И снова Алексей писал жене длинные письма, мечтая о встрече, и грезил о ней, стоя в ночных караулах. Снова Данила каждую неделю привозил послания от Лизы и Филиппа. Июнь в Санкт-Петербурге выдался дождливый и пасмурный. И Алексей, несмотря на терзавшую его тоску, даже радовался, что Лиза с сыном уехали в имение.
От скуки Алексей стал чаще появляться в Смольном. Они с Владимиром давно уже сделались там своими. Правда, если Владимир сошёлся со всеми приближёнными цесаревны, даже с заносчивыми братьями Шуваловыми, Алексей общался в основном с Разумовским и, как ни странно, Маврой Шепелевой.
В канун Петра и Павла к Алексею, только что освободившемуся из караула, подошёл Грюнштейн.
— Приезжай нынче вечером в Смольный, — бросил он, не глядя, — и графа обязательно прихвати.
И прежде чем Алексей успел задать хоть один вопрос, ушёл.
Когда на Петербург опустились мутные сумерки, именуемые «белой ночью», Алексей с Владимиром облачились в неприметные тёмные плащи и отправились во дворец Елизаветы Петровны.
Их встретил хмурый Розум, поздоровался, провёл в малую гостиную. Сегодня, вопреки обыкновению, гвардейцы не толпились во дворце, а в гостиной были лишь самые близкие Елизавете люди: Розум, Лесток, музыкант Шварц, Грюнштейн, неизменная Мавра Шепелева, Михаил Воронцов и братья Александр и Пётр Шуваловы. Ну и сама Елизавета, разумеется.
Присутствующие сидели за большим овальным столом, в руках держали карты, однако не играли, а просто негромко переговаривались.
Алексей и Владимир присели с краю, возле Разумовского, и Лесток, быстро оглядев собрание, проговорил:
— Что ж, господа, все в сборе. Полагаю, можно начать… Для тех, кто не слыхал, повторюсь. Нынче утром я получил послание от Шетарди. Маркиз и шведский посланник фон Нолькен настаивают на спешной встрече с Вашим Высочеством. — Лесток чуть поклонился в сторону цесаревны. — Я думаю, ежели мы собираемся пользоваться в нашем деле поддержкой сочувствующих нам иностранных дворов, откладывать встречу боле невозможно. Вы согласились приватно встретиться с маркизом несколько месяцев назад, Ваше Высочество, но до сих пор так с ним и не свиделись.
— Для чего? — хмуро заговорил Розум. — В те поры на престоле была императрица Анна, мечтавшая постричь Лизу в монастырь. Нынче же Её Высочеству ничто не угрожает. Великая Княгиня к ней благожелательна, так к чему сызнова начинать эти разговоры?
— Вы неправы, Алексей Григорьевич, — вступил Шварц. — С одной стороны, встретиться с послами и выслушать их предложения недурно при любом раскладе. А с другой… вы же помните, что сказывал давеча господин Ладыженский: правительнице постоянно поминают Елизавету Петровну. Так что нынешнее положение нельзя считать прочным. Сей день Анна снисходительна к Её Высочеству, но завтра всё может перемениться, особливо учитывая, что Великой Княгине дует в уши этот её «бог Аполлон», в которого она влюблена, аки кошка.
— Линар, несомненно, имеет все задатки, чтобы стать новым Бироном, — вставил Грюнштейн. — Придворные уже вовсю шлют ему подношения. Он нынче гораздо популярнее, нежели герцог Брауншвейгский.
— Эка вы, сударь мой, сравнили! — усмехнулся Шварц. — Любимая моська баронессы фон Менгден, и та популярнее герцога. Более жалкой фигуры при дворе, нежели генералиссимус, не сыскать.
— Ну Остерман его всё же поддерживает, — пожал плечами Грюнштейн.
— Вестимо, поддерживает. — Шварц презрительно покривил полные губы. — Его Высочество графу не конкурент в отличие от саксонца, да только и помощи от него ждать не приходится. Линар же растёт, как поганый гриб на навозной куче, и вице-канцлеру он спуску не даст. А уж как Анна Линару обер-камергерский чин и ордена пожаловала, те из иноземных дипломатов, что нос по ветру держат, теперь сперва к саксонцу с визитом ездят, а уж потом к Остерману. А когда Линар возьмёт полную силу, он рано или поздно убедит Анну избавиться от неудобной родственницы, так что опала Елизаветы Петровны — дело времени.
— Ну коли вы так разумеете, стало быть, надобно встретиться с послами, — подала голос Елизавета, до сих пор молчавшая.
— Тогда вопрос первый: где? Ваше Высочество готовы принять послов у себя?
Елизавета нахмурилась.
— Ты же знаешь, Арман, что за моим домом наверняка доглядывают Ушаковы фискалы. Через час после встречи он будет знать, что ко мне послы пожаловали.
— Значит, вы должны будете ехать в резиденцию Шетарди сами.
— Сие тоже небезопасно, — вмешался Грюнштейн. — Ежели Финч поделился своими подозрениями не только с Линаром, но и с принцем, то за домом Шетарди, всего вернее, так же наблюдают, как и за шведским посольством.
— Стало быть, встречу надобно провести в месте, не связанном ни с послами, ни с цесаревной. Предлагайте, господа, кто что думает на сей счёт…
— Где-нибудь в лесу или парке, — предложил Михайло Воронцов.
— Ты ещё кладбище присоветуй, — фыркнул Пётр Шувалов, бросив на соперника ревнивый взгляд.
— Чтобы быть уверенными, что нас не подслушают вне стен дома, потребно окружить место встречи большим числом людей, — заметил Шварц, не обратив внимания на привычную всем пикировку. — К тому ж людей надёжных, на коих можно всецело положиться и коим не возбранительно услыхать содержание беседы. — Он обернулся к Грюнштейну. — Господин сержант, сколько у вас людей, каковых возможно употребить в этаком качестве?
— Совершенно преданных телом и духом Её Высочеству, коим можно довериться без оговорок, не больше полутора десятков, — ответил Грюнштейн. — Ещё с полсотни наберётся тех, что готовы примкнуть к нам за малую мзду, но этих в таковом деле использовать опасно.
— Значит, улица отпадает, — подытожил Шварц. — Где ещё? Чей-то дом?
— Все мы так или иначе связаны с Елизаветой Петровной, стало быть, тоже в какой-то степени под подозрением, — вздохнул Шувалов-старший.
— Дом князя Порецкого стоит теперь пустой, — подал голос Владимир. — Можно организовать встречу там.
— Недурно бы спросить на сей счёт дозволение самого князя, — возразил Алексей досадливо — ужасно не хотелось впутывать в опасные дела ещё и Филиппа.
— Не думаю, что он будет против, но спросить, конечно, не мешает, — отозвался Владимир.
— Мой дом тоже нынче пуст, — проговорил Алексей задумчиво. — Я был у своего старого слуги на прошлой неделе. После ареста отца дом отписан в казну, но покуда никому не передан и стоит пустой. К тому же я знаю окрест все входы и выходы. Можно устроить встречу там.
По тому, как взбодрились присутствующие, Алексей понял, что никому из них рисковать не хотелось.
— Хорошо, — согласился Лесток, — пусть будет ваш дом. Накануне вы должны ещё раз сходить туда и увериться, что внезапностей не будет. Теперь следующий вопрос: когда? Шетарди настаивает на спешности. Сколько времени надобно, чтобы всё подготовить?
— Думаю, трёх-четырёх дней будет довольно, — отозвался Владимир. — За это время я прослежу за домом, проверю отходные пути. Лучше всего, ежли заинтересованные стороны станут приезжать порознь и не разом. Елизавета Петровна, разумеется, прибудет последней… Ещё понадобится охрана, — продолжал он, сосредоточенно морща лоб.
Алексей увидел, как оживился Владимир, как заблестели его глаза. Сейчас граф напоминал того беззаботного мальчишку, каким Алексей повстречал его два года назад, только знакомая улыбка не играла на губах. Владимир был серьёзен.
— Личную охрану Елизаветы Петровны мы с Ладыженским возьмём на себя, — продолжал между тем граф. — Доставим Её Высочество от дворца до места встречи и обратно. Ежели послам тоже охрана надобна, её организует Пётр. Кроме того, будет замечательно, ежели в нескольких местах, куда выводят проходные дворы, нас станут дожидаться запасные кареты. Впрочем, все эти частности мы обсудим после, не утомляя Елизавету Петровну.
— Хорошо, — кивнул Лесток. — Нынче у нас понедельник, к пятнице управитесь?
— Управимся, — уверенно ответил Владимир. — Надобно только узнать, не окажутся ли наши гвардейцы в карауле.
Алексей понял, что граф уже придумал план, и тихо вздохнул.
— Мы не в карауле, — ответил за него и за себя Пётр. — Разве только срочность какая выйдет…
— Ну, что скажешь, матушка? — Лесток повернулся к цесаревне. — Отпишу маркизу, чтоб готовился?
— Пиши. — Елизавета устало вздохнула.
Москва Матвея разочаровала. Была она сутолочная, шумливая, напоминала дебелую купчиху с чернёнными смолой зубами, коренастую, брюзглую в аляповатых уборах и безвкусных, хоть и дорогих украшениях. В ней не было ни холодной чёткости столичного Петербурга, ни скромного обаяния родного Ярославля. Неопрятная, шумная, хабалистая, она поражала татарской пестротой.
После ужасного пожара, случившегося четыре года назад, Москва ещё толком не отстроилась — то там, то здесь на глаза попадались заросшие бурьяном пустыри с обугленными остовами домов, замусоренные и пыльные.
До Преображенской слободы, где располагался архив Тайной канцелярии, страшный пожар не добрался. Здесь, круго́м бывшего Преображенского приказа разрослось поселение, ютились избёнки ткачей с Хамовного двора и крестьян, промышлявших ремёслами.
Матвей устроился на постой в одной из изб и отправился в бывшую Съезжую. Секретарь Василий Григорьевич Казаринов, что заправлял в московском отделении, прочитал письмо Ушакова, поскрёб чахлую поросль на затылке и выделил в распоряжение Матвея весь свой личный состав числом восемь человек. И началась скучная до челюстных судорог работа: Матвей и местные служащие разбирали пыльные, невнятно исписанные листки, выбирали дела, обвинительные приговоры которых заканчивались не казнью, а ссылкой, готовили по ним краткие экстракты и складывали в отдельный сундук для отправки в Петербург.
Монотонное, сонное занятие приводило в бессильную ярость. Какого лешего он сидит в этом затхлом чулане, к чему его вообще заслали в Москву? В том не было вовсе никаких резонов. Отправили бы письмо, и Казаринов со своими людьми управился бы с ушаковским приказом без него, и не сказать, что это заняло бы сильно больше времени. Но нет — он принуждён сидеть в Преображенском, обложившись бумажной рухлядью, а в Петербурге тем временем творится незнамо что.
Последняя неделя, все вечера и бо́льшую часть ночей которой он провёл в Смольном дворце, укрепила Матвея в подозрениях, что в резиденции цесаревны, словно брага в бурдюке, бродят крамольнические настроения. Ему бы туда — прислушиваться, присматриваться, вникать, а он подыхает с тоски в архиве, попеременно то чихая, то зевая.
Хорошо хоть успел перед отъездом заскочить к Лукерье. Пришлось жалиться на судьбу и грозного хозяина, у коего он якобы служит управляющим, сетовать, что принуждён уехать по делам, и клясться в любви. Пылкие клятвы пришлось доказывать делом, но зато Лукерья вроде не обиделась на спешный отъезд. Впрочем, покуда он торчит в Москве, бедовая девка вполне может найти себе нового любезника, и тогда двери Смольного дворца перед Матвеем снова закроются.
Среди московских коллег он прослыл выскочкой и службистом. Покойного житья, к каковому они привыкли вдали от рьяных будней столичного политического сыска, не давал, непрестанно погоняя, попрекая и понуждая работать. Но всё равно просидел в Первопрестольной больше двух месяцев. Расстались к обоюдному облегчению лишь в середине июня.
Нагруженный тремя сундуками отобранных дел, на десятый день утром Матвей въехал в Петербург. К концу пути разболелась голова. Лично передав все бумаги в Петербургский архив, Матвей, чуть живой, поплёлся в присутствие.
— Матюха! Эка ты вовремя, — поприветствовал помощника Прохор. — Только вчера тебя поминал. Как же, думаю, без пособника управлюсь…
В иное время Матвей непременно поинтересовался бы таким интригующим приветом, но проклятая боль, что буравом ввинчивалась в висок, привычно отодвинула все чувства и помыслы на второй план.
Приглядевшись, Прохор сочувственно покачал головой.
— Езжай-ка ты на квартиру, покуда тебя Михайло не узрел. Отлежись… Мы нынче и без тебя управимся. А завтра с утреца приходи. Работы изрядно будет…
Уговаривать себя Матвей не заставил — пополз домой. Добравшись на квартиру, к Маргарете заходить не стал, побрёл во флигель, упал на сундук, что служил ему постелью и, как ни странно, мгновенно уснул
Конечно, Владимир не утерпел и устроил целый спектакль с переодеваниями и накладными усами. Алексею едва удалось уговорить его не рядиться в мастеровых, убеждая, что мужики в лаптях и со шпагами привлекут внимания гораздо больше, чем три неброско одетых дворянина. Он радовался, видя оживление друга, но в то же время боялся за него. Тот и раньше был бесшабашен и рисков, а теперь и вовсе утратил чувство опасности.
Вечером в четверг, вернувшись в дом на Большой Немецкой, они застали там Филиппа, приехавшего их проведать. Узнав о готовящемся деле, тот немедленно вызвался соучаствовать в нём. Алексей был бы рад, если бы Филипп не имел никакого касательства к опасным затеям, но о том, чтобы вернуться в имение, князь и слушать не пожелал.
По плану Елизавета Петровна должна была, облачась в мужское платье, сесть вместе с Маврой Шепелевой в карету и отправиться вечером на прогулку. Не доезжая до дома Ладыженского, карета должна была остановиться, Елизавета выйти, а её место занять Пётр Шувалов, после чего они с Маврой отправятся кататься дальше. Алексей же с друзьями встретят Елизавету и доставят в дом на Большой Луговой. Там, дождавшись окончания рандеву, они обратным порядком пересадят цесаревну в её экипаж, который всё это время будет ездить кругами вокруг квартала, и отправят во дворец.
Первая часть плана прошла без сучка, без задоринки. Елизавета, облачённая в камзол, кюлоты с шелковыми чулками, треуголку и плащ, ловко выпрыгнула из кареты в условленном месте и тут же была увлечена Алексеем в проходной двор, где дожидались Филипп и Владимир. А в экипаж запрыгнул Пётр Шувалов, одетый, словно брат-близнец, в точно такой же костюм. Всё действо заняло не более двадцати секунд, и карета понеслась по мостовой.
Елизавета, против обыкновения, была молчалива и напряжена. Перед тем как свернуть в узкий проход между домами, чуть замедлила шаг, словно сомневалась, не повернуть ли обратно и даже нерешительно обернулась. Взгляд её упал на узкую полоску неба в прогале домов, подсвеченную багровыми отсветами, и Елизавета передёрнулась.
— Какой страшный нынче закат… Небеса будто кровью залиты… — пробормотала она дрогнувшим голосом, но в следующий миг тряхнула головой и, не глядя по сторонам, устремилась в сумрачный грязный лабиринт.
Тёмными проулками и проходными дворами — в одном месте пришлось протискиваться буквально в щель — молодые люди вывели свою спутницу к заднему крыльцу дома на Большой Луговой.
Здесь они разделились. Владимир остался на улице у чёрного хода, Филипп в передней возле парадной двери, а Алексей поднялся вместе с цесаревной во второе жильё. Там, в бывшем отцовском кабинете, их уже ждали маркиз де ла Шетарди и шведский посланник Эрик фон Нолькен. Алексей собирался выйти, оставив Елизавету наедине с послами, но та неожиданно окликнула:
— Останьтесь, Алексей Фёдорович.
Он послушно замер у двери.
При появлении Елизаветы оба дипломата, сидевшие голова к голове, поспешно поднялись и поклонились с галантным придворным изяществом. Алексей невольно усмехнулся — чтобы так кланяться, нужно, верно, родиться французом и полжизни провести в Версале. Сам он на фоне маркиза выглядел учёным медведем, каких цыгане водят на ярмарке.
Пользуясь тем, что на него внимания обращают не больше, чем на любимый батюшкин кабинетец[1], Алексей с интересом рассматривал Шетарди.
Маркиз был хорош собой, чуть полноват, но это, пожалуй, его не портило. Одет изысканно, даже щегольски; на голове тщательно завитый, уложенный и припудренный парик. Миловидное, круглое лицо с нежной, как у девицы, кожей, которой, казалось, не касалась рука цирюльника, породистый нос — прямой, тонкий, с небольшой горбинкой. Весь облик маркиза, словно, лучился приятностью, и только глаза, тёмно-серые, властные, жёсткие и очень холодные, точно прихваченный изморозью клинок, отливали дамасской сталью.
— Ваше Высочество, — начал Шетарди, вновь склоняясь перед Елизаветой, — благодарю за честь, что вы оказали, согласившись встретиться с нами. Мы понимаем, как сильно вы рискуете, и преклоняемся перед вашими мужеством и отвагой.
Елизавета кивнула, принимая благодарность, и опустилась в кресло, стоявшее возле стола. Жестом предложила садиться собеседникам.
— Я слушаю вас, господа.
Алексей видел её такой впервые. Ни кокетливых улыбок, ни весёлого взгляда, ни грациозных ужимок… Перед ним была совершенно незнакомая женщина. Даже то, как небрежно и холодно она кивнула в ответ на цветистое приветствие маркиза, говорило о многом. Не легкомысленная недалёкая хохотушка была здесь сейчас, а дочь великого императора, достойная своего отца.
Кажется, послы тоже почувствовали это. Они быстро переглянулись, и вновь заговорил Шетарди.
— Ваше Высочество, наконец-то я имею возможность лично засвидетельствовать вам…
Елизавета жестом прервала его излияния:
— Маркиз, в излишних словесах нужды нет, мы с вами не на куртаге. Давайте перейдём к делу. Вы желали видеть меня? Я перед вами. Не стоит затягивать нашу встречу. И вы, и я многим рискуем.
На несколько секунд Шетарди смешался, он явно не ожидал такого поворота.
— Ну что ж, — пробормотал он немного растерянно, — извольте, Ваше Высочество. Через месье Лестока вы знаете, что французский двор и Его Величество король Людовик заинтересованы в том, чтобы на российский престол взошли вы.
— Почему? — спокойно спросила Елизавета.
Шетарди на секунду замялся, но тотчас продолжил:
— Правительство герцогини Анны тяготеет к союзу с Австрией, что невыгодно для моей страны. Вы же, взойдя на престол…
— Взойдя на престол, я стану поступать так, как будет полезно для моей державы, а не для Франции, — перебила цесаревна спокойно. — Вы слишком опытный дипломат, маркиз, чтобы не разуметь этого.
Она смолкла, в её взгляде на Шетарди Алексею почудилась усмешка. Выдержав паузу, довольную для того, чтобы смутить собеседников, но недостаточную, чтобы дать им собраться с мыслями, она продолжила:
— Что именно вы хотите обрести взамен на вашу помощь мне?
— Карелию, Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию, земли между Ладогой и Белым морем[2], — вступил в разговор Нолькен.
— Стало быть, для того чтобы занять престол моего отца, я должна отдать земли, им завоёванные? — спросила Елизавета прямо.
Швед почтительно поклонился:
— Разве это непомерная цена за российский престол?
— Сие зависит, с какой стороны смотреть на этот вопрос, — невозмутимо проговорила цесаревна. — И какую же помощь смогут предоставить мне Франция и Швеция, если я приму их предложение?
— В первую очередь, деньги, — вновь вступил Шетарди. Они пели по очереди, как в опере. — Вы популярны лишь в среде гвардейских солдат, Ваше Высочество. У вас нет ни влиятельных сторонников, ни своей партии. Чтобы их заиметь, вам потребуются деньги.
— И в какую сумму вы оцениваете ваши притязания?
— Тотчас же по подписании соглашения я предоставлю в ваше распоряжение две тысячи червонцев, — заговорил Шетарди быстро. — И столько же ещё потом, по мере надобности.
— То есть четыре тысячи червонцев за Карелию, Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию и Ладожские земли? Не дёшево ли? — усмехнулась Елизавета. — Это вся помощь, каковую вы хотите мне предложить?
— Кроме того, через месяц-полтора Швеция объявит России войну. Это отвлечёт власти, а вам позволит быстрее и проще организовать ваш комплот, — повёл свою арию Нолькен. — Больше сего: моё правительство готово составить манифест, где будет указано, что целью военного вмешательства является желание избавить Россию от иноземного засилья и возвести на престол Ваше Высочество.
— Думаю, вы понимаете, господа, что я не смогу дать немедленный ответ на ваши предложения. — Голос Елизаветы прозвучал устало, и Алексею показалось, что она вся как-то сникла и потеряла интерес к разговору. — Я так разумею, на слово вы мне не поверите и желаете письменных гарантий?
Послы переглянулись.
— Эта бумага — сущая формальность, Ваше Высочество! — заговорил Шетарди убеждённо. — Она никогда не покинет моих рук.
— Что ж, господа, — цесаревна встала, — ваше предложение понятно, но безотлагательный ответ я не дам.
Послы поднялись следом, аудиенция была окончена.
Уходили по очереди, как и планировалось. Сперва Нолькен, потом, спустя четверть часа, француз, и последней Елизавета Петровна. Выжидая время, цесаревна молча стояла возле окна, глядя на пустынную в этот час улицу. Алексей всё так же — замерев у двери.
— Что вы думаете об этом? — задумчиво спросила Елизавета не оборачиваясь. — Они и впрямь способны объявить войну, чтобы помочь мне?
— Я мало смыслю во внешней политике, Ваше Высочество, — проговорил Алексей осторожно, — но полагаю, причина войны, что хотят объявить шведы, отнюдь в другом. Швеция — союзник Франции, даже не союзник, а покорный вассал, коего всесильный сюзерен питает и защищает. Ежели Швеция вторгнется в Россию, правительству будет не до помощи Австрии, чего так опасаются французы.
— Вот и я так же полагаю, — усмехнулась цесаревна невесело. — Двух зайцев побить хочет ушлый кардинал де Флёри. И Пруссию обезопасить, и меня обязательствами повязать…
[1] Род кабинетной мебели, нечто среднее между шкафом и комодом, предназначенная для хранения бумаг и канцелярских принадлежностей.
[2] Шведские территории, отошедшие России после победы в Северной войне 1700–1721 годов.
Очнулся Матвей на закате. С опаской оторвал от подушки многостраждущую голову и возликовал — боль утихла, о приступе напоминали лишь слабость и лёгкий туман в мозгу, какой бывает после первой рюмки крепкого вина.
Сперва хотел отправиться к полковой слободе в надежде засечь своего поднадзорного, но, услышав, как на адмиралтейской башне пробило шесть, понял, что экзерциции всё одно закончились, и решил наведаться на Смольный двор. Вдруг повезёт, и Егупов-Ладыженский окажется там.
Лукерья Матвею обрадовалась, но было ей явно не до гостя.
— Государыня цесаревна нынче гневливы, — быстро шепнула она, воровато оглянулась и бегло чмокнула Матвея в угол рта. — Всё им не этак. С Маврушкой гулять собрались, а сами сполохнутые, ровно не на променаду, а на каторгу снаряжаются. На меня с утра ножками топают да кричат… Третий наряд им подаю — и всё не годящий. Тепереча вот в кавалерское облачиться возжелали… — Она потрясла кюлотами и кафтаном, что сжимала в руках. — Шёл бы ты, Матвеюшка, покуда во двор от греха, помог Антипке карету запрячь. Уедут оне, мы с тобой и натешимся.
Матвей расстроился — раз Елизавета собирается на прогулку, стало быть, нынче ни приёмов, ни балов не предвидится. Не будет и гостей. А значит, он зря пришёл. Лучше бы провёл вечер с Маргаретой. Она ведь и не знает, что он вернулся. Теперь же просто так не уйти, придётся ублажать Лукерью.
Он вышел во двор. Возле каретного сарая стоял экипаж. Конюх с кучером запрягали в него лошадей.
— Здоро́во! — Антипа, кряжистый сорокалетний мужик, что служил у цесаревны кучером, хлопнул по плечу. — Что давно не захаживал?
— С хозяином в подмосковное ездил, — выдал Матвей заготовленную легенду.
— А я думал, Лушка тебе прискучила, — хохотнул тот. — Она девка ядрёная, но годна лишь для единой надобы…
И он сотворил руками и бёдрами красноречивый похабный жест.
— На-ка, подержи… — Антипа сунул в руки Матвею чомбур[1], пристёгнутый к лошадиному недоуздку. — У нас на прошлой седмице Пахома жеребец лягнул, ногу ему сломал, так что мы нынче вдвоём. — Он кивнул на второго конюха. — Пособи. А то несподручно в четыре-то руки.
Около получаса Матвей в компании Антипы и конюха водил лошадей, надевал и подгонял упряжь. Последним в запряжку поставили роскошного тёмно-гнедого коня.
— Вот он, Навухудоносор[2], — буркнул Антипа, расправляя постромки, — Чуть что не по его, сразу копытом… Прямо как Маврушка наша. Та тоже девок по щекам хлестать горазда. Был бы у нас в управляющих не Лексей Григорич, дай ему бог здоровья, а кто другой, она бы всю дворню трижды в неделю на конюшне секла…
Матвей потрепал жеребца по крутой шее. Тот скосил сливовый глаз в длинных тёмных ресницах и прижал уши.
— Ты с ним сторожко! — предупредил Антипа. — Вольностей не терпит. Может и зубами цапнуть. Весь в хозяина своего бывшего — герцога Курляндского. Из-за этого супостата мне теперь одному ездить приходится. Ладно когда пара, а с четвернёй в одиночку ох как несподручно… Слушай, — оживился он, — а подмогни мне нынче, а?
— Да я не умею.
— Я ж тебя не править зову, а так, на всякий нежданный — где за уздейку придержать, где карету подтолкнуть. Давай, — распорядился он, — лезь на запятки. Лушка погодит, ништо, ей полезно, только разлакомится пуще. — Он подмигнул.
Матвей взобрался на задок экипажа, и Антипа не спеша покатил к главному крыльцу.
Едва лишь подали карету, из дворца вышла нарядная пара — коренастая плотная дама в платье из розовой тафты и высокий, чуть полноватый кавалер в щегольском кафтане. Под подбородком пенилось кружевное жабо, на лицо надвинута треуголка, богато обшитая серебряным галуном. Матвей, хоть и был предупреждён Лукерьей, не сразу признал в нём цесаревну.
За время посещений Смольного дворца, он уже не раз видел Елизавету, но сегодня, пожалуй, не узнал бы её, если бы встретил где-то в ином месте. Её Высочество была бледна, на лице не цвела привычная улыбка — частью лукавая, частью кокетливая и всегда полная неколебимой веры в свою неотразимость, больше того, губы цесаревны были сурово сжаты, а лоб прорезала глубокая вертикальная морщинка.
Дама льнула к плечу лже-кавалера, словно тот и впрямь был мужчиной, держала под руку и, запрокинув лицо, что-то быстро негромко говорила. Ряженая раздражённо дёрнула плечом.
— Отстань, Маврушка! Что за нужда сызнова меня стращать! — донёсся до Матвея сердитый голос. — Как третьего дня порешили, так и будет!
Они погрузились в карету, причём цесаревна из роли не вышла — сперва галантно подсадила спутницу и лишь затем вскочила на подножку сама. Получилось это у неё весьма лихо, видно, мужской наряд не в пример удобнее длинных юбок с фижмами.
Антипа гикнул, щёлкнул кнутом, и четвёрка резво взяла с места. Матвея ощутимо тряхнуло, и он, едва не сорвавшись, испуганно уцепился за задок экипажа.
Попетляв среди служебных строений, карета выехала на безымянный тракт, что вёл в московскую ямскую слободу, и понеслась во весь опор. Очень скоро езда перестала напрягать новоявленного гайдука, и прогулка показалась не лишённой удовольствия — жмурясь от дувшего в лицо ветра, Матвей обдумывал увиденное. Было во всём этом нечто странное…
Непохоже, чтобы «променада» затевалась ради развлечения — Елизавета показалась Матвею напряжённой, нервной, да и к чему бы ей рядиться в мужское платье? Жаль, маленькое окошко в задке экипажа плотно занавешено изнутри — не подглядеть, чем они там занимаются.
Экипаж между тем свернул на Большую Невскую першпективу[3] и покатил дальше, а Матвей, отвлёкшись от одолевавших загадок, мельком подумал, что в Москве, верно, нет ни одной такой улицы — широкой и прямой, как стрела. Да и вообще складывалось впечатление, будто всю свою многовековую жизнь Москва только и делала, что путала следы, дабы пришлый человек заплутал и сгинул в лабиринте узких кривых улочек.
По левую руку промелькнули строения Гостиного двора, затем церковь Рождества Пресвятой Богородицы. Миновав мост через Мойку, карета повернула налево, снизила скорость и двинулась по одной из улиц, идущих параллельно Неве.
Когда она поравнялась с ближайшим из домов, от стены отделились две мужские фигуры и быстрым шагом поспешили навстречу. Дверца открылась, и из экипажа выпрыгнула Елизавета. Один из мужчин поддержал её за локоть, а второй в тот же миг запрыгнул внутрь, дверца захлопнулась, и Антипа хлестнул лошадей. За минувшее время Матвей не успел бы и «Отче наш» прочесть. Ничего не поняв, он обернулся и только успел заметить, как Елизавета вместе с загадочным спутником скрылась между домов.
Матвей дёрнулся было спрыгнуть на мостовую, но лошади уже несли во весь опор — кони у цесаревны были хороши, говорят, Бирон из своих конюшен незадолго до ареста в подарок прислал. Матвей занервничал. Что же делать? Подмена «кавалеров» была затеяна неспроста. Явно что-то затевалось… Едва не кусая с досады локти, он ждал, когда Антипа придержит лошадей, чтобы соскочить на землю, но тот только погонял свою четвёрку, гикая и щёлкая кнутом, будто от погони уходил.
Улочка кончилась, карета поворотила направо и вдоль берега Мойки, мимо Новой Голландии, мимо Галерных верфей выехала к Неве. Запахло близкой рекой. Закатное солнце стелило по водной глади последние лучи. Было оно низкое, багряное, разливавшее пурпурные отсветы вдоль горизонта и укутанное сверху пуховой периной облаков. Отражавшиеся от воды лучи слепили, и Матвей жмурился, прикрывая ладонью глаза.
Теперь он, знавший эту часть города совсем плохо, окончательно запутался. А Антипа, словно в насмешку натянул поводья, и лошади пошли не спеша. Прыгать смысла не было — теперь он вряд ли нашёл бы то место, где выскочила цесаревна.
От досады Матвей чуть не плакал. Фетюх, колпак, валенок! Судьба дала шанс узнать, что затевается в Смольном, а он даже воспользоваться им не сумел! Наверняка Елизавета тайно встречается с кем-то… Теперь не узнать не только с какой надобностью, но даже и с кем именно…
Должно быть, катались они изрядно: солнце скрылось — отправилось светить антиподам, оставив вместо себя окровавленные клочья облаков. А когда сумерки окончательно сгустились и небо погасло, взошла луна, похожая на взрезанный каравай — белый и ноздреватый.
Терзаясь досадой и разочарованием, Матвей давно перестал следить, где они едут, когда в очередной раз, вынырнув из пучины самоуничижения, вдруг обнаружил, что карета медленно катит мимо того самого дома, возле которого Елизавета её так внезапно покинула. Вот и та подворотня, куда она скрылась вместе со своим спутником. Недолго думая, Матвей соскочил с запяток и бросился к проходу между домов.
[1] Чомбур — короткий шнур, который цепляют за кольцо недоуздка. Применяется для привязи лошади к коновязи, в качестве развязок в проходах конюшен или для выводки лошади.
[2] Ветхозаветный персонаж, вавилонский царь, доставивший много неприятностей богоизбранному еврейскому народу. В переносном значении слово имеет негативную окраску.
[3] современный Невский проспект
Алексей спустился вниз. Филипп вскинул навстречу напряжённый взгляд, однако сообщил, что всё спокойно, и они вдвоём выглянули на заднее крыльцо. Неразличимый в темноте, Владимир быстрой тенью отделился от стены дровяного сарая.
— Как тут? — Алексей скользнул взглядом по тонувшим в сумраке задворкам. — Никого?
— Ни бешеной собаки… Даже крысы не шуршат.
Вернувшись в дом, Алексей и Филипп вывели Елизавету Петровну. Теперь они должны были прежним путём через переулки выбраться на набережную Мойки и сесть там в карету к Даниле.
На задворках, несмотря на белую ночь, было темно. Они уже почти дошли до узкого прохода, через который собирались пробраться на соседнюю улицу, когда от стен отделилось несколько тёмных фигур.
— Именем Его Императорского Величества, вы арестованы! — крикнул один из людей, вышедших навстречу. — Шпаги в ножны, господа! Сопротивление агентам Тайной канцелярии приравнивается к государственной измене!
Трое друзей одновременно, как по команде, выдернули из ножен клинки и окружили обомлевшую от ужаса Елизавету. Обернувшись, Алексей обнаружил новую неприятность — сзади к ним подходило ещё несколько человек.
— К стене! — велел граф чуть слышно. — И движемся к проходу!
Прикрывая цесаревну, они спешно отошли к стене, и, встав полукольцом вокруг, приготовились к бою.
— Вперёд! — скомандовал тот, что был у нападавших за главного. И те толпой бросились на молодых людей.
Их оказалось семь или восемь, и чувствовалось, что каждый в отдельности гораздо слабее любого из троицы, но атаковавших было слишком много. Очень скоро фискалы поняли, что не стоит лезть в ближний бой, а достаточно просто держать защищающихся в полукольце и ждать, когда те выдохнутся.
Исподволь шаг за шагом, друзья продвигались в сторону прохода. Они тоже экономили силы и лишь держали оборону, не пытаясь нападать. Из-за того, что смещались они очень медленно, в переулке было темно, а командир нападавших, по-видимому, не знал особенностей местности, атакующие манёвра не разгадали.
Когда до прохода оставалось шагов пять, Владимир скомандовал:
— Вперёд! — И все трое яростно бросились в атаку. Внезапность наскока позволила потеснить нападавших в нужном направлении, и это дало возможность отступить на те самые необходимые пять шагов.
— Назад! — скомандовал Владимир, и, увлекая за собой Елизавету, они бегом бросились к вожделенному проходу. — Уходите, князь!
Филипп, вложив шпагу в ножны, схватил цесаревну за руку и устремился в узкую тёмную прощелину между стеной дома и дровяным сараем, а Владимир и Алексей, сомкнули строй плечом к плечу, закрыв отверстие спинами.
Поняв, что́ случилось, нападавшие рванулись в бой, уже не осторожничая и пытаясь задавить защищавшихся числом. Удары посыпались свирепым стальным дождём, от звона загудело в ушах, из-под клинков сверкающим водопадом полетели искры.
Вот с воем упал и покатился, держась за живот, один из наступающих, второй, покачнулся и осел на землю, выронив оружие… Атакующих осталось пятеро. Но и Алексей получил удар в плечо, к счастью, задевший лишь по касательной, но всё же каждое движение давалось ему теперь с усилием и болью. Рядом чертыхнулся Владимир, на мгновение зажал пальцами пронзённую кисть и перехватил шпагу в левую руку.
Чувствуя близкую победу, нападавшие удвоили натиск. Каким-то чудом удалось вывести из строя ещё одного, он схватился за грудь и рухнул под ноги своим товарищам, на несколько мгновений внеся смятение в их ряды.
— Эх! — крикнул Владимир. — Пропадать так весело! Уходи, Алёшка! К чему вместе помирать!
Он чуть выступил вперёд, прикрыв собой друга и яростно нанося удары направо и налево. Было ясно, что жить ему осталось считаные минуты…
В этот момент в переулок, пошатываясь, ввалились несколько гуляк.
— Ого! Да тут баталья! — рассмеялся один.
— Не пойдёт! — рявкнул Алексей. — Вместе так вместе! — И вновь занял позицию плечом к плечу.
— Алёшка! Не дури! — зарычал Владимир, задыхаясь. — Уходи!
— Господа! — послышался вдруг знакомый голос. — Чему я вас учил?! Граф, расслабьте кисть, у вас в руках шпага, а не кочерга! Уважайте благородное оружие!
И на спины нападающих обрушилась лавина ударов. Те, не ожидавшие ничего подобного, в панике заметались между двух огней, попытались перестроиться, но куда там! Симону де Дилье был не страшен и десяток таких, как они!
Через минуту-другую всё было кончено. На земле осталось лежать семь неподвижных тел.
Тяжело дыша, Алексей опустился перед пошатывающимся французом на одно колено. В виски била кровь, язык же словно прилип к пересохшей гортани, не давая произнести ни слова.
— А всё-таки кое-чему я вас научил! — чуть заплетающимся языком проговорил Дилье. — Только вот зачем же я так набрался?..
Пройдя через подворотню, Матвей очутился в тёмном дворе, узком, грязном, загромождённом какими-то сараями и сваленным вдоль стен мусором. Воняло мочой, видно, прохожие часто использовали его, как отхожее место.
Споткнувшись о валявшееся поперёк дороги полено, Матвей зашиб ногу, зашипел, заскакал на второй и едва не упал, глаза различили саженях в двадцати щель между стенами, и он, прихрамывая, пошёл туда. Двигаясь почти ощупью, пробрался в соседний двор, затем в следующий. Остановился, чтобы понять, куда идти дальше и вдруг услышал впереди звон металла.
Сначала даже не понял, что это за звуки, и первой мыслью было удивление, откуда на этих задворках кузня, но уже в следующий момент смысл происходящего дошёл в полной мере. Матвей устремился вперёд, обогнул очередную скособоченную развалюху и очутился в узком проулке, куда выходили чёрные хода домов, стоявших фасадами на одну из близлежащих улиц. Звон приблизился, и Матвей увидел возле самой стены тёмные подвижные тени.
Уже достаточно привыкшие к темноте глаза различили троих людей, которые, прикрывая собой четвёртого, яростно сражались с целой толпой атакующих.
Матвей замер, прижавшись к стене. Разглядеть и, соответственно, понять, что это за люди, не было никакой возможности. Внезапно в рядах дерущихся произошло какое-то движение, и один из наступавших взвыл:
— Уходят! Навались, хлопцы!
Это был голос Прохора Петровича Малютина. Матвей дёрнулся было навстречу, но тут же понял, что ничем помочь начальству не сможет — шпагу он по-прежнему не носил, а в пылу драки да в потёмках наступавшие вполне могли принять его за вражьего пособника и заколоть.
Звон, стук, скрежет, от клинков летели искры. Прохор орал что-то своим людям, за шумом боя слов Матвей не разобрал. Внезапно один из защищавшихся выступил вперёд.
— Уходи, Алёшка! К чему вместе помирать! — крикнул он.
Второй — отчего-то осаждаемых осталось только двое — тоже сделал шаг вперёд.
— Не пойдёт! Вместе так вместе!
Матвей вздрогнул. Этот голос он тоже знал прекрасно. Посреди двора, окружённый, словно волк сворой собак, солдатами яростно бился Ладыженский-Егупов.
Матвей испытал горькое разочарование. Ну вот и конец его честолюбивым планам — Егупова сейчас арестуют и произойдёт это без Матвеева участия…
Откуда в проулке появились трое нетрезвых гуляк, Матвей не заметил — засмотрелся на Егупова. Один со смехом что-то выкрикнул по-французски, двое других попятились.
— Алёшка, не дури! — Приятель Егупова вновь попытался прикрыть собой напарника, и неожиданно едва стоявший на ногах пьянчужка вдруг выхватил шпагу и, что-то крича, бросился к дерущимся.
Дальше произошло совершенно невообразимое: гуляка вихрем налетел сзади на четверых атакующих, Матвей увидел лишь, как блеснул в его руке клинок, несколько точных изящных, как на балу, движений, и все нападавшие оказались неподвижно лежащими на земле.
Когда Ладыженский-Егупов и двое его спутников скрылись в тёмных прогалах между домов, Матвей приблизился к распростёртым на земле телам. Он переходил от одного к другому, вглядываясь в замершие лица и устремлённые в ночное небо глаза. Быков, Туманов, Пыжов, Ярцев… Ещё двое, которых он не знал, верно, из новеньких.
Возле тела Прохора Петровича Матвей опустился на колени. Шпага вошла ему в шею, проткнув насквозь. Чёрная кровь ещё выливалась толчками из разорванного горла, но остановившиеся глаза, блестевшие стеклянным блеском, не мигая смотрели ввысь. Зубы ощерены, сведённые смертной судорогой пальцы все ещё сжимали шпагу…
Звать было совершенно бессмысленно, но Матвей зачем-то прошептал:
— Прохор Петрович… Это я, Громов…
Прохор смотрел в небо. Яростная гримаса постепенно стекала с расслаблявшихся в смерти мышц, делая лицо спокойным. Верно, поэтому говорят «покойник», в смятении подумалось Матвею. Он протянул руку, коснулся ещё тёплого лба дрожащей ладонью и закрыл убитому глаза. А затем встал и, пошатываясь, побрёл прочь.
Филипп очень быстро заплутал в лабиринте узких грязных проходов. Он был здесь всего однажды — сегодня днём, когда вместе с Владимиром осматривал местность. Тогда, выбирая пути к отступлению, они прошли тремя разными маршрутами. И Филиппу казалось, что он хорошо запомнил все эти проулки и подворотни. Однако теперь, несмотря на льющий с неба белёсый свет, всё окрест выглядело по-другому.
Отчего-то на бегу он всё повторял в уме на разные лады слова, сказанные тогда Владимиром: «Плоха та мышь, что одну лазею знает». Мышь… Он и впрямь чувствовал себя мышью, над которой занеслась когтистая кошачья лапа.
Крепко держа Елизавету за руку, он бежал, куда-то поворачивал, попадал в новые дворы и проходы, и, казалось, им не будет конца. Он уже почти отчаялся выбраться из грязного тёмного лабиринта, когда вдруг они, сами того не ожидая, через какую-то щель в заборе выскочили на набережную.
Пробежав по инерции несколько саженей, Филипп остановился. Елизавета с разгону ткнулась ему в спину и пошатнулась, он поддержал её за локоть.
Мимо шли люди, неспешно катили экипажи, а у парапета стояла с корзиной припозднившаяся цветочница.
Филипп взглянул в лицо своей спутнице — Елизавета Петровна была бледна нездоровой, зеленоватой бледностью и дышала, как загнанная лошадь, держась рукой за левый бок. Он огляделся, силясь понять, в каком месте они очутились и где их дожидается карета. Выяснилось, что экипажи, как тот, в котором сидел Данила, так и два запасных, поджидавших в других местах, остались далеко позади.
— Ваше Высочество, — он с трудом перевёл дыхание, сердце бухало, точно набат, — карета осталась сзади. Можно вернуться к ней или же выбираться своим ходом…
— Нет-нет, — нервно пробормотала цесаревна и облизнула пересохшие губы, — только не назад…
Вскоре удалось поймать извозчика. Филипп не рискнул ехать прямо к Смольному дворцу, решив, что будет лучше, если они подойдут к резиденции цесаревны пешком и с заднего крыльца. О том, что согласно плану он должен сопроводить Елизавету туда, где кругами каталась её собственная карета с Маврой Шепелевой и Петром Шуваловым внутри, Филипп даже и не вспомнил.
Доехали быстро. Елизавета порозовела, испуг отпустил, и теперь она благодарно улыбалась своему спутнику:
— Спасибо вам, князь!
Отступивший испуг привёл тревогу. Вымученно пытаясь поддержать светскую беседу, Филипп старался не думать, чем кончилось сражение с фискалами, но мысли рвались назад, в тёмный переулок, где остались Алексей и Владимир. Умом он понимал, что спасти их может разве лишь чудо, но из последних сил гнал прочь разумные мысли. Всё существо корчилось, твердя будто в горячке: «Нет! Нет!»
Возница остановился, получив положенную мзду. Филипп выпрыгнул из колымаги, подал руку, помогая сойти даме. Извозчик укатил, и они остались на дороге. Невдалеке темнел Смольный дворец, до него было саженей сто. Через небольшой пустырь, словно островками поросший какими-то лохматыми кустами, они двинулись в сторону дворца.
Когда до задней калитки оставалось совсем немного, из ближайших зарослей выдвинулось несколько тёмных фигур.
Быстрым движением Филипп выдернул шпагу и заступил им дорогу, прикрывая собой Елизавету.
— Бегите, Ваше Высочество! — крикнул он по-итальянски, от души надеясь, что обступающие с трёх сторон люди его не поймут. — Я задержу их!
Надо воздать справедливость цесаревне, она не стала охать, бледнеть и цепляться за него, а бросилась к спасительной калитке.
Один из нападавших рванул было за ней, но Филипп успел прыгнуть наперерез и плашмя ударить его шпагой. Бежавший повалился навзничь, а остальные яростно набросились на Филиппа, уже не пытаясь догнать беглянку.
Он оборонялся с буйством обречённого, сознавая, что долго не продержится. Впрочем, долго и не требовалось — главное, чтобы Елизавета Петровна оказалась в безопасности. Тревога за друзей, нервное напряжение и волнение за Елизавету вылились в такое исступлённое неистовство, что наступавшие даже слегка попятились. От злости, тоски и безнадёжности у Филиппа меркло в глазах, их заволакивала красная пелена. Князь дорого продавал свою жизнь.
Между тем бурный всплеск активности лишил его последних сил. Клинок потяжелел, будто в руке оказался вдруг двуручный меч Александра Невского, и Филипп с трудом орудовал им. Правда, боли он тоже почти не чувствовал, хотя оружие противников уже не раз задевало его вскользь.
Внезапная острая боль пронзила правый бок, Филипп выронил шпагу, ноги медленно подогнулись, и он рухнул во влажную от вечерней росы траву.
В присутствие Матвей явился на час раньше обычного, однако почти все сослуживцы были уже на месте, взбудоражено шушукались по углам — весть о ночном побоище и гибели Прохора Петровича уже облетела контору. Матвей тихо уселся на своё обычное место.
Он так и не решил, как поступить. Рассказать, что случайно стал свидетелем битвы? Но как объяснить, что он там делал? Рассказать всё прямо, без утайки? Наверное, это правильнее всего, но как начальство отнесётся к его самодеятельному расследованию?
Дверь в комнату отворилась, и вошёл Ушаков. Лицо чернее грозовой тучи, взгляд, как у василиска. Все мгновенно смолкли.
— Кто-нибудь объяснит мне, чем занимался Прохор Малютин? Как он вчера оказался возле адмиралтейского луга с арестной командой? Что он там делал?
Ответом была настороженная тишина.
— Никто не объяснит? — Ушаков обернулся к Кононову. — Михайла Фёдорович, чем занимался вчера вечером твой подчинённый?
В тени массивной фигуры высокого начальства Кононов сделался ниже ростом, хотя стоял, вытянувшись и изо всех сил тараща глаза, круглая физиономия его побледнела.
— Не могу знать, ваше высокопревосходительство! Мне он не докладывал. Вчера Малютин ушёл сразу, как выстрелила пушка, и больше я его не видал. Караульный сообщил, что перед уходом он велел выслать к адмиралтейскому лугу арестную команду из шести солдат, но никому и в голову не пришло поинтересоваться, для чего они ему понадобились. Никакого предписания Малютин не предъявлял…
— Замечательно! Не сыскное ведомство, а оперный дом! — едко усмехнулся Ушаков. — Ни приказа, ни доклада, куда захотел, туда и отправил служивых! А итог — семь мертвецов во главе с самим Малютиным. И никто ничего не знает!
— Четверо солдат, что были возле Смольного дворца, говорят, будто Прохор велел задерживать всех посторонних, пытающихся проникнуть во дворец с чёрного хода.
— Час от часу не легче! Он что, умом повредился? — Ушаков сдвинул парик на затылок, вытащил здоровенный, как полковое знамя, платок и отёр со лба пот. — Кстати, они смогли описать тех двоих?
— Очень смутно, ваше высокопревосходительство. Один сразу пустился наутёк, и его не разглядели, а второй, тот, что оказал сопротивление, был убит или ранен, но взять его не успели — со стороны дворца выскочило с десяток людей с ружьями, палками и вилами, и солдатам пришлось спешно ретироваться.
— Драпать, проще говоря… — подытожил Ушаков желчно. — Как ты разумеешь, двое те могут иметь отношение к случившемуся на адмиралтейском лугу?
— Невозможно сказать, ваше высокопревосходительство. Что стряслось возле луга, никто доподлинно не знает. Убитых нашёл пьянчуга, что забрёл во дворы нужду справить. Было это уже после полуночи. Тела к тому времени остыли… А те, что возле Смольного двора, появились там около десяти пополудни.
— Что ещё про них известно?
— Тот, что оказал сопротивление, кричал своему приятелю по-итальянски.
Ушаков прищурился.
— Да неужто? Откуда сие ведомо?
— Один из солдат, кто участвовал в задержании, квартирует в доме по соседству с тем, что снимают лицедеи из оперного дома, часто их видит и слышит, как они друг с другом лопочут.
Ушаков поднялся.
— Разыскать всех итальянцев, что жительствуют в Петербурге, а заодно проверить и переводчиков из Иностранной коллегии. Выяснить, нет ли среди них убитых или раненых. Опросить всех лекарей, что живут в столице и окрестностях, выяснить, не обращался ли кто с ранением.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство!
Ушаков вышел, и комната тут же, словно шуршанием, наполнилась взволнованным разноголосым шёпотом.
Матвей, на которого никто не обратил внимания, выскользнул вслед за генералом. Выскочив во двор, он увидел, как тот садится в карету.
— Ваше высокопревосходительство! Обождите!
Ушаков обернулся.
— Андрей Иванович, я случайно узнал… — Матвей замялся, собираясь с мыслями и с духом.
— Уже узнали? — Ушаков посмотрел на него с сомнением и вздохнул. — Ну что ж… Надеюсь, я не совершу ошибку, назначив вас на место Прохора Петровича. Наслышан о вашем недуге, это, конечно, большой минус в нашей службе, но в то же время я долго присматривался к вам — у вас много и дельных черт: вы добросовестны, аккуратны, наблюдательны, умеете подчиняться, даже когда вам кажется, что начальник неправ. Конечно, вы ещё молоды, но в иные моменты это плюс, а не минус. Одним словом, надеюсь, из вас выйдет дельный работник. Принимайте дела Прохора Петровича, перебирайтесь на его место.
Матвей обалдело смотрел на генерала, забыв все слова, что собирался говорить. Тот продолжал:
— У нас всех теперь общее дело, дело чести — найти татей, что убили наших товарищей. И будьте покойны, я это сучье племя хошь из преисподней достану и шкуру сдеру. Да не враз, а медленно, по вершку… Мои люди будут отмщены! — Тут он вдруг осердился, даже кулаком по дверце кареты саданул, да так, что кони прижали уши и нервно заперебирали ногами. — Прохора бы сам на дыбу вздёрнул, чтоб прочим неповадно было самочиние творить! Знаю я, к чему он тайны те разводил — собирался, верно, заговор самолично раскрыть, чтоб карьеру поправить. Так вот запомни, Громов, если кто впредь такие фортеля выкидывать станет, буду тех считать пособниками, что бунтовщиков покрывают. И отвечать сии самочинники будут по всей строгости!
И, кивнув закостеневшему Матвею, Ушаков опёрся на плечо застывшего у подножки лакея и, кряхтя, поднялся в экипаж. Слуга вскочил на запятки, кучер гикнул, по-разбойничьи свистнул, и карета, разгоняясь, покатила в сторону Петровских ворот.
Матвей смотрел вслед, ноги были точно ватные. Он ничего не сказал — от ярости, клокотавшей будто лава в огнедышащем жерле, в голосе, взгляде и даже движениях генерала, язык присох к гортани. Было понятно: если Матвей сообщит всё то, что знает, на дыбе над жаровней висеть будет он сам.