь уж даже самый внимательный и досужий наблюдатель не смог бы опознать в числе проезжих дам.
Холод, грязь, тучи насекомых, что кишели на постоялых дворах и в крестьянских избах, где приходилось ночевать, к концу пути вымотали Лизу так, что все горести, тревоги и желания отошли в тень, уступив место единственному — смыть с тела многодневную грязь, упасть в нормальную постель и спать, спать, спать… Сутки, двое, неделю…
В Твери задержались дней на десять. Как на грех, морозы сменились сильными снегопадами. Филипп снял купеческий дом, путешественники перевели дух, купили необходимые вещи, одежду для дам, которым пришлось путешествовать без багажа. Князь отправил гонца с письмом к управляющему, чтобы тот распорядился привести господский дом в жилое состояние.
Лиза изнемогала — они уже почти у цели, в двух шагах, а путешествие всё не кончается. Силы и моральные, и физические иссякли, она чувствовала себя опустошённой и разбитой, как накануне болезни.
Наконец, установилась ясная погода. Дорога до имения, которая летом заняла бы часов восемь, теперь, после снегопада, отняла почти двое суток. Верховых коней пришлось оставить на постое в Твери, они сильно вязли в свежем снегу, проваливались, ранили ноги о наст.
Господский дом, стоявший чуть в стороне от села, был невелик и походил на дома тверских купцов — бревенчатый сруб в одно жильё[1] на высоком каменном подклете. На его фоне княжеская усадьба под Петербургом смотрелась просто дворцом. Внутреннее убранство тоже оказалось весьма незатейливым, но Лиза даже не замечала его простоты.
Отдохнув, отоспавшись, напарившись в бане, она немного пришла в себя, и теперь вся её жизнь превратилась в ожидание. Она мысленно подсчитывала, прикидывала, сколько вёрст от Петербурга до Риги и обратно, сколько потом до Твери… Выходило, что Алексей появится месяца через два, не раньше, а ведь ещё неизвестно, сколько придётся дожидаться человека, с которым он должен был встретиться.
Лиза уговаривала себя, убеждала, что ждать ещё рано, но всё равно ждала. Если к дому подъезжали сани, сердце её совершало кульбиты и курбеты, норовя выскочить наружу.
Дорожные тяготы сказались на здоровье. Лиза плохо спала, потеряла аппетит, временами накатывала дурнота — словно туман, сквозь который звуки и образы проникали с трудом.
И ещё отчего-то одолевала безотчётная тревога. Для неё не было никаких разумных резонов, но беспокойство нарастало как снежный ком, пущенный с горы.
Однажды, встав из-за стола после обеда, Лиза вдруг потеряла сознание. За окном мела метель, свирепо выл ветер — о том, чтобы отправиться в Тверь за лекарем, не было и речи. Перепуганная Элен бросилась за советом к кухарке, немолодой молчаливой Ефросинье, узнала, что в селе есть бабка-целительница, и послала дворовых людей за ней.
«Бабка-целительница» оказалась шустрой живой бабой лет сорока. Она осмотрела Лизу, пощупала живот, груди и сообщила:
— Тяжела ты, барыня. К осени родишь.
[1] в один этаж
Филипп поднял голову от расходной книги, над которой склонившись сидел и в изумлении воззрился на Элен.
— Что ты сказала, прости, я, кажется, неверно расслышал.
— Да нет, ты расслышал всё правильно. — Элен почувствовала, что краснеет. — Лиза ждёт ребёнка.
Кажется, только её присутствие удержало мужа, чтобы не присвистнуть. Элен путанно и многословно пересказала разговор с бабкой-целительницей и взглянула умоляюще:
— Как ты думаешь, Алексей уже должен был вернуться из Риги?
Филипп нахмурился, что-то прикидывая и вычисляя, и покачал головой.
— Думаю, ждать ещё рано. Сейчас не лето, его могла задержать непогода. Он мог провести много времени, дожидаясь Шетарди. А вернувшись в Петербург, мог получить от Лестока новое задание. Причин для беспокойства нет.
— А Владимир? Они ведь ехали вместе. Возможно, и назад сообща возвращались. Ты не мог бы отправить ему письмо?
Филипп вздохнул.
— Если бы здесь был Данила, я бы, конечно, послал его к Володе, но Данилы нет, а из местных людей я никому не могу довериться до такой степени. Мы можем раскрыть наше убежище, и тогда все усилия, и наши, и Володины, окажутся тщетными. Давай подождём ещё месяц. Если граф уже вернулся в имение, то Данила наверняка скоро приедет к нам.
От его слов Элен почти успокоилась. Впрочем, тревога, что скреблась на дне души, была связана с другим, письмо графу развеять её не могло. Она подошла к мужу и обняла сзади, уткнувшись лицом в стянутые лентой каштановые кудри. От волос приятно пахло полынным отваром.
— Не сердись. — Она виновато потёрлась щекой о его затылок. — Я знаю, как ты относишься к Ладыженскому… — Элен запнулась, не зная, как выговорить вслух то, что тревожило её. — Но он так странно вёл себя с ней… Как ты думаешь, он женится на Лизе?
Лошадь прядала ушами, всхрапывала, вскидывала морду и категорически не желала двигаться вперёд.
— Да что с нею нынче! Ровно с ума сошла… — Возница спрыгнул с облучка и в сердцах рванул под уздцы — Но, прокля́тая! Анчутка на тебе, что ли, ездит?
— Да погодь, Клементий, — отозвался чернобровый красавец богатырской стати и тоже выпрыгнул из саней. — Не доехали-то самую малость. Вон уж и порубки наши видать, присыпало их вчерашней метелью. Да не рви ты её за уздейку. Пускай покуда тут постоит, успокоится.
И он зашагал в сторону знакомой поляны, проваливаясь по колено в сверкающий пушистый снег. Солнце сияло так, что мгновенно заслезились глаза.
— Красота-то какая! Эх…
Возница, однако разделять восторги спутника не спешил, привязывал лошадь к дереву, сердито выговаривал ей, обзывая «волчьей сытью» и «ослихой».
Обогнув купу молодых ёлок обочь дороги, богатырь вышел на широкую прогалину и остановился как вкопанный.
— Клементий! Глянь-ка…
Возница, уже закончивший читать нравоучения кобыле, догнал его и, выглянув из-за плеча, охнул и подался назад:
— Господи Иисусе… Вот так дела, Лексей Григорич…
— А ты «волчья сыть», «волчья сыть»… Как же ей не бояться, когда тут этакое…
Просека напоминала побоище. Окровавленный снег утоптан, а посреди просёлка лежали перевёрнутые чухонские сани и две растерзанные лошадиные туши. Чуть поодаль нашлось и обезображенное тело человека.
— Эх, горемыка… — Клементий сдёрнул с головы треух и перекрестился. — Ведь две версты до нас не доехал… Схоронить надо, Лексей Григорич…
— Схороним, конечно. Погодь, давай сани кувырнём. Подцепим их к нашим, да и довезём бедолагу… Эх, отпевать-то его как, коли незнамо кем крещён?
Вокруг саней валялись кровавые ошмётки лошадиных внутренностей и пахло, как на бойне. Мужчины с двух сторон ухватились за опрокинутую повозку и без особых усилий поставили её на полозья.
— Лексей Григорич! Глянь…
На снегу под санями лицом вниз неподвижно лежал человек.
— Простынешь, Григорич… — Клементий неодобрительно покачал головой, глядя, как спутник стянул с себя тулуп и пытается закутать человека, лежащего в санях.
— Ништо, не успею! — отозвался тот и забрался на облучок. — Поехали, Клементий, покойника после заберём. — Он обернулся в сторону, где виднелось на снегу скорчившееся тело, сдёрнул малахай и поклонился в пояс: — Ты уж прости нас, добрый человек, не серчай…
Второй вскочил в сани, богатырь гикнул мощным басом, и нервно топтавшаяся на месте кобыла взяла с места резвой рысью.
Не прошло и получаса, как сани въехали в село и подлетели к группе затейливых каменных строений, стоявших наособицу от крестьянских дворов. Тот, что звался Алексеем Григорьевичем, легко, словно младенца, подхватил свою находку и понёс в горницу.
— Антиповна! — на ходу крикнул он куда-то внутрь. — Баню затопляй! Да поживее!
За покойником отправили мужиков из села, а сами занялись своей находкой. Теперь Алексей Григорьевич смог рассмотреть её как следует. Человеку, найденному под опрокинутыми санями, было на вид лет тридцать, черноволосый, смуглый, на щеке глубокий шрам, должно быть, от сабли. Первым делом его отнесли в расположенную на заднем дворе баню, раздели и бережно вымыли.
— Глянь-ка, Григорич, — негромко позвал Клементий, окатив незнакомца тёплой водой.
Алексей Григорич присвистнул — вода, стекавшая с волос, напоминала чернила.
— Ну-ка… — Он склонился над лежащим и провёл рукой по лицу, на ладони остался отчётливый коричневатый налёт. — Вот так дела! Никак, ряженый…
Клементий намочил тряпицу и тщательно отёр всё лицо — кожа сделалась белее, уродливый шрам со щеки исчез вовсе, и человек, лежавший перед ними, вдруг оказался моложе лет на десять.
— Ох, Григорич… — Клементий тревожно взглянул на приятеля. — Кабы нам с ним в беду не угодить…
Но тот легкомысленно махнул рукой.
— А ты не болтай, и не угодим. Его же кроме нас с тобой и не видал никто. Ладно, опосля разберёмся, что за гусь. Ноги мне его не нравятся. — И чернобровый нахмурился.
Клементий покачал головой.
— Обморозился, горемыка. Немудрено… Часов десять на снегу пролежал, не меньше.
Из бани Алексей Григорич отнёс найденного к себе в горницу, уложил на кровать и отправился в дальние покои.
Высокая красивая женщина в тяжёлом парчовом сарафане и бархатной с жемчугами кике[1] раскладывала за столом пасьянс.
— Здорова ли, матушка? — Он подошёл и по-хозяйски поцеловал красавицу в губы.
— Здравствуй, Алёшенька! — Женщина ласково улыбнулась. — Что-то с утра тебя не видно. Чем занят?
— По дрова с Клементием ездил. В рощицу берёзовую, что в сторону Рыбинки. Мы там давеча напилили, а все зараз не увезли, ну и решили по морозцу прогуляться.
Женщина поморщилась:
— Чай, окромя тебя дров у нас некому напилить? Ты ж мой управляющий, а не дровосек…
Мужчина усмехнулся и, присев рядом, притянул красавицу к себе.
— Ну не сердись, душа моя, надо же было вчерашний хмель из головы выгнать…
— Его туда и впускать не стоило, — фыркнула женщина и нахмурилась.
— Ну не серчай, матушка… Виноват… Знаешь ведь — папашина кровь дурная во мне бродит. Ты в следующий раз, как забедокурю, вели меня башкой в сугроб сунуть, я и опамятуюсь…
И быстро, чтобы избежать новых упрёков, добавил:
— Погодь, Лиза, слушай дальше-то, я ж не досказал тебе… Прошли мы через рощу, а там всё в следах кровавых, две лошади растерзанные лежат и человек… А рядом сани перевёрнутые. Мы их подняли, а под ними ещё один — живой. Повезло ему, сани чухонские — с высокой спинкой, прикрыло ими, волки и не добрались. Вытащили мы его, а он уж замёрз почти. Ну и скорей сюда. Привезли, в бане отогрели. В беспамятстве он, не очнётся никак — стонет только, и ноги, статься, дюже поморожены. Медикуса бы к нему…
Женщина бросила на стол карты, что всё ещё сжимала в руках, и поднялась:
— Где он?
— В светёлке у меня.
— Ступай, сейчас Армана сыщу, и придём к тебе.
Она вышла, и Алексей Григорьевич отправился в свои покои. Возле постели, где лежал раненый, топталась ключница Антиповна.
— Ты бы, Ляксей, Шаклуниху к нему позвал, — прошамкала она.
— Это кто такова?
— Ведьма, что за деревней живёт. Народ тутошний разными снадобьями лечит.
— Что ж, дело говоришь, скажи Клементию — пускай съездит. Знает, где её сыскать?
Старуха покивала и вышла.
[1] Древнерусский женский головной убор, род повойника.
Спустя часа два вокруг лежащего собрался целый консилиум. Кроме чернобрового Григорича и старухи Антиповны, в комнате находилась давешняя красавица в расшитом перлами сарафане, подбитой куньим мехом душегрее и валенках и невысокий рыхловатый человек с чисто выбритым лицом, в европейской одежде и кудлатом парике.
Было натоплено, душно, пахло пижмой, пучками висевшей по углам.
Бритый тщательно осмотрел пострадавшего со всех сторон, притом красавица даже и не подумала выйти или отвернуться.
— Что скажешь, Арман? — поторопила она медикуса.
— А что тут говорить… — Бритый поморщился. — Гиблое дело… Ноги отморожены. Похоже, и гангрена уж начинается. Вряд ли спасти возможно. На спине кровоподтёк, удар прямо по позвоночнику пришёлся. Сломан ли, покуда неясно…
Женщина нетерпеливо дёрнула плечом:
— И что же делать? Коли жив, значит, лечить надобно.
— Не вижу, чем можно помочь. Разве кровь пустить, но не думаю, что это сильно улучшит состояние…
— Нельзя ему кровь отворять, — донёсся от двери низкий звучный голос. — Помрёт он от того. Куда ему кровь выпускать, коли он и так худой да синий, в чём только душа держится.
Присутствующие обернулись. В дверях стояла старуха. Кожа изборождена морщинами, седые волосы заплетены в две густые косы длиною почти до пояса. Из одежды посконная рубаха с овчинной душегреей, шерстяная юбка. На голове чёрный платок, повязанный необычно — не под подбородком, а назад, спереди спускаясь низко до бровей.
— Это ещё кто? — недоумённо отозвался бритый.
— Шаклуниха, — пояснила Антиповна, кланяясь вошедшей, — зелейница.
— Знахарка? — Медик презрительно скривил пухлые губы. — Ну что ж, вот пусть она его и пользует.
И он быстро вышел из комнаты, едва не толкнув старуху плечом.
— Арман! Постой! — крикнула женщина, но тот уже скрылся за дверью.
Шаклуниха подошла к кровати, отдёрнула перину, которой был закрыт лежащий. Сухие руки с тёмной, словно обожжённой, кожей, бегло ощупали тело.
— Повороти его, — велела она вошедшему следом Клементию.
Тот послушно перевернул молодого человека вниз лицом. Пальцы проворно и ловко прошлись вдоль позвоночника, нажимая то там, то тут. Раненый застонал, но не очнулся.
— Хребет цел, — сказала старуха. — Ноги поморожены сильно, но не мёртвые, может статься, что и отойдут.
Она обернулась к Алексею Григорьевичу:
— Отвезёшь его ко мне. Что смогу, сделаю.
И пошла из горницы. Но в дверях остановилась и обернулась к находившимся в комнате людям. Внимательно окинула всех не по-старчески живыми чёрными глазами. Задержалась взглядом на женщине, с любопытством и опаской глядевшей на неё. И вдруг низко, в пояс ей поклонилась. А затем, развернувшись, вышла.
Прошёл январь, близился к концу февраль — вестей от Алексея не было. С каждым днём Лиза становилась всё беспокойнее. Элен видела, как она тенью бродит по дому, не раз слышала, как та вскакивала среди ночи, когда ей чудился звон колокольчика.
Как могла Элен утешала её, твердила про тяготы зимнего пути, про непредвиденные задержки и прочее. Лиза слушала, кивала, но Элен видела, что сестра с каждым днём словно закрывается ото всех и всё глубже погружается в себя.
Её состояние тоже давало себя знать — Лизу постоянно тошнило, она исхудала, почернела, на осунувшемся лице остались одни глаза, в которых всё чаще Элен видела затравленное выражение.
Элен вся извелась, глядя на сестру, раздражалась на Филиппа за его бездействие и даже как-то накричала, устроила истерику со слезами. Тот всё-таки написал письмо Владимиру и отправил с одним из дворовых, но ответа скоро не ждали.
И к Элен всё чаще приходила гадкая мысль, что Алексей просто сбежал от Лизы. Вспоминалась его холодность к ней, отчуждённость, с которой тот держал дистанцию. Тогда, перед побегом, он, должно быть, поддался усталости и напряжению, и между ним и Лизой произошло то, что произошло. Возможно, Лиза сама проявила инициативу — Элен не решалась спрашивать об этом, — а Ладыженский просто пошёл у неё на поводу. А когда угар схлынул, он вернулся в своё обычное состояние холодного отчуждения. Лиза в безопасности, ей ничего не угрожает, совесть его спокойна, и он про неё и думать забыл, занимаясь своими делами. Быть может, узнав о ребёнке, он даже женится на ней, подозревать Ладыженского в низости — способности обесчестить и бросить девушку Элен всё же не спешила. Но было ясно, что человек этот не любит Лизу.
Видя, как сестра не находит себе места, Элен от подобных размышлений мучилась и плакала. И ненавидела Алексей Ладыженского.
Вязкая чернота не хотела отпускать. Словно трясина обволакивала тело, засасывала. Он сопротивлялся яростно, бешено — рвался, как рвётся из силка пойманный зверь, но силы таяли, уходили, будто вода из плотно сжатых пальцев. Он давно бы перестал трепыхаться и погрузился в липкий холод, но что-то держало, не давало сдаться — далёкий голос, тихий, как шорох ветра, очень знакомый. Он не помнил чей, только знал, что это голос очень близкого человека. Самого близкого.
Когда он замирал, чтобы собрать последние силы для сопротивления, издалека наплывали распевные, как музыка, слова: «Обрати на путь правый заблудшую окаянную душу… На Тебе, Владычице моя Богородице, возлагаю все упование мое…» Они окутывали тёплым, точно дыхание, облаком, и вязкая чернота съёживалась и отступала.
И впереди, наконец, будто солнечный прогал в грозовой туче, появился просвет. Алексей устремился к нему из последних сил.
Жизнь возвращалась в тело частями. Сперва он услышал далёкий голос, что-то напевавший. Не тот, что прежде — незнакомый, слов не разобрать, но сами звуки отчего-то несли успокоение, будто материнская песня над колыбелью.
Открыв глаза, Алексей не понял, где находится. Поперву он вообще ничего не увидел, и лишь спустя несколько минут из черноты проступила тёмная камора с низким потолком. Стены из брёвен. Виднелась лишь небольшая часть горницы, остальное скрывала холстинная завеса. В углу висели закопчённые образа, перед ними лампада.
Он повернул голову — щека коснулась чего-то мягкого. Кажется, он лежал на сундуке, покрытом волчьими шкурами — остро и тревожно пахло зверем. Сверху его прикрывало лоскутное одеяло.
За занавеской слышались шаги, что-то позвякивало, и звучный глубокий голос негромко пел:
— Что, соловушка, невесело сидишь?
Что головушку повесил, зерна не клюёшь?
Пошто в кле́тушке златой песен не поёшь?
— А не надобно мне кле́тушки с золотым шестом,
А надобно мне ро́щинки с зелены́м листом…
Алексей попробовал привстать, но не смог — сильно болела спина.
Занавеска отдёрнулась, и к ложу подошла старуха. Она была совсем древней: кожа кирпичного цвета, вся изборождённая морщинами, крючковатый нос и кустистые брови. Но глаза, чёрные, горячие, казалось, светились, как у волка. В руках у неё был ковш с небольшой ручкой.
— Вернулся? — непонятно спросила она, ловким движением приподняла верхнюю часть его тела, заставив принять полулежачее положение, и поднесла к губам ковш. — Пей!
Алексей сделал несколько глотков. Варево было горьким и пахло противно. Он поморщился.
— Откуда? — Голос прозвучал слабо и вместе с тем сипло.
— Оттуда. Из небытия, — пояснила старуха. — И хорошо. Рано тебе туда ещё.
— Где я?
— У меня в избе. — Старуха поставила ковш и стала растирать ему плечи и руки. Ладони были сухие, тёплые и на удивление сильные.
— Кто вы?
— Люди Шаклунихой кличут. — Она ловко перевернула его лицом вниз, и руки заскользили по спине.
— Вы знахарка?
— Люди ворожеей почитают. — Алексею почудилась в её словах усмешка. — Травами лечу да заговорами.
— Как я сюда попал?
— Мужики привезли. Они тебя в лесу сыскали. Волки на вас напали, не помнишь?
— Помню… — Алексей старался не стонать от боли и поэтому говорил с трудом, сквозь крепко сжатые зубы.
— Коней задрали и спутника твоего. А тебе повезло — сани опрокинулись, тебя прикрыли, ты и спасся…
— Что со мной?
— Спину тебе зашибло, когда сани кувырнулись. Да ноги поморозило, покуда в снегу лежал.
Она помогла ему повернуться на спину и скрылась за занавеской. Через пару минут появилась вновь, держа в руках глиняную плошку с густой мазью тёплого медового цвета, и стала разматывать тряпицы, которыми были обмотаны ноги.
Едва не теряя сознание от боли, Алексей всё же приподнялся на локте, пытаясь увидеть, что с ногами, но старуха строго прицыкнула:
— Нечего там смотреть! Лежи покойно, не ёрзай!
Сняв повязки, она отёрла ступни влажной тряпицей, смоченной в каком-то отваре, и стала накладывать на них мазь. Алексей не чувствовал, что она делает.
— Там всё плохо? — Он глядел в потолок, испытывая странное отупение.
— Заживёт с Божией помощью, — отозвалась старуха, — коли сам постараешься.
— Как?
— Верить будешь. И молиться. Знаешь, что за день нынче? Рождество Христово. В такой день Господь наши молитвы сугубо слышит. Проси — и дано будет…
Она споро забинтовала ноги и скрылась за занавеской. Алексей закрыл глаза.
Спина болела нещадно. По ночам Алексей не мог спать, хотелось перевернуться с боку на бок, но острая боль шевелиться не позволяла. Он сжимал зубы, чтобы не стонать, и слушал, как за стеной под ветром скрипят стволы деревьев и тоненько воет вьюга. Иногда к свисту ветра примешивался далёкий заунывный звук, и его до костей продирал озноб — волки…
Но ещё больше, чем спина, Алексея тревожила пропажа письма. Едва он окончательно пришёл в себя, тут же потребовал подать свою одежду и с ужасом обнаружил, что письмо исчезло. Алексей раз десять прощупал пальцами борт камзола, и, не веря собственным рукам, попросил у старухи нож. Подпоров подклад, убедился, что бумаг действительно нет. На вопросы старуха равнодушно пожимала плечами — ей не было дела до его тревог. К ней в избу Алексея привезли в одной рубахе, завёрнутым в медвежью шубу, а одежду принесли позже, спустя несколько дней, отстиранную и отутюженную.
Это была катастрофа! Мало того что не попал в Ригу, не встретился с Шетарди, так ещё и потерял бумаги Лестока — документы огромной важности, которые надлежало хранить, как зеницу ока! И которые ни в коем случае не должны были попасть в чужие руки… Но как? Кто мог взять их и зачем? Явно не для того, чтобы передать адресату… Тогда для какой нужды? Ответ на этот вопрос не сулил ничего доброго…
Он провалил задание… И теперь, быть может, из-за него всё пойдёт не так, как должно было, Лесток не успеет подготовить переворот, Елизавету заточат в монастырь, и собственная его судьба окончательно улетит в тартарары… Он никогда не вернёт своего имени и будет вынужден прозябать и прятаться всю жизнь… А Лиза… Алексей старался о ней не думать, потому что, когда вспоминал, хотелось выть и биться головой о бревенчатую стену. Что он натворил! Как мог поддаться слабости и перешагнуть ту грань, что ещё позволяла отделить их судьбы друг от друга?! Где была его голова? Где была воля, которую он почитал железной, где была всегдашняя сдержанность?..
А ещё ноги… Он не чувствовал их. Старуха каждый день разматывала тряпицы, омывала ступни, шепча себе что-то под нос, мазала густой пахучей мазью, но упорно не позволяла Алексею взглянуть на них. Наконец, он взбунтовался, наотрез отказавшись есть и пить, покуда она не покажет ему его ноги.
Шаклуниха вздохнула, приподняла безвольное тело, подложив под спину тюфяк, и стала разматывать тряпки.
Лучше бы он не видел своих ног… Ступни по форме напоминали подушки, а кожа… кожа посерела, была вся покрыта волдырями и кровавыми язвами, местами её не оказалось вовсе, местами она слезала грязными мёртвыми ошмётками.
От этого зрелища Алексей надолго впал в прострацию, лежал, глядя в стену, не шевелясь и ни о чём не думая, чтобы не сойти с ума. Есть и пить он не мог… Некоторое время старуха его не трогала, но, когда голодовка перевалила за вторые сутки, устроила выволочку:
— Пошто Бога гневишь?! Заживают твои ноги. Видал бы ты, что там вперве было. Думала, антонов огонь[1] начнётся. Верно, крепко молится за тебя кто-то. Два раза смерть мимо прошла и не задела. Тебе бы тоже днями молиться да ангелу-хранителю благодарствие возносить, а ты в уныние впал, неблагодарный мальчишка!
Но Алексей не мог молиться. Он вообще ничего не мог… Кому он такой нужен, нищий, бездомный, безногий? Разве может он этаким камнем повиснуть на шее у Лизы и Филиппа — самых близких своих людей? Они не оставят, но ему-то каково? Может, жаль, что проклятые сани уберегли его от волков? Лучше было умереть, чем остаться жить беспомощным калекой…
Впрочем… впрочем, есть же выход! Перстень! Алексей поднёс к глазам ладонь — кольца на пальце не оказалось… Завозился, пытаясь ощупать своё ложе, он точно помнил, что перстень был на руке несколько дней назад.
— Не егози! — сурово прикрикнула старуха. — Наперст твой я прибрала. От греха. То око дьяволово, не надо, чтобы оно тебе нынче в душу смотрело.
У Алексея не осталось сил даже возмутиться. Он уткнулся лицом в пахнувшую зверем шкуру и беззвучно заплакал.
[1] гангрена
Боли в спине прошли примерно через месяц, а вот ноги заживали медленно. Алексей больше не смотрел на них — берег душевные силы. Зато теперь он их чувствовал, да так, что лучше бы уж не чувствовал и дальше — началась мучительная, изматывающая боль, не отпускавшая ни на минуту. Старуха сказала, что это добрый признак.
Душа тоже не спешила выздоравливать, но на удивление боль помогала — не давала погружаться ещё глубже в пучину отчаяния. Или просто погружаться дальше уж было некуда?
Но едва он смог садиться, старуха пристроила к делу: то заставляла перетирать какие-то порошки, то вымешивать густую, похожую на дёготь, мазь, то полировать тряпицей странные металлические инструменты. Удивительно, но занятия эти действовали на Алексея благотворно.
Однажды, когда он уже мог сидеть, в избушку зашёл незнакомец. В лохматой медвежьей шубе, едва не саженного роста он и впрямь напоминал косолапого. Увидев Алексея, старательно растиравшего в ступке какие-то сухие травы, радостно улыбнулся, сверкнув ровными белыми зубами:
— Здорово, крестник! Рад видеть тебя в здравой памяти!
Алексей смотрел с удивлением. Незнакомец присел на сундук, сразу заняв собой всё имевшееся пространство, и осторожно, точно Алексей был стеклянный, похлопал его по плечу. От улыбки возле глаз собрались морщинки.
— Ты-то меня не видал, конечно. Сомлевший был… Это я тебя в лесу сыскал. Давай знакомиться. Алексей Розум. — Он протянул руку, Алексей пожал её.
— Алексей Ладыженский. Спасибо вам.
Розум дёрнул широким плечом:
— Давай на ты. Я мужик простой, не люблю политесов. Заходил пару раз, да ты всё не в себе был. Рад, что поправляешься. Что ж вас в этакую непогодь понесло?
— Торопился я очень. — Алексей вздохнул, вспомнив погибшего ямщика. — Да и метель началась как-то враз.
— Куда ехал-то?
— В Гатчино.
— Эк вас занесло! Гатчино вовсе в другой стороне.
Алексей встрепенулся.
— Послушай, раз это ты меня нашёл… Бумаги при мне важные были. Не видал?
Розум пожал плечами.
— Не знаю. Не до того было. Мы когда тебя сыскали, ты уж богу душу отдавать наладился. Я тебя в охапку, да в баню — отогревать. Не помню бумаг. Что за бумаги-то?
Алексей замялся.
— Важные бумаги. Депеша срочная…
Розум взглянул внимательно, широкая улыбка сошла с лица.
— А скажи-ка, хлопец, отчего это, когда в бане тебя па́рили, волосы твои из чёрных сивыми сделались да усы отвалились? Да шрам на щеке отмылся? Что за превращения этакие волшебные с тобой приключились?
Алексей опустил глаза. Помолчал. Собеседник не торопил, но тёмные глаза смотрели внимательно. И Алексей решился. В конце концов, что ему терять-то? Всё, что мог, уж потерял…
— В розыске я, — тихо пояснил он, — Тайная меня ищет…
И коротко поведал все свои злоключения, начиная от дуэли с бароном Роппом и заканчивая нападением волков по пути в Гатчино.
Алексей Григорьевич долго молчал, обдумывая услышанное, потом вздохнул:
— Ох, парень, экую ты кашу заварил… А с французом связался зря. Лесток — дрянь-человечишко.
— Ты что, знаешь его?
— А то как же! — Розум усмехнулся. — Лизаньке моей всё голову мутит.
Алексей вскинул удивлённый взгляд. И тот покивал, отвечая на невысказанный вопрос:
— Ну да… Это вам она — Её Высочество Елизавета Петровна, дочь царская. А мне — Лизанька, кохана моя. Любушка…
В голосе его прозвучала нежность, а по губам скользнула ласковая улыбка.
Алексей потрясённо молчал.
— Маркиз тот, Шетардий, давно уж в Петербурге, ещё в декабре пожаловал. Въезжал, будто кесарь римский: кареты, мебеля, шелка-бархаты… Винища цельный обоз… Так что опоздал ты с бумагами своими. — Он взглянул на понурившегося Алексея, похлопал по плечу. — Да не грусти, пустое это… Скажи лучше, я когда к тебе заходил, покуда ты в беспамятстве лежал, бредил ты… Всё Лизу поминал. Невеста?
— Невеста.
— Надо же, как сложилось-то, — Розум улыбнулся, сверкнув ровными зубами, возле глаз вновь проступили морщинки, — ты Алексей, и я Алексей. У тебя невеста Лиза, и у меня Лиза. Не невеста, правда, — грустно добавил он. — Разве дозволят ей за меня замуж пойти. А для меня всё едино…
— Помоги мне! — Алексей подался вперёд. — Выясни про письмо. Найти его нужно беспременно. И с Елизаветой Петровной поговори. Надо, чтобы она с маркизом встретилась.
— Про письмо поспрошаю, — ответил Алексей Григорьевич вставая. — А в остальном я тебе не пособник.
— Почему? Ты не хочешь, чтобы она стала императрицей?
— Не хочу.
— Но почему?!
— Коли ваш прожект не сладится, её в монастырь упекут, если не хуже. А коли сладится — тоже счастья мало… Нелегок он, царский-то венец…
Розум вздохнул.
— Эх, кабы волюшка моя — уехать бы в Москву. В Покровское. Тихо, покойно, зимой на санях кататься, летом хороводы с девками водить. И пропади он пропадом, Петербург этот…
— Говорю же тебе: постричь её собираются, как только принцесса Анна наследника родит.
Собеседник помрачнел.
— Доля горькая… На кой она им сдалась, что в покое никак не оставят?.. Не нужно Лизаньке моей короны, не хочет она царствовать. Может, не тронут? — с надеждой добавил он. — Ну кому она опасна? Смех один. Голубица…
Новый знакомец ушёл. Но с того дня стал частенько заглядывать к Алексею. На зиму Елизавета Петровна переехала на мызу Сарское, доставшуюся ей от матери. Ко двору её не звали — словно забыли, и она проводила дни, нарядившись в русский сарафан с кокошником, на Святки гадала, каталась на санях да пасьянсы раскладывала. Весь её двор, разумеется, был при ней.
Удивительно, но простой днепровский казак вызывал у Алексея симпатию. Разумовский, или Розум, как он именовал сам себя по старинке, был добрым и, несмотря на простоту, цельным и глубоким человеком. Всей душой любил свою цесаревну и не задумываясь готов был отдать за неё жизнь.
Однако сколько ни уговаривал его Алексей поддержать устремления Лестока, как ни убеждал поговорить с Елизаветой Петровной, заканчивались такие разговоры одинаково. Розум хмурился и, ответив: «В том я тебе не сподручник», уходил.
Письмо к Шетарди так и не нашлось, и это очень тревожило Алексея. Если бумаги попали не в те руки, они могли натворить немало бед.