В начале января продолжали готовиться к смотру, праздное время выдавалось нечасто, и в каждую свободную минутку Алексей мчался к Лизе и сыну.
К нему в казарму часто заходил Владимир, иногда даже сопровождал на плац, и как-то, возвращаясь оттуда, они повстречали Разумовского. Владимир и Алексей Григорьевич понравились друг другу с первого взгляда, и очень скоро граф получил приглашение запросто бывать у нового приятеля.
Однажды вечером, когда Алексей ночевал в казарме, поскольку рано утром должен был заступать в караул, зашёл Грюнштейн.
— Айда погуляем, — предложил он.
— Я спать собирался, — засопротивлялся Алексей.
— Ничего, это недолго, — успокоил Пётр, — поговорить надобно. А спится после прогулки даже слаще.
Алексей нехотя накинул тёплый кафтан и вышел во двор.
— Ну, что ты хотел сказать? — буркнул он хмуро.
— Мне необходимо свести знакомство с кем-то из людей цесаревны Елизаветы Петровны, — заявил Грюнштейн без обиняков.
— Я же говорил, что не могу тебе помочь. — Алексей сердито нахмурился. Резкий сырой ветер тут же пробрался под кафтан, заставляя ёжиться от холода.
— Можешь, — не согласился сержант. — Ты близко знаком с Разумовским, я бы даже сказал, дружен. А ещё знаешься с французом, лейб-медиком цесаревны.
— Ты ошибаешься, — твёрдо ответил Алексей и повернул в сторону казармы.
— Гвардия недовольна Анной и Антоном, — заговорил Пётр быстрым полушёпотом. — В офицерской избе уж прямо болтают, что спасти Россию может только Елизавета Петровна. Коли не поспешить, нас скоро возьмёт за горло новый временщик, против коего Бирон покажется сущим шалуном.
Алексей взглянул вопросительно.
— Ты слыхал, что курфюрст Саксонский прислал нового посла?
Алексей безразлично пожал плечами.
— Я не силён в дипломатии и придворных слухах.
— А зря, — усмехнулся Грюнштейн. — Для заговорщика ты на удивление мало интересуешься политикой.
И, не дав изумлённому Алексею сказать ни слова, продолжил:
— Так вот. Саксонским посланником назначен граф Линар. Тот самый, что был выдворен из Санкт-Петербурга пять лет назад за амурную связь с принцессой Анной.
— К чему эти сплетни? — Алексей потёр замёрзшие руки. — И с чего ты взял…
— Сплетни к тому, — перебил Грюнштейн, — что Великая Княгиня приняла саксонца на следующий день по приезде.
— И что с того? — не понял Алексей.
— Анна Леопольдовна ленива и неумна, — пояснил выкрест. — Она неделями не подписывает важные бумаги, поскольку ей лень принимать министров. Ей даже причесаться лень. Целыми днями слоняется в своих комнатах в ночной рубахе, неприбранная, или в постели валяется вместе с баронессой фон Менгден и читает романы. Шведский посол ждал представления правительнице три недели. Прусский — две. Шетарди — больше месяца. А саксонца она приняла на следующий день. Притом была в роскошном платье и вся переливалась от бриллиантов, как алмазная табакерка, хотя обычно одевается скромно, если не сказать — небрежно. О чём сие говорит?
Алексей пожал плечами.
— Великая Княгиня не забыла своего юношеского пристрастия. С принцем они живут как кошка с собакой, а Линар — мужчина видный, красивый и ещё молодой. Притом весьма честолюбивый и умный. Не чета курляндцу. И уж он своего не упустит, поверь. Пройдёт пара лет, и Россия будет у ног саксонца.
— И причём тут я? — раздражаясь, спросил Алексей.
Пётр тяжело вздохнул.
— Ну коли не хочешь помочь мне по доброй воле, придётся прибегнуть к мерзостному шантажу, но говорят, что в любви и на войне годны любые средства. — Он остановился и взглянул на Алексея в упор. — Ты не Павел Егупов.
— Что за глупость! — Сердце у Алексея ухнуло вниз, а голос прозвучал на редкость фальшиво.
— Я доглядывал за тобой, — безмятежно продолжал Пётр. — Ты постоянно бываешь на Большой Немецкой улице, в доме князя Порецкого. Тебя встречает прелестная молодая женщина, часто с малюткой на руках. Кто она? Жена?
— Должно быть, это была княгиня Порецкая, — пересохшими губами прошелестел Алексей. — Жена моего друга.
— Ай, как нехорошо страстно обнимать и целовать чужую жену! — усмехнулся Грюнштейн. — Особенно пикантно, что происходит сие на глазах самого «мужа». Ладно, сударь, не отпирайтесь… Я знаю, что это ваша жена и что у вас родился сын.
Выкрест неожиданно взял официальный тон:
— Я видел послужной список и знаю, что у Павла Егупова нет ни супруги, ни близких родственников. Не так давно на улице вас окликнул подпрапорщик Семёновского полка и назвал Алексеем Ладыженским.
— Он обознался!
— Нет. С первого дня вашего появления в полку я всё маялся, пытаясь вспомнить, отчего лицо ваше кажется мне таким знакомым, а после той встречи глаза-то и открылись… Как-то позапрошлой зимой мы с приятелями возвращались из кабака и налетели на этих щенков, Миниховых кадетов, что почитают себя белой костью и вечно дерзят гвардейцам. Затеялась драка… Нешто не помните, сударь? А я вас хорошо запомнил… У меня изрядная память на лица, кого раз увидал, уж не забуду…
Я стал выяснять и разузнал, что действительно, некий кадет Алексей Ладыженский был обвинён в заговоре против Её Величества Анны Иоанновны и не то арестован, не то скрылся больше года назад… Что вы сделали с Егуповым? Убили? Как его документы очутились у вас? Впрочем, мне сие совершенно нелюбопытно. Однако, полагаю, весьма заинтересует ведомство графа Ушакова… Так что, сударь? Сведёте меня с Разумовским и Лестоком или доносить на вас в Тайную канцелярию? Себя не жалко — жену пожалейте, её ведь тоже на дыбу подымут…
Алексей сжал кулаки.
— Зачем вам всё это? — Голос охрип от ненависти.
— За тем же, что и вам. Я хочу возвести на престол Елизавету.
— Меня обвинили подложно, потому что я перешёл дорогу приятелю Густава Бирона. Я вынужден был скрываться, и участие в заговоре — это безысходность. А вам-то сие к чему?
— Я еврей, — спокойно объяснил Грюнштейн, — выкрест. Знаешь, как про таких в народе говорят? «Жид крещёный равно, что вор прощённый — верить нельзя». Чего я добиться могу? Ну прослужу ещё двадцать или тридцать лет, ежели не убьют. Может, до унтера дослужусь. Большее мне не светит. А Елизавета тех, кто её на престол посадит, щедро одарит. Сам-то, небось, тоже о том мечтаешь?
— Мне ничего не нужно, — сквозь зубы процедил Алексей, — лишь бы вернули моё честное имя!
— Ну и дурак, — беззлобно усмехнулся Пётр. — У тебя сын растёт. О нём думай, а не в благородство играй. Так что? Сведёшь с Разумовским?
Алексей тяжело вздохнул и опустил голову.
— Я помочь вам хочу, — сказал Грюнштейн серьёзно. — Заговорщики из вас аховые. Сколько вы на одном месте топчетесь, записочки друг другу носите? Полгода? Год? Не так поступать надобно! К чему вам с иноземцами вязаться? Не на послов Елизавете ставить надобно, а на гвардию! Гвардейцы матушку ейную на престол на руках внесли, стало быть, и её посадить смогут!
В первый же свободный день Алексей встретился с Розумом и рассказал про Грюнштейна.
— Что скажешь, Алексей Григорьевич? — виновато понурился он. — Знаю, не хочешь ты, чтоб Елизавета Петровна в комплот ввязалась. Коли не велишь сержанта приводить, я и не приведу, заберу жену, сына и в бега ударюсь.
Розум обнял его за плечи:
— Хороший ты хлопец, Алёша, — сказал ласково, — мог бы просто привести его, ничего не говоря, я ж тебя сколько раз в гости звал, да и Лиза тоже. Давай, приводи своего выкреста, а я попригляжусь к нему.
В тот же вечер Алексей отвёл Грюнштейна в Смольный дворец.
Теперь в нём словно жили два человека: днём был один — сосредоточенный, собранный, деловитый, быстро и чётко выполнявший задания Прохора и всё свободное время отдававший главной своей цели — шаг за шагом всё ближе подбираться к человеку, от которого теперь зависели и его карьера, и его счастье. Днём он был механизм без чувств и переживаний.
Ночи Матвей проводил с Лизой. Когда дом окутывала тьма, он врывался в её спальню, словно порыв буйного февральского ветра. Каждую ночь занимался с ней любовью, покрывал поцелуями её тело, упивался им, словно мелкими глотками дегустировал дорогое вино. Он был нежен и пылок, он был неутомим, он доводил её до исступления, ловя губами сладостные стоны. Он сводил её с ума, сходил сам и на пике наслаждения беззвучно шептал её имя…
Тяжело дыша, Матвей откинулся на подушку. Кровь била в виски мощными частыми толчками. Маргарета повернулась на бок, и он, почувствовав взгляд, с усилием обратил к ней покрытое испариной лицо. Шум в ушах нарастал, словно табун диких лошадей приближался.
— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — В предутреннем сумраке глаза Маргареты светились, как у кошки.
— Рассказать? О чём? — Язык едва ворочался.
— О том, что с тобой происходит в последние два месяца. Ты стал истовым приверженцем культа богини Венус? Три жертвоприношения за ночь, не многовато ли?
— Тебе не нравится? — Матвей из последних сил приподнялся на локте и слабо куснул покрытое россыпью веснушек плечо.
— О, мало какой женщине не понравится каждую ночь чувствовать себя Психеей в объятиях Амура[1]. — Она потянулась сладко, словно сытая кошка, только что не мурлыкнула. — Однако мало кому придётся по нраву в горячке любовного исступления слышать чужое имя.
Матвей опустил глаза.
— Прости…
— Прощать мне тебя не за что. Ты мне не муж, не жених и в верности не клялся. — Голос был ровным, спокойным, и Матвей решился взглянуть ей в лицо. Лицо тоже было спокойным. — Так чью душу ты пытаешься найти в моём теле? Коли не хочешь, можешь не отвечать…
— Это моя троюродная сестра. — Матвею всё же неловко было смотреть на неё, и он прикрыл глаза. — Я был влюблён в неё несколько лет назад, думал, всё давно поросло быльём, а нынче встретил случайно и пропал…
— Та строгая молодая дама, сестра княгини Порецкой?
— Да, они близнецы.
— Близнецы? — поразилась Маргарета. — А кажется, будто княгиня лет на десять моложе…
— Она дура. — Матвей скривился. — Безмозглая кукла. Лиза другая…
— Княгиня показалась мне очень милой женщиной. Не чванливой, не гордой…
— Да и чёрт с ней! — Матвей досадливо поморщился, не открывая глаз. — Мне нет до неё дела! Главное не это… Лиза — жена Ладыженского.
— Того самого? — Матвей услышал в голосе Маргареты изумление.
— Да.
— И… что ты намерен делать?
— Как что? Разоблачить заговор, отправить Ладыженского на каторгу, а лучше бы на эшафот и жениться на Лизе.
Маргарета надолго замолчала, и Матвей быстро взглянул на неё. По счастью, ни обиды, ни слёз на лице не увидел и невольно перевёл дух. Вряд ли разговор ей приятен, но для Маргареты он, Матвей — лишь пикантное приключение. По счастью… Ему бы не хотелось причинить ей боль.
— И ты полагаешь, что она ответит на твои чувства после того, как ты погубишь её мужа?
— Она не узнает. Она ведь даже не вспомнила меня. Откуда же ей понять, что это моих рук дело?
— А не боишься, что её тоже посадят в крепость, как жену преступника?
— Если я смогу разузнать об участии Ладыженского в заговоре, я не стану рассказывать, что он не Егупов, а тот, как известно, не женат. Я выжду около года и попрошу её руки. Брак с каторжанином расторгнут без осложнений.
— И ты уверен, что она примет твоё предложение?
— Надеюсь. Вряд ли она сразу меня полюбит, но я постараюсь заслужить её чувства. И потом, ей будет не до перебора — одна с ребёнком, который в глазах общества окажется байстрюком, полагаю, она станет сговорчивой.
[1] В древнегреческой мифологии бог любви, Эрот (по-римски Амур) влюбился в дочь одного из Элладских царей — Психею, прекраснейшую из земных женщин. Влюблённые преодолели множество препятствий и были, в конце концов, вознаграждены — Зевс, верховный бог Олимпа, позволил Амуру жениться на возлюбленной и даже ввёл её в сонм небожителей.
В начале марта столица была поражена странным событием. На улицах и площадях под барабанный бой зачитывали указ правительницы: «Всемилостивейше указали мы нашего первого министра и генерал-фельдмаршала, графа фон Миниха, что он сам нас просит за старостию и что в болезнях находится, и за долговременные нам, и предкам нашим, и государству нашему верные и знатные службы, его от военных и статских дел уволить, и нашему генералиссимусу учинить о том по сему нашему указу. Именем Его Императорского Величества, Анна».
Алексей, возвращавшийся после караула, в изумлении прослушал указ трижды, пока добрался до дома Порецких.
— Ты слышал указ? — взволнованно спросил его Филипп после приветствия.
— Слышал. — Алексей стряхнул с плеч липкий мокрый снег.
— Миних отправлен в отставку?
— Видимо, да.
— И об этом народу кричат с площадей при барабанном бое?! Как о казни государственного преступника?! Ты разумеешь, что происходит?
Алексей пожал плечами.
— Очевидно, Остерман смог переиграть своего соперника
Особой симпатии к бывшему фельдмаршалу Алексей не испытывал, однако декларация указа и на него произвела неприятное впечатление.
— Но к чему глашатаи и барабан? Это же мелочно и гадко! — Филипп скривился от отвращения. — Как Великая Княгиня и принц могли так поступить с человеком, который фактически посадил их на престол?
Алексей только вздохнул. Когда на следующий день он возвратился в казарму, там тоже живо обсуждали этот вопрос. Гвардейцы, как и большинство горожан, были неприятно поражены позорным чтением указа.
— Вот она, благодарность царская, — протянул Никита Зубов.
Как обычно, больше других знал Грюнштейн. С его слов правительница и министр разошлись во внешнеполитических вопросах: фельдмаршал настаивал на дружбе с Пруссией, а Анне Леопольдовне более импонировал союз с Австрией. И Миних попросил отставку, видно, втайне надеясь, что Анна её не примет, но просчитался…
После того как Алексей привёл Грюнштейна в Смольный дворец, Пётр стал бывать там регулярно, и Алексей, тоже изредка посещавший Розума, чуть не всякий раз встречал там Петра. Розуму сержант не понравился, зато с Лестоком и Шварцем тот быстро нашёл общий язык.
С Алексеем Пётр держался по-приятельски, как ни в чём не бывало, точно и не было между ними никакого неприятного разговора тогда, зимой.
— Сколько всего Христофор Антоныч для России сделал, а с ним этак… — продолжал Никита. — Сам Пётр Алексеевич его ценил и уважал… Уходит гвардия Петрова… Эх, какой государь был! Пятнадцать лет прошло, и ничего от него не осталось…
— Как же не осталось? — сказал Пётр негромко. — Дочь осталась, искра Петрова. В ней будущее России, а не в корыстных немцах.
— Да, из всех немцев Христофор Антоныч самый дельный и был, а его в отставку с барабанным боем…
— Дельный? — вскинулся Иван Глумов, хмурый седоусый солдат, обычно молчаливый и сдержанный. — А ты под ним воевал? Под дельным этим? Нет? А мне довелось… Живодёр! Сколько нашего брата в степях бахчисарайских положил… Добро бы в бою, а то всё больше маршами на солнцепёке, снедью червивой да водой гнилой. Мы для него не люди — скоты!
Казарма взорвалась, точно пороховой погреб в Очакове, гвалт поднялся нешуточный, и Алексей вышел на улицу.
Матвею помогла случайность. Проводив своего «подопечного» в караул в Зимнем дворце, он решил прогуляться возле Смольного двора. Чутьё подсказывало, что Ладыженский-Егупов и его приятель из полка — темноглазый, курчавый, горбоносый, которого сослуживцы звали Петром, во дворец Елизаветы зачастили неспроста. Не за ради карт и хмельного разгула, притягивало их что-то ещё.
Гладкую быстроглазую девку, что служила во дворце цесаревны в горничных, Матвей увидал издали. Та тащила, должно быть, с базара, огромную корзинищу со снедью. Под тяжестью ноши, как видно, немалой, она вся изогнулась навроде коромысла и едва не по земле волокла свою поклажу.
И едва Матвей подумал, что было бы неплохо свести со служанкой знакомство, ручка огромной корзины со зловещим хрустом отломилась, и короб с продуктами грохнулся оземь, взметнув вверх изрядное облако пыли. Внутри жалобно звякнуло, и под ним тут же образовалась лужа. Несколько свёртков плюхнулось на мостовую, запахло дешёвым кислым вином. Между тем дворец даже ещё в виду не показался.
Девка всплеснула руками и выразилась столь же энергично, как говаривали в сходных случаях Матвеевы сослуживцы.
— Помочь тебе, красавица? — Матвей легко подхватил корзину, водрузил на плечо. — Далеко нести-то?
— Недалёко. Вот спасибо тебе, светик!
Под благодарные причитания Матвей доволок ношу, весьма увесистую, до заднего крыльца знакомого дома, втащил внутрь и тёмным коридором — на поварню.
— И как ты её пёрла? — совершенно искренне выдохнул Матвей, плюхнув короб на огромный дощатый стол. — Этак и пупок развязать недолго…
— Мне бы такого богатыря в помощники, так нету. — Девка кокетливо стрельнула в него глазами и протянула крынку. — На-тко, хлебни! У Федоры нашей квас лучше шампанского!
— А то ты шампанское пивала, — усмехнулся Матвей, поднося крынку к губам.
— А и пивала! — Горничная гордо вздёрнула покрытый конопушинами нос. — Государыня цесаревна угощали!
Матвей усомнился в правдивости этого заявления, но виду не показал, с наслаждением сделал несколько больших глотков — квас был отменный, — и опустился на лавку.
— Как тебя зовут-то, красавица?
Девка потупилась конфузливо, но убедительно изобразить смущение ей не удалось.
— Лукерья.
— А меня Матвей.
— Как мне тебя отблагодарить?
— А поцелуй меня, красавица, и будем квиты! — Матвей, изумляясь собственной развязности, обхватил её за талию, притянул и усадил к себе на колени.
— Экий любезник! — хихикнула та и подставила, сложенные сердечком губки.
Чутьё подсказало, что деликатности в духе Маргареты в чести здесь не будут, скорее оценится штурм в манере незабвенной Василисы.
— Ну баловщик! — слабым голосом охнула Лукерья, когда минут через пять он отпустил её. Торопливо привела в порядок свой наряд и погрозила пальцем.
— Может, тебе, красавица, помочь когда на базар-то сходить? — Матвей не спеша поднялся, мягко потянулся, повёл широкими плечами.
Засмотрелась.
— Ну коли ты такой заботный, приходи завтра…
Таскать корзины и ведра за любезницей пришлось недолго. Не прошло и недели, как Матвей получил негласное приглашение задержаться в каморке Лукерьи до утра. В грязь лицом он не ударил и явил такую удаль молодецкую, что стал вхож в ту камору, а следовательно, и во дворец в любое время дня и ночи.
Отчего-то Лукерья, и статью, и нравом напоминавшая Василису, отвращения у него не вызывала. Была она смешливая, хитрая и лакомая до амурных утех.
И вскоре Матвей сделался среди цесаревниной дворни своим человеком. Тем более что никогда не чинился и не отказывал в помощи — хоть воды натаскать, хоть дров нарубить, хоть дымоход забившийся прочистить. Соваться на господскую половину в первое время он опасался, но вскоре понял: когда у Елизаветы гости, творится там такое суебродие, что на постороннего никто и внимания не обратит.
Раз под утро, выйдя по нужде во двор — ночь была безлунная, тёмная, накрапывал дождь, — Матвей, спустившись с крыльца, услышал приглушённые голоса. Стараясь не шуметь, он прокрался вдоль стены и увидел неподалёку две тёмные фигуры.
— Отнесёте Шетарди, — послышался голос, говоривший по-русски с акцентом.
— Я должен получить ответ? — отозвался второй силуэт, и сердце затрепетало от волнения и радости: Матвей узнал голос Егупова-Ладыженского.
— Если маркиз соизволит его дать, — фыркнул первый. — Я не понимаю, что за интриги плетёт его сиятельство. Сперва он обещал содействие и деньги, а теперь делает вид, что не понимает моих намёков. Ваш гвардейский приятель утверждает, что ему удаётся вызвать сочувствие во многих сердцах, однако, чтобы сочувствие преобразилось в приверженность, надобно серебро.
— А вы уверены, что маркиз действительно располагает теми средствами, что вам обещал? Он ведёт столь расточительную жизнь, что, по-моему, не имеет ничего кроме долгов…
Тени скрылись за углом дома, но Матвей не решился следовать за ними, опасаясь оказаться замеченным на открытом пространстве двора.
Значит, предчувствие не обмануло, Ладыженский и впрямь ввязался в какую-то опасную игру, иначе чего ради ему носить какие-то письма французскому послу. Интересно! Куда как интересно…
Матвей скомкал листок и швырнул в угол. Этот несчастный протокол он перебелял уже в третий раз. Сперва посадил посреди листа здоровенную кляксу, затем перепутал порядок вопросов, а теперь вот букву в титуле Его Императорского Величества пропустил. Значит, сызнова всё переписывать… Хорошо, если Кононов не спросит за нецелевой расход бумаги…
Кабы оплошность приключилась где-то в тексте документа, можно было бы подчистить ножом, да подправить аккуратненько, никто бы и не заметил, а в титуле — нет уж, увольте, себе дороже. За этакие подчистки вполне можно с кнутом познакомиться да отправиться берёзки вдоль сибирского тракта считать. Благо и ходить далеко не придётся — кнуты, с десяток, не меньше, как раз в каморе за стеной висят…
А всё голова проклятая — второй день висок ныл, нацеливался заболеть, да словно ленился расходиться по-настоящему. Череп же, казалось, внутри паклей забит, мысли вязли в ней, едва шевелились. Даже запах конопли чудился.
— Матюха! — В кабинет вошёл Прохор и двинулся к столу Матвея. — Давай заканчивай. Игнатий перепишет. А ты дуй к себе на квартиру, собери вещи в дорогу: его высокопревосходительство приказали тебе в Москву отправляться, в архив. Вот подорожная, держи.
От изумления даже ломота в виске отступила.
— В Москву? Мне? Но почему мне-то? Ведь Игнатий должен ехать?
— Верно, Кононов постарался, — скривился Прохор.
Ну да… Матвею в очередной раз дают понять, что из всех служащих он самый никчёмный, от коего всё одно толку в деле никакого, так пусть в архиве копается — как говорится, с шелудивой собаки хоть шерсти пук. Вот же некстати… Именно теперь, когда ему так ловко удалось проникнуть во дворец цесаревны…
После подслушанного вчера разговора он почти уверился, что в доме Елизаветы что-то затевается. И девка эта, Лукерья, так удачно ему подвернулась. Только-только он с нею закрутил — и на тебе: езжай в Москву неизвестно насколько. Если он ходить к ней перестанет, решит ведь, что нужду свою кобелиную с нею справил, да и дёру. Потом уж сызнова не подкатишься… Ну почему, как только появляется в его деле просвет, словно кто невидимый по рукам бьёт… А может, доложить Ушакову про Егупова прямо сейчас? Рановато, конечно, но…
Матвей поднялся.
— Андрей Иванович здесь?
Прохор помотал головой.
— Уехал. Тебе он на кой? От командировки отбояриться хочешь? Не советую. Его превосходительство своевольства страсть как не любит… В архив всё одно отправит, да только ещё и зуб на тебя отрастит.
Матвей вздохнул.
Нет, про Егупова не время. Прохор прав — в командировку, скорее всего, ехать всяко придётся, а без Матвея его лавры другие расхватают, более шустрые и зубастые… Ладно, авось за пару месяцев ничего важного не случится.
Штора вздрагивала, трепетала на сквозняке, словно крылья огромной бабочки. Тёмно-синий ночной сумрак пах весной, с Невы доносился глухой стук — это ударялись друг о друга плывущие с Ладоги льдины. Ночь дышала свежим весенним ветром, ещё студёным, но сулившим близкое тепло.
Рука под периной скользила по крутым изгибам Лизиного тела — бедро, талия, плечо… Недоступность взгляду будоражила воображение. Отчего-то Лиза стеснялась показываться ему без одежды, не позволяла любоваться своим телом. Та, другая, обожала демонстрировать собственные прелести…
Алексей тряхнул головой. Вспомнилась, ведьма… Не к ночи будь помянута… С чего бы это?..
Он привстал, сдёрнул перину, откинул со спины густую копну русых волос и поцеловал шею под самыми завитками на затылке. Лиза тут же повернулась и обняла его.
— Я не хочу уезжать… — прошептала жалобно.
Алексей притянул её к себе, поцеловал в губы. Он и сам с тоской думал о расставании. Неужели когда-нибудь настанет время, когда можно будет просто жить рядом с Лизой и Сашей. Вместе засыпать и просыпаться, вести неспешные беседы, сидеть сообща за столом…
— И я не хочу… Но ты же знаешь, Саше вредно в гнилом петербургском воздухе… Пётр Матвеич считает, что у него слабая грудь…
Лиза вздохнула. Провела ладонью по его плечу, и кожа под пальцами тут же покрылась мурашками. Он поймал её руку, прижал к губам.
— Не грусти. Там тебе некогда будет скучать, лето пролетит мгновенно… Помнишь, как в детстве? Ждёшь его, ждёшь, только дождёшься — а оно раз и кончилось… Ты ждала в детстве лето?
— Ждала… — Она подозрительно шмыгнула. — Пять месяцев… Целых пять месяцев без тебя…
— Ну не грусти! Не навек же мы расстаёмся… Я буду писать тебе, а может, и вырваться как-нибудь удастся… — Он разложил по подушке и вокруг разметавшиеся в беспорядке волосы. Словно лучики солнца на детском рисунке.
«Солнышко моё… — с внезапной нежностью подумал Алексей. — Свет моих очей…»
После смотра, что по весне дал всем гвардейским полкам генералиссимус, с экзерцициями стало посвободнее. Как-то вечером, после того как Алексей сменился с караула и собирался возвращаться в казарму, его догнал Пётр.
— Ты будешь нынче в Смольном? — спросил он тихо.
— Не собирался.
— Пойдём, прогуляемся через сад, — предложил сержант, увлекая его в сторону дворцового парка.
Алексей возражать не стал — ему нравилось бывать в парках и садах. Кругом резвилась весна: пели птицы, трава зеленела так радостно и победительно, и молодые новорождённые листочки так глянцево блестели на солнце, что от одного только вида этого буйства мироздания поднималось настроение.
Погруженный в свои мысли, он не сразу заметил, что Грюнштейн ведёт его не к выходу, а вглубь сада, в заросшую полудикую и неухоженную часть, больше напоминавшую лес.
— Куда мы идём? — удивился он.
— Сейчас увидишь, — загадочно проговорил спутник и замолчал.
Они вышли к дальней стене, заросшей диким виноградом. Тут Пётр вдруг сжал ему локоть и шепнул в самое ухо:
— Взгляни-ка… — глазами он указал на небольшую калитку в стене, мимо которой они шли.
Возле прохода с фузеей[1] в руках стоял на часах солдат. Алексей не поверил глазам. Во-первых, караулов в саду никогда не было, только у дворцовой решётки, а во-вторых, солдат оказался одет в незнакомую Алексею форму.
— Что это? — Он удивлённо глянул на спутника, когда они отошли на достаточное расстояние. — Откуда здесь часовой?
— О! — усмехнулся Пётр. — Часовой, это что! Откуда там калитка? Вот что я хотел бы знать…
— Калитка? — не понял Алексей.
— Ну да. Год назад в том месте не было никакой калитки, а была лишь глухая каменная стена.
Алексей взглянул с недоумением.
— А ещё мне ужасно интересно, что скрывается по ту сторону забора, — задумчиво протянул Пётр.
— Откуда ты вообще про всё это узнал?
— Как-то неделю или две назад Елизавета обмолвилась, что гуляла по саду и приметила в дальнем углу часового. Сей охранник не дозволил Её Высочеству пройти через калитку, возле которой стоял. Я весьма заинтересовался, поскольку доподлинно знал, что никаких караулов тут отродясь не бывало. Оказалось, что теперь есть. И подчиняется сей часовой единственно самой Великой Княгине!
Пётр замолчал, выразительно взглянув на Алексея.
— Я стал любопытствовать дале и узнал, что, оказывается, лейб-медик Её Высочества герцогини Анны, радеющий о состоянии её здоровья, прописал Её Высочеству длительный моцион. И теперь Её Высочество по вечерам прогуливаются здесь вместе с любимой фрейлиной, баронессой фон Менгден. Порой по нескольку часов прогуливаются… Когда о том прознал начальник дворцовой охраны и хотел выставить здесь караулы, Анна Леопольдовна воспретила это делать, объяснив, что не желает, чтобы её покой нарушали сторонние люди. Больше того, — Пётр понизил голос, — прежде сад по ночам стерегли сторожевые собаки, так Её Высочество велела не спускать их, а держать на привязи возле входа.
Алексей молчал, не понимая, куда клонит сержант.
— Я проявил ещё большую пытливость, долго выяснял и с превеликим трудом узнал, что за стеной, мимо коей мы теперь прошли, запущенный сад и дом, где много лет никто не живал. А буквально месяц тому назад в доме сём завёлся жилец, который, похоже, не обитает там постоянно, а лишь появляется время от времени.
— Ну, и что всё это значит? — Алексей тоже невольно понизил голос.
— Это значит, что в России уже воцарился новый Бирон. И имя ему — граф Карл Мориц Линар.
[1] Фузея — дульнозарядное гладкоствольное ружьё с кремниевым замком, стоявшее на вооружении Российской армии в XVIII веке.
— Господин Егупов! Вы не к нам ли? — Карета, поравнявшись с Алексеем, остановилась, из окна выглянуло улыбающееся круглое лицо Мавры Шепелевой.
— Добрый день, Мавра Егоровна. — Он снял шляпу. — Алексей Григорьевич приглашал на ломбер.
— Так садитесь скорее! — Дверца распахнулась навстречу. — Чего зря подмётки дырявить?
Алексей запрыгнул в экипаж, кучер щёлкнул кнутом.
— Гляжу, приохотились вы к картам? — проговорила Мавра, когда Алексей уселся напротив.
— Немного.
— Отчего же только немного? Неужто кровь не будоражит? — Она взглянула лукаво.
— Нет.
— А я азартна до безумия, каюсь. Пуще карт меня только риск и любовь пьянят. Особливо ежели то и другое вместе. А вы как, рисковый человек?
— Вы даже не представляете насколько, — усмехнулся Алексей.
— Расскажите! — Глаза её заблестели.
Но ответить Алексею не пришлось, карету сильно тряхнуло, должно быть, колесо попало в глубокую выбоину, и, слетев со своей скамьи, он упал прямо на собеседницу, ткнувшись лицом в мягкий пышный бюст.
— Простите, сударыня… — Он ужасно смутился.
— За что же? — Мавра рассмеялась. — Вы доставили мне удовольствие! Люблю резвых. Ещё несколько колдобин, и я буду покорена. Ах нет! Какая жалость — мы уже приехали…
Карета и впрямь остановилась. Из раскрытых по-летнему окон дворца доносилась музыка. С невольным облегчением Алексей спрыгнул на землю и помог спуститься спутнице.
В резиденции цесаревны жизнь нынче била петергофским фонтаном. Едва не всякий день у неё был то бал, то куртаг, то играли в карты. Дворец напоминал Вавилон в дни строительства легендарной башни. После нескольких лет затвора, когда, как под домашним арестом, она жила под бдительным приглядом Остермана и Ушакова, редко выезжая и мало кого принимая, Елизавета вновь распахнула двери своего дома для всех желающих, и к ней мигом потянулись гвардейцы.
Вот и нынче из гостиной слышался задорный смех. Алексей не переставал изумляться, насколько просто и раскованно дочь царя Петра держалась с солдатами и младшими офицерами, многие из которых были даже недворянского звания.
Она была смешлива, кокетлива и со стороны казалась легкомысленной и глуповатой, и нескоро Алексей понял, что этот образ лишь маска, роль, сродни той, какую играют на театре. То вдруг она делала замечание, совершенно не вязавшееся с амплуа недалёкой простушки, то неуловимый взгляд или выражение лица выдавали совершенно не ту, каковой она представлялась большинству знавших её.
Едва войдя в комнату, Алексей тут же увидел Грюнштейна.
— Ну и чего же ты хочешь, Петруша? — Голос Елизаветы звенел от сдерживаемого смеха. — Приказывай! Ты у нас нынче король, а я у тебя в услужении.
— Ну коли я король, то ты, матушка, моя королева! Вели к ручке приложиться! — И Пётр картинно пал на колени у ног цесаревны.
Все засмеялись.
— Ну приложись! — Елизавета, блестя глазами, протянула ему руку.
Пётр захватил её в обе ладони и благоговейно приник губами.
Алексей понял — играли в «Руа», весёлую карточную игру, где проигравший выполнял пожелания того, кто выигрывал. Однако быстро же выкрест стал своим человеком в этом доме.
Увидев вошедших, Елизавета помахала им.
— Весьма кстати! Мавруша, господин Егупов, садитесь за стол. Играем следующий кон. А вы, господа, кто не играет, следите за порядком, чтобы не жулил никто, а то я Мавру знаю!
Снова раздался хохот. Очевидно, все вспомнили какую-то забавную историю, которую Алексей не знал.
Его усадили на место Грюнштейна, Пётр, как уже побывавший «королём» по правилам салона на этот вечер из игры выбывал.
В этом кону «королевой» стала сама Елизавета, а служанкой Мавра.
— Что, государыня, изволишь? — Мавра, склонившись, поцеловала цесаревне руку.
— Ты у меня в прошлый раз любезника увела. Так вот тебе нынче мой приказ — будешь сама за кавалерами бегать, да с завязанными глазами, как в жмурках, и кого поймаешь, того в уста целовать! А вы, господа, в круг вставайте да в ладоши хлопайте!
Все присутствующие, считая и тех, кто в карты не играл, встали вокруг Мавры, той завязали глаза, раскрутили и началась игра. Мужчины уворачивались, хлопали в ладоши, пригибались, Александр Шувалов, когда Мавра нацелилась его схватить, и вовсе упал на пол и откатился в сторону. Елизавета от души смеялась. Сейчас она казалась совсем девчонкой, лет двадцати не больше, голубые глаза искрились лукавством, на щеках алел восхитительный румянец.
Заглядевшись на цесаревну, Алексей выпал из игры и очнулся, когда чья-то рука ухватила его выше локтя.
— Поймала! Поймала! — победительно закричала Мавра, сдёрнув с глаз повязку.
— Завидный кавалер! — одобрила Елизавета, — А я-то надеялась, что Митрофана словишь… — И она кивнула на старика-камердинера, стоявшего возле двери. — Ну целуй, раз попался!
По общий хохот и аплодисменты Мавра обхватила Алексея за шею и крепко поцеловала в губы.
Нести караул у решётки дворцового сада Алексей не любил. Лето день ото дня набирало силу, и торчать часами на солнцепёке было мучительно. По спине под камзолом мундира ручейком тёк пот, между лопатками невыносимо чесалось, и очень хотелось прислониться к решётке и поелозить о неё спиной. Сам себе Алексей напоминал каплуна, что поджаривается на вертеле, медленно поворачиваясь к огню то одним, то другим боком.
Ко входу во дворец подкатила роскошная карета, и из неё чинно сошёл высокий мужчина лет тридцати пяти с холеным лицом, в светлом парике, завитом по последней моде.
Изнемогший Алексей несколько оживился, узнав красавца. Буквально на днях во время дежурства у дверей кабинета правительницы Пётр указал на него и сообщил, что это и есть граф Линар. Личность в последние месяцы весьма популярная: и в казармах, и во время карточных вечеров у Елизаветы Петровны разговоры о сём господине заходили не раз.
Сплетни о графе и Великой Княгине гуляли самые скандальные. Говорили, будто саксонец пользуется столь откровенной склонностью Анны, что даже повесь он себе на грудь табличку с надписью «галант Её Высочества», это вряд ли бы заявило об их отношениях больше, чем обращение с ним Великой Княгини. Особую пикантность ситуации придавало то обстоятельство, что Великая Княгиня пребывала на седьмом месяце беременности.
Нынче граф был одет в щегольской атласный камзол розового цвета, украшенный лентами и драгоценными камнями, бархатные кюлоты нежно-сиреневого оттенка и шелковые белые чулки. Шёл он, ни на кого не глядя, со скучающе-рассеянным выражением на лице, и Алексей в который раз уже подумал: что нашла в этом фате правительница? Нет, Линар был, безусловно, красив той марципаново-конфетной красивостью, что кажется столь уместной среди оббитых атласом салонов и в дамских альковах, но совершенно не позволяет представить её обладателя на поле боя, в пороховом дыму и пыли.
— Ваше Сиятельство! — по-английски прозвучало неподалёку.
Граф обернулся. К нему подходил высокий худой господин с очень светлыми, почти прозрачными глазами. Взгляд их безразлично скользнул по замершим в карауле гвардейцам и далее, по решётке дворцовой ограды, пышной зелени франтовато подстриженных кустов — рассеянно и безучастно и, кажется, не отделяя одного от другого.
— Мистер Финч[1]? — Линар ответил также по-английски и слегка поклонился, — Здравствуйте.
— Какая удача, что я встретил вас! — Англичанин растянул в любезной улыбке тонкие бледные губы. — Как раз сегодня я собирался отправить вам небольшой подарок.
— Подарок? — Саксонец приподнял изящную, точно нарисованную бровь. — В честь чего?
— В честь дружеского расположения к вам лично и моего глубочайшего почтения к Его Высочеству, курфюрсту Саксонскому. Слышал, вы искали четвёрку хороших скакунов? У меня как раз есть замечательные трёхлетки.
— Вы чересчур любезны, сударь. — Губы графа изогнулись в улыбке. — После опалы герцога Курляндского в России трудно найти сто́ящих лошадей. Чем я могу отблагодарить вас за столь роскошный подарок?
— О, нет-нет! Кроме вашей благосклонности, мне ничего не надобно. — Финч рассмеялся и взял саксонца под руку. — Какой нынче жаркий день! Редкость для Петербурга. Вы не хотите присесть и немного отдохнуть?
— Пожалуй… — протянул граф задумчиво.
Англичанин проворно увлёк спутника на тенистую скамейку под раскидистой липой всего в нескольких шагах от Алексея. Линар покосился на караульных и понизил голос.
— Полагаю, сударь, вы собирались сказать мне нечто, не предназначенное для сторонних ушей?
Финч усмехнулся.
— О, не стоит беспокойства, ваше сиятельство! В здешнем глухоморье проще найти говорящего медведя, нежели московита, разумеющего что-то кроме своей варварской тарабарщины. Так что мы можем разговаривать совершенно спокойно… Думаю, мне не надобно объяснять такому искушённому в дипломатии человеку, как ваше сиятельство, как хорошо было бы и для вашей, и для моей страны, если б Её Высочество всё же выступила в помощь Марии Терезии?
— Её Высочество крайне нерешительна в этом вопросе, — протянул Линар.
— Было бы просто замечательно, ежели вы употребили бы ваше влияние, дабы убедить Великую Княгиню.
— Отчего вы полагаете, что мне это удастся? — Линар усмехнулся.
— Хороший дипломат подобен парусному судну. Он должен чувствовать течение и понимать, откуда дует ветер… — Тонко улыбнулся Финч. — А я хороший дипломат, смею вас уверить.
— О, в том я не сомневаюсь! — Граф расхохотался, сверкнув ровными белоснежными зубами — мелом он их, что ли, натирает?
— И ещё… Хочу предупредить Её Высочество… — Англичанин понизил голос, и Алексей обратился в слух, с трудом разбирая слова, — Шетарди опять начал игру. Мой человек во французском посольстве видел депешу от кардинала де Флёри, в каковой тот предлагает передать Елизавете сто тысяч франков на организацию комплота, если она подпишет некие обязательства.
— Франция хочет посадить на престол Елизавету? — Улыбка стекла с лица Линара. — Это верные сведения?
— Ну, Франция много чего хочет… Альянс России и Австрии Людовику поперёк горла, сие понятно. Да только Елизавета ни к чему дельному не годна. Персона сия слишком легкомысленна и толста, чтобы быть заговорщицей. — Финч презрительно скривился. — Не думаю, что её стоит воспринимать всерьёз. Но всё же прошу сообщить Её Высочеству о том, что я вам поведал. Будет нелишним проследить за цесаревной. На всякий случай.
— Хорошо. — Саксонец значительно кивнул. — Я передам ваши слова.
— Надеюсь, сие произойдёт в ближайшее время. Не стал бы затруднять вас просьбами, ежли бы мог встретиться с Её Высочеством самолично. Но Великая Княгиня весьма неохотно принимает послов.
Граф встал, Финч поднялся следом.
— Думаю, мне удастся передать Её Высочеству ваши бесценные сведения уже сегодня… — В голосе Линара Алексею почудились недосказанность и лёгкое самодовольство. Должно быть, англичанин тоже уловил некий подтекст и улыбнулся с пониманием.
— Я рад, что мы нашли общий язык. С вами приятно иметь дело, граф.
Они пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны. Саксонец отправился во дворец, а Финч зашагал к выходу из сада.
[1] Эдвард Финч-Хаттон — чрезвычайный посол Англии в России 1739–1742 гг.
Сменившись с караула в девятом часу вечера, Алексей проник в дворцовый сад с северной стороны и, прячась за кустами, пробрался к странной калитке с одиноким часовым. Придерживая полы длинного тёмного плаща, он прижался к стволу дерева, внимательно всматриваясь в сторону полускрытого кустами прохода и ловя каждый звук, доносившийся оттуда.
Над головой возились птицы, устраиваясь на ночлег, шелестела листва под лёгким дыханием близкой Невы. От реки наплывал туман. По стволу липы, под которой он притаился, пробежала белка, пугливо покосилась на Алексея, сердито зацокала и скрылась среди ветвей.
Постепенно все звуки умолкли. Алексей до рези в ушах вслушивался в тишину. Вдруг Линар отправится в сад каким-то другим путём?
Раздался шорох, неподалёку хрустнула ветка, зазвучали неразличимые голоса, но вовсе не оттуда, откуда предполагал их услышать Алексей. Слов было не разобрать, зато он увидел, как из ночного тумана со стороны Летнего дворца, точно из моря, выплыли две фигуры, от макушки до пят закутанные в епанчи.
Алексей замер, теснее прижимаясь к стволу. Фигуры приблизились, остановились возле калитки, и стражник с поклоном отворил дверь, пропуская их внутрь. Но в проход проскользнула лишь одна, вторая же развернулась и неспешно побрела назад.
Едва она скрылась среди деревьев, Алексей, стараясь не шуметь, быстро пробежал мимо калитки, пригнувшись за кустами, и очутился возле глухой стены, до самого верха заросшей диким плющом. Хватаясь за длинные корявые плети, Алексей подтянулся и вскарабкался на стену. Ноги скользили, нащупывая каменные выступы. Ещё пара секунд, и по-кошачьи мягко он соскочил в густую траву по ту сторону ограды.
За стеной был чужой сад, заросший и неухоженный. Вдалеке за деревьями темнел дом, казавшийся заброшенным и неприютным. Ни одно окно не светилось. Только теперь Алексею пришла в голову резонная мысль, а что, собственно, он будет здесь делать? Зачем он сюда полез? Ведь в дом всё равно тайком не пробраться. И хорошо, если по саду не бегают собаки.
Прислушиваясь и контролируя каждый шаг, Алексей прокрался между деревьями и кустами сирени и вдруг вышел на просторную выкошенную лужайку, посреди которой стоял большой богатый шатёр. Внутри шатра горели свечи, отчего по его стенам двигались тёмные силуэты. Точно в театре теней, Алексей увидел на тяжёлом парчовом пологе женскую фигуру, а рядом мужскую. Фигуры двигались, разыгрывая пьесу — мужчина откинул с головы дамы капюшон, вскинул кукольные ручки, и плащ упал к её ногам.
Из шатра доносились голоса, но слов было не разобрать — слишком далеко. Чуть поколебавшись, Алексей вылез из кустов, в которых прятался, и подобрался прямо к парчовой стене.
— Какое счастье видеть тебя! — услышал он прерывающийся шёпот.
Мужчина на теневом экране обнял даму за плечи, привлекая к себе.
— Анхен! Каждая встреча с тобой, словно сон! Я так боюсь проснуться и вновь оказаться в своём доме в Дрездене. Господи, я мечтал об этом бесконечных пять лет! Мечтал, уповал и не смел верить, что вновь смогу обнять тебя…
Послышались звуки поцелуев, зашелестела ткань. Подхватив даму, мужчина ловко уложил её на пол шатра, укрытый чем-то мягким.
— Ты правда помнил меня?
— Каждую минуту, meine liebe[2]! — Шёпот вновь прервался звуками поцелуев. На стене шатра Алексей видел, как руки мужчины проворно избавили даму от одежды.
— Как же ты красива, Анхен! — простонал он. — Особенно сейчас. И как я завидую твоему жалкому мужу!
Вновь послышались тихие вздохи и поцелуи. Надо было вернуться назад, в кусты. Понятно, что в ближайшее время парочке явно не до государственных дел. Но лишний раз ходить туда-сюда Алексей опасался — вряд ли любовники его заметят, в саду, учитывая пикантность ситуации, скорее всего, тоже посторонних нет. А вот из дома, если там кто-то есть, его передвижения в мутных ночных сумерках вполне могут увидеть.
Весь взмокнув от неловкости и стараясь не смотреть на движущиеся по плотной ткани отчётливые тени, Алексей продолжал слушать звуки, свидетельствовавшие о том, что молва не зря рисовала саксонца бывалым обольстителем.
Наконец, пара в шатре затихла. Несколько минут слышалось только учащённое дыхание. Затем мужчина привстал, протянул руку — на теневом экране мелькнуло очертание длинного, продолговатого, суженного кверху предмета, послышался звук наливаемой жидкости, и мужчина протянул даме бокал.
— Ах, если бы я могла развестись! — прошептала та.
— Не выдумывай, Анхен, — мужской силуэт нежно привлёк к себе женский, примостив голову на грудь, — тебе никто не даст развестись. Детей твой муж делает исправно, а прочих резонов для развода у тебя быть не может.
— Остерман, этот лукавый лис, манифест о престолонаследии составил таким образом, что наследовать трон могут только дети Антона, — проговорила она жалобно.
— Твой муж ничем не помешает нам, — мурлыкнул мужчина, поглаживая плечико возлюбленной. — Кому он вообще может помешать!
— Представляешь, этот отвратительный старикашка посмел сделать мне замечание, что я-де слишком уж явно демонстрирую свою приязнь к тебе! Но почему?! Почему я не могу быть просто женщиной? Просто любить тебя, ни на кого не оглядываясь, не прячась, точно мы воры!
— Мы и есть воры, — философски протянул мужчина, — я украл тебя у всех: у твоего мужа, у твоих министров и даже у твоего сына. Ты теперь моя и только моя!
— Но я хочу быть с тобой всё время! Каждую ночь!
— Мы можем последовать примеру твоей тётки. Я женюсь на придворной даме, поступлю на службу России, и нам не придётся придумывать поводы для встреч и прятаться. Особенно если мне понадобится встречаться с тобой по долгу службы…
— Я назначу тебя первым министром и стану ревностно заниматься государственными делами. — Она тихо засмеялась. — Ну просто день и ночь напролёт! Но… — дама вдруг отстранилась, — я не хочу делить тебя с другой женщиной!
— Чепуха, meine liebe! Кроме тебя, мне не нужен никто! Это будет просто der Schirmwand[3]. Только его нужно тщательно подобрать.
В голосе мужчины послышалась усмешка.
— Юлианна! — воскликнула женщина и села. — Ради меня она готова на всё! Вы с ней повенчаетесь, и ты сможешь бывать у меня в любое время.
Мужчина устроился, полулежа на подушках, и закурил. Женщина угнездилась рядом, поглаживая любовника по груди.
— Анхен, — мужчина зевнул так сладко, что Алексей за тонким пологом шатра невольно сжал челюсти, подавляя зевоту, — скажи, ты всё же собираешься помогать австриячке?
— Милый, ну к чему теперь говорить обо всех этих скучных вещах? — протянула она. — Лучше обними меня!
— Мeine liebe, в другом месте мы с тобой не сможем поговорить без свидетелей. — До Алексея донёсся звук поцелуя. — К тому же ты только что собиралась заниматься со мной государственными делами день и ночь, когда я стану первым министром. Привыкай!
Он засмеялся, и за стеной шатра снова послышались возня и приглушённые смешки. Вскоре, впрочем, мужчина продолжил:
— Если мы не поможем Марии Терезии, через пару лет от Австрии останется горстка ничего не значащих удельных территорий. Это бы и не беда, но при том Франция возьмёт такую силу, что сможет диктовать нам свою волю.
— Я хотела послать в Вену десять тысяч войска, всё же Мари наша родственница, но граф Остерман против. Он считает, что России надлежит быть лишь посредницей в переговорах между Австрией и Пруссией. Да ещё и этот манифест о взаимном содействии, что Миних заключил с Фридрихом[4].
— Анхен, твой вице-канцлер, конечно, изощрённый дипломат, но тебе не кажется, что он приобрёл слишком большое влияние? Шетарди, да и прочие послы называют его «царь всероссийский». Душа моя, это весьма опасно, объединять всю власть в руках одного человека.
— То же мне твердит и Юлианна. Кроме прочего граф симпатизирует герцогу. Он уж не раз намекал, что регентов должно быть двое: я и принц, представляешь? Но что мне делать? Я же не могу отправить его в отставку безо всяких причин.
— В отставку и не надо, но я бы советовал тебе разделить власть графа с кем-то ещё, чтобы не всё зависело лишь от него одного. И сорегентства допускать никак нельзя. Тогда твой муж сможет чинить нам помехи уже всерьёз. Он ведь знает про нас?
— Знает. На прошлой неделе устроил мне отвратительную сцену прямо при Юлианне.
— Конечно, он не опасен и даже жалок, но всё же нам стоит сдерживать себя на людях. Я буду ухаживать за баронессой фон Менгден, а ты покровительствовать влюблённой парочке.
В шатре завозились, и вновь послышались поцелуи и нежное воркование.
— Да, вот ещё что, — отрываясь от дамы к явному её неудовольствию, произнёс мужчина, — я получил известия, будто французский и шведский двор вновь начали интриговать в интересах твоей родственницы, принцессы Елизаветы. Я бы рекомендовал тебе хотя бы приглядеть за ней, коли уж ты так упорно не желаешь отправлять её в монастырь.
— Елисавет? Ну что за глупости! — В голосе женщины прозвучала досада. — Остерману тоже все комплоты мнятся. Лизетт безобидна, как бабочка! И так же глупа. Меняет амантов, как чулки, и счастлива!
— Говорят, к ней опять зачастили гвардейцы. А это опасно, Анхен, ещё опаснее, чем козни Шетарди.
— Господи! Ну нравится ей среди солдатни! Она им детей крестит, на именины к ним ходит, на свадьбах гуляет. Что поделаешь? Вкус у неё такой, чудной… Матушка ейная тоже к гвардейцам слабость имела, говаривали, едва не весь полк кавалергардский через её спальню прошёл… Не опасна Лизетка. Мы с ней всегда в приязни были, не станет она злоумышлять против меня.
Часа через два, когда парочка в шатре, утомившись, заснула, Алексей осторожно пробрался через кусты к забору, ведущему на улицу, перемахнул его и скрылся в синеватой предутренней дымке.
[2] Моя любовь (нем.)
[3] Ширма (нем.)
[4] Фридрих II — король Пруссии с 1740 по 1786 гг. Отказавшись признать права Марии-Терезии на австрийский престол, Фридрих начал войну, вошедшую в историю под названием «войны за австрийское наследство», которая стала началом Семилетней войны.