В казармы вернулись к полудню изрядно продрогшие. По случаю праздника было приказано налить всем водки. В трапезной, разгорячённые шкаликом, раскрасневшиеся солдаты оживлённо переговаривались.
— А слыхали, братцы, что сегодня во дворце приключилось? — проговорил Никита Зубов, глаза его блестели не то от спиртного, не то от возбуждения. — Когда присягу новой правительнице приносили? Говорят, цесаревна Елизавета Петровна подошла к Великой Княгине, чтобы поздравить, но не успела и слова сказать, как герцогиня Брауншвейгская вдруг споткнулась на ровном месте, да и рухнула перед Елизаветой на колени!
Вокруг зашумели, поднялся нешуточный гвалт. Сидевший напротив Алексея Пётр Грюнштейн перегнулся через стол и шепнул, глядя ему в глаза:
— Может быть, это знак свыше? И Елизавете предстоит править, а Брауншвейгская фамилия поклонится ей, как снопы Иосифу Египетскому[1]?
Алексей ничего не ответил, но взгляда не отвёл, и Пётр улыбнулся ему заговорщицки.
В честь присяги в полку было объявлено два дня выходных. Алексей испросил у ротного увольнение и отправился в Торосово.
[1] Иосиф, любимый сын библейского праотца Иакова, однажды увидел сон — будто снопы его братьев поклонились его снопу. За что был продан братьями в рабство, однако, не погиб, а возвысился при дворе фараона, и в конечном итоге братья пришли к нему на поклон, как и было обещано вещим сном.
— Вот это дела… — Матвей быстро взглянул на Прохора Петровича. — И что же теперь будет?
— А ничего не будет, — фыркнул Прохор. — Тепереча Бирона допрашивать станем и весь сказ. Ушаков уже убыл.
— Куда? — не понял Матвей.
— В Шлиссельбург. Герцог нынче там пребывает. Кононова с собой взял…
В голосе Прохора послышались раздражение и обида. Оно и понятно. Раз шеф Тайной взял с собой Михайлу Фёдоровича, значит, назначение его на секретарскую должность — вопрос решённый.
— А у нас, Матюха, нынче работы будет цельный обоз. Да такой, что отродясь не видали…
Прохор пошарил в ящике стола, вытащил ключ и встал.
— Чаю, в Москву ехать придётся, в архив. Шутка ли, столько дел перелопатить надобно…
Матвей ничего не понял. Куда ехать, зачем? Чего лопатить? Что за работа? Однако по опыту знал: когда Прохор не в духе, с расспросами лучше не приставать — только молчать и внимательно слушать. Отсутствие интереса действовало на начальника, как звук балалайки на учёного медведя — вроде и неохота плясать, а лапы сами двигаются.
Словно подтверждая его мысли, Прохор зыркнул исподлобья и свирепо стукнул крышкой медной чернильницы.
— Ну, чего молчишь, бровями дёргаешь? Говорю вот — не знаю, как справляться станем… Благоверная государыня княгиня повелела в честь своего регентства амнистию учинить, особливо по первым двум пунктам кто осуждён был. Сыскать, и кто жив, из Сибири да монастырей воротить… Так что айда в архив — в первую голову посмотрим, какие там дела есть, что в Москву не отправили…
Остаток дня провели в местном архиве — одном из казематов Иоанновского равелина, где хранились недавние и самые важные дела. Только тут Матвей понял, что ввергло Прохора Петровича в такую досаду — милосердное повеление великой княгини представлялось почти невыполнимым. Ибо чуть не половина приговоров содержала формулировку: «Послать осуждённого в отдалённый Сибирской губернии острог, где содержать под крепким караулом, а дабы о нём никому известно не было, то имя и фамилию ему переменить». И не указывалось ни место, где содержался несчастный, ни его новое имя.
Заваленный горой пыльных, мелко исписанных бумаг, о своём намерении поговорить с Ушаковым Матвей вспомнил лишь поздно вечером. Впрочем, Андрей Иванович в присутствии так и не появился.
«Ладно, — подумал Матвей, — завтра доложу…»
Однако ни на следующий день, ни позже Ушаков в канцелярию не являлся, проводя дни в Шлиссельбурге в обществе опального герцога.
— Бирон арестован?! — Филипп вытаращил на Алексея глаза.
— Прошлой ночью. Арестован и отправлен в Шлиссельбургскую крепость. Теперь правительницей и регентом при малолетнем императоре — Анна Леопольдовна, герцогиня Брауншвейгская.
— Вот это новость! За неё сто́ит выпить!
Филипп достал бутылку и налил в бокалы темно-рубиновую жидкость. Они чокнулись, Алексей пригубил вино.
— Но как? — Глаза Филиппа блестели. — После назначения его регентом, я полагал, он ещё много лет будет прыщом на гузне у всей России торчать.
— Бирон сам виноват — зарвался. Он и всегда-то замашлив был: без подношения на просителя и не взглянет, а нынче и вовсе решил, что стал царём всероссийским и ему всё дозволено. Говорят, на Анну с Антоном, как на холопов орал, только что по щекам не лупил. И при всяком случае грозился, что вышлет их в Брауншвейг. Этак себя держать можно, коли у тебя приверженцев легион. У Бирона же кроме лизоруков, что вокруг лестились, никого. Ни в армии, ни в гвардии. Даже измайловцы[2] — и те против него, даром, что через одного курляндцы. Так что Миних легко всё провернул. Говорят, охрана бироновская к нему едва не с лобзаниями кинулась, когда они в дом к герцогу пожаловали.
— И что теперь?
— Бирон в крепости. Ждёт суда. Памятуя об участи Артемия Волынского[3] и его конфидентов, полагаю, многие слёзы Бирону сполна отольются.
— А ты? — Филипп быстро взглянул на Алексея.
— Я? Я присягал нынче Анне Леопольдовне. Знаешь, не оставляет меня мысль, что теперь я стану клятвопреступником. — Алексей вздохнул.
— Но ты ведь и прежде присягу преступал, и тебя это не смущало. Ты же присягал в своё время Анне Иоанновне? И Бирону…
— Анне я не присягал. Я же так и не аттестовался в академии. Соответственно, ни чина не было, ни присяги. А Бирону… тут меня совесть и вовсе не мучила. Кабы не Анна с Бироном и их порядки, не оказался бы я тем, кем теперь являюсь… А младенец Иоанн и герцогиня Анна мне никакого зла не сделали…
— Значит, ты не оставил всё ж таки свои крамольные устремления?
— Я между двух огней, Филипп… — Алексей тяжело вздохнул. — С одной стороны, новая власть меня ничем пока не обидела. Возможно, если Анне челобитную подать, всё и так разрешится. Говорят, она мягкохарактерна и благосердна… А с другой… Мне небезразлично, что станется с Елизаветой Петровной… коли ей будет грозить опасность, я не смогу блюсти нейтралитетство. Я обязан жизнью Алексею Розуму. При дворе его зовут Разумовским, верно, считается, что этак благозвучнее. Знаешь, — Алексей смутился, стесняясь собственной сентиментальности, — он её очень любит. Не надышится прямо. И я обязан сделать всё, что в моих скромных силах, чтобы она не угодила в беду… Это мой долг благодарности.
Тут Алексей вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.
— Позабыл совсем… — Он расстегнул ворот камзола, вытянул из-за пазухи немного смятую бумагу и протянул Филиппу.
— Что это? — удивился тот.
— Прочти.
Филипп аккуратно развернул бумагу и поднёс к свече. Напряжённо вглядываясь в витиевато выписанные строчки, он пробежал их глазами и поднял на Алексея удивлённый взгляд. Алексей поморщился.
— «За блудное житие»… Каково, а? И это пишет дама, которая сама столько лет, не смущаясь, у всех на виду с амантом прожила. Из Курляндии его за собой притащила… Да не просто блудно, невенчанная, а любодейно. У Бирона-то супруга имеется…
— Откуда это у тебя?
— Украл. — Алексей невольно улыбнулся изумлению, отразившемуся в лице друга. — Пробрался вчера ночью в кабинет Бирона, залез к нему в бюро и украл.
— Зачем? Его же арестовали… — Князь ещё раз перечёл бумагу.
— Ну, во-первых, когда я в бюро шарил, ещё неясно было, чем закончится демарш Миниха. Да и что, собственно, он затеял — тоже. Я лишь смутно догадывался, о чём вся эта канитель. Кроме того, охрана герцога, вместо того чтобы примкнуть к фельдмаршалу, могла тревогу поднять, и переворот бы провалился. А во-вторых, неизвестно, как те, кто будет нынче у власти, распорядились бы сим документом, попади он им в руки.
— И что ты намерен с этим делать? — Филипп осторожно, точно боясь испачкаться, положил бумагу на стол.
— У тебя есть место, куда можно было бы это спрятать? — спросил Алексей тихо.
— Есть. Как раз на днях я решил перебрать книги в батюшкиной библиотеке и совершенно случайно отыскал очень хитро сделанный тайник.
— Можешь схоронить покуда у себя?
— Могу, конечно. Только зачем? Сожги его, да и дело с концом…
— Не знаю почему, должно быть, это глупо, но считаю, что сжечь его может только сама цесаревна.
— Тогда отчего бы тебе не отдать эту бумагу ей? Ты же бываешь у неё в доме…
— Кабы я был теперь в Петербурге, именно так бы и поступил. Собственно, я и собирался в тот же день сходить в Смольный дворец и отдать бумагу. Но тут нас отправили на площадь, присягать, а потом объявили выходной, я бросился сюда и обо всём позабыл. Боюсь держать указ при себе, понимаешь? А вдруг по дороге в Петербург со мной что-то случится и он попадёт в чужие руки? После того, что приключилось зимой, я теперь постоянно об этом думаю… Раз так необдумчиво притащил его сюда, пусть уж покуда полежит в надёжном месте, где точно никто не сможет воспользоваться им в дурных целях.
— Хорошо. — Князь пожал плечами. — Раз ты полагаешь, что этак лучше, завтра вместе отвезём его в батюшкин тайник.
[2] Служащие Измайловского гвардейского полка, созданного Анной Иоанновной в противовес «старым» гвардейский полкам — Семёновскому и Преображенскому. В основном полк состоял из иностранцев.
[3] Российский государственный деятель, дипломат, попавший в опалу в результате интриг Бирона и казнённый в 1740 году.
Двух дней на то, чтобы собраться и приготовить всё к переезду, не хватило. Лиза и в особенности Элен развернули действия, схожие по масштабам с подготовкой к военной кампании, и обоз получился нешуточным. Отпуск у Алексея кончался, и он вынужден был возвращаться в столицу один.
Вечером в канун отъезда в Торосово приехал Владимир. Он был серьёзен и сосредоточен — глядя на него, Алексею не верилось, что год назад улыбка не сходила с лица графа. Поприветствовав друзей, Владимир сразу, очевидно, боясь расспросов о себе, перешёл к делу:
— Алёш, возьми меня с собой. Я хочу помогать тебе… В твоих комплотских делах.
Алексей изумился:
— Но ведь ты же, кажется, скептически относился к моим затеям? Так на кой ляд тебе это?
Владимир подошёл к окну, постоял несколько секунд, вглядываясь в темноту, и не оборачиваясь проговорил:
— Ты рискуешь жизнью. И я хочу избавить тебя от этого риска или хотя бы разделить его с тобой, если по-другому не получится. Тебе твоя жизнь нужнее, — добавил он серьёзно и, обернувшись, улыбнулся растерянно молчавшему Алексею, на миг напомнив прежнего графа.
И снова вынуждена извиниться перед всеми, на чьи комментарии не могу ответить. Я вижу, что меняется счетчик, но не вижу самих сообщений и не знаю, о чём вы мне пишете, уважаемые читатели.
К моему большому сожалению.
На все комментарии, которые портал соблаговолил мне показать, я ответила.
Зима ворвалась в Петербург, как эскадрон драгун в захваченный город — обрушилась снегопадами, замела, завьюжила злым колючим бореем. Он кидал в лицо пригоршни холодных липких хлопьев, норовя залепить глаза и нос, и Матвей, завернувшись в епанчу до самых глаз, почти бежал по улицам — только так ещё удавалось не окоченеть окончательно под тонким, изрядно потёртым сукном. Возле самого дома поскользнулся и грохнулся с тротуара под самые копыта извозчичьей лошади. Возница заругался, грозя незадачливому пешему кнутом.
— Ужо попадись ты мне… — буркнул вслед невеже Матвей и потёр ушибленный бок. Случись на его месте Фёдор Пушников, этот извозчик, небось, кинулся бы его под руки поднимать да снег с него обметать. А его, Матвея, ни одна сволочь не боится…
Во флигеле было не топлено — и чем только он так нелюбезен этой чёртовой Марте, — Матвей вздохнул и не раздеваясь отправился в дом. Войдя в сени, решил сразу же почистить крыльцо, пока не намело сугроб в человеческий рост, но едва ухватился за лопату, как дверь во внутренние покои распахнулась и выскочила служанка. Легка на помине, кикимора… Сызнова поучать станет.
Но дальше случилось неожиданное: бросившись к нему, Марта зарыдала в голос и начала быстро-быстро лопотать по-немецки. Матвей растерялся. Он не понимал ни слова.
— Что? Что случилось?! — повторял он, глядя в залитое слезами лицо.
— Die Herrin wurde ins Gefängnis gebracht…
— Я не понимаю… Скажи медленно.
Но горничная трясла головой и повторяла, как заморская птица попугай:
— Die Herrin wurde ins Gefängnis gebracht. Herrin wurde festgenommen!
Наконец, Матвей грохнул об пол лопатой и заорал по-немецки, безбожно коверкая слова:
— Молчать! Отвечать небыстро! Где есть Маргарета?!
Та мгновенно, будто подавившись всхлипом, смолкла, испуганно тараща на Матвея светло-голубые глаза.
— Где Маргарета? Что у вас случилось? — повторил Матвей чуть спокойнее.
— Госпожу арестовали… — прошептала служанка и, стянув с головы чепец, вытерла им лицо.
— Как?!
— Это из-за господина Бирена… Её увезли в цитадель… — И Марта тоненько, по-щенячьи жалобно заскулила, комкая в руках передник.
Бросив лопату, Матвей выскочил на улицу.
Как оказался в конторе, он не помнил. Кажется, добежал до крепости меньше, чем за четверть часа. Распоясавшееся воображение рисовало картины одну страшнее другой: тонкие запястья в шерстяном хомуте спускавшихся с дыбы верёвок, разорванное на спине платье, нежную кожу, на которой вспухали одна за другой кровавые полосы рубцов, и горящий веник над исполосованной кнутом спиной…
В главной комнате оказался лишь один из копиистов, старательно перебелявший вчерашние опросные листы, что прислали с допроса Бестужева.
— Ты чего воротился? — удивился он.
— Да так… Забыл кой-чего… А где Михайла?
— В расспросной[1]. Дамочку какую-то пользует, — фыркнул тот и уткнулся в бумаги.
Матвей скатился по лестнице, ввалился в расспросную и замер на пороге: за следовательским столом сидел Кононов, а напротив, на лавке фрау Феерман.
И тут только Матвей понял, что натворил — сейчас Маргарета увидит его, окликнет, заговорит, и всё… Поняв, что они знакомы, Кононов возьмётся за неё всерьёз, из одного лишь стремления напакостить Матвею. Господи, ну что же он за скудоум!
Кононов в недоумении воззрился на взъерошенного подчинённого:
— Чего тебе, Громов?
— Я к Чихачову, — пробормотал он первое, что пришло в голову, и повернулся к Игнатию, скрипевшему пером в углу. — Ты экстракт мой вчерашний не видал? Не могу сыскать…
Кононов ожёг Матвея свирепым взглядом, и тот понял, что очередной рапорт-жалоба уже завтра ляжет на стол начальника Тайной канцелярии, а Маргарета, мельком взглянув, отвернулась.
Чихачов помотал головой, не отрываясь от протокола, и Матвей отступил в тень лестницы. Надо было вернуться наверх и ждать в кабинете, делая вид, что занят срочными делами, — если кто-то застанет его подслушивающим на лестнице, выволочкой не отделаться… Но Матвей голосу разума не внял и затаился в двух шагах от двери в расспросную.
— Стало быть, вы не отрицаете знакомства с курляндским подданным Карлом Карловичем Биреном?
— Нет, конечно. — В голосе Маргареты не слышалось ни тени страха или волнения.
— И какого рода отношения вас связывали?
— Карл был моим амантом.
— Он содержал вас?
— О нет, господин следователь! Я имею собственный капитал, оставшийся от мужа. Карл же слишком скуп, чтобы постоянно платить за то, чем пользуется раз в три месяца, — фыркнула Маргарета.
— Как вас понимать? — В тоне Кононова послышалось замешательство.
— У нас был обоюдополезный алианс: я выполняла его прихоти, не докучая капризами, а он ввёл меня в петербургское общество. Благодаря Карлу, моё дело процветает — у меня появилось множество состоятельных и знатных клиенток. Баронесса фон Менгден, к примеру…
При упоминании о близкой подруге правительницы, голос Кононова сделался гораздо мягче, и Матвей, вздрагивавший в такт ударов колотящегося в пересохшем горле сердца, задышал свободнее, окаменевшие от напряжения плечи опустились.
— Когда в последний раз вы встречались с Карлом Биреном?
— В начале октября, кажется…
— Он не рассказывал вам о планах своего брата склонить покойную императрицу к назначению его регентом?
— Рассказывал? Мне? — Маргарета расхохоталась так звонко и заливисто, что Матвей на лестнице невольно улыбнулся, несмотря на то, что было совсем не до смеха. — Господин следователь, вы, верно, не знаете Карла! Он со своей лошадью беседовал чаще, нежели со мной. Порой мне казалось, он и не подозревал, будто женщины умеют разговаривать. Во всяком случае, был уверен, что созданы они вовсе для иных надобностей.
Кононов за стеной крякнул, Маргарета продолжала:
— За четыре года нашего знакомства Карл, кажется, сказал мне меньше сотни слов. Если не считать тех десяти минут, что он занимался тем, ради чего являлся, всё остальное время, проведённое в моём доме, он или пил, или спал. Молча. Не уверена, что он помнит, как меня зовут…
Стараясь не производить шума, Матвей отступил к лестнице и осторожно пошёл наверх.
[1] Специальное помещение, где проводились допросы, в том числе пытки.
— Но как? Как ты сообразила, что не нужно меня узнавать?
— Ты дурачок! — Она улыбнулась и взъерошила тёмные кудри. — А если бы твои сослуживцы решили, что я опасная преступница? Зачем было впутывать в эту историю ещё и тебя?
— Ты думала обо мне? Но почему? — вырвалось у него, и Матвей прикусил язык.
Сейчас она скажет, что любит его, и он окажется в ловушке — ответить тем же не сможет, а делать вид, что не расслышал, глупо и невежливо…
— Ну ты же тоже обо мне думал, так почему бы мне не подумать о тебе, — усмехнулась Маргарета, и Матвей перевёл дыхание. — Скажи лучше, как твоё дознание?
В последнее время Матвей, плотно занятый на службе, а после неё часто подолгу следивший за Егуповым, с Маргаретой беседовал мало.
Он подробно рассказал о результатах своих изысканий.
— Я уверен, что этот человек не Егупов, а беглый подследственный Ладыженский, — закончил он. Маргарета слушала, откинувшись на подушки, а сам он от возбуждения сел по-турецки, помогая рассказу жестами рук. — Как только Ушаков появится в конторе, я доложу всё, что узнал. Как думаешь, он оценит мой розыскной талант?
— Не уверена, — покачала головой Маргарета. — Скорее, пропустит доклад мимо ушей, если вообще соизволит выслушать. Если он человек умный, возможно, про себя отметит твою смётку, но не более того. Громкого успеха тебе твоё дело не принесёт.
Матвей растерянно захлопал ресницами.
— Но почему? Ты же прежде считала, что этим делом я смогу подстегнуть свою карьеру?
— Всё изменилось, Матис. Вспомни, по чьему приказу началось следствие против Ладыженских?
— По приказу герцога Курляндского…
— Вот! — Маргарета подняла тонкий пальчик с отполированным розовым ноготком. — А сейчас любой, пострадавший от рук Биронов, становится невинной жертвой. Стоит твоему Ладыженскому подать челобитную на имя правительницы, и с него будут сняты все обвинения.
— Значит, всё зря? — упавшим голосом проговорил Матвей. — Только силы впустую потратил… Но ведь он совершил подлог — выдал себя за Егупова. Кстати, ещё надобно узнать, как к нему попали документы поручика и где сам Павел Иванович…
— Полагаю, настоящий Егупов мёртв. Иначе разве стал бы этот человек так спокойно пользоваться его именем и документами…
— Значит, он Егупова убил!
— Необязательно, но даже если так, это дело передадут в сыскную полицию, и тебе оно никакой пользы не принесёт.
Матвей удручённо молчал. Маргарета была права. Тайная канцелярия не занималась уголовными делами, а политических прегрешений на Ладыженском, скорее всего, нет, да если бы и были, он сразу попадёт под амнистию — зря, что ли, Матвей третью неделю в архиве пыль глотает, выискивая имена тех, кто был сослан покойной императрицей. Так что Ушаков даже и заниматься этим не станет.
В прозорливости своей подруги Матвей имел возможность убедиться уже на следующий день, когда в архиве ему попалась в руки знакомая, распухшая от бумаг папка.
— Гляньте-ка, Прохор Петрович, это нам не надо?
Прохор взял, раскрыл, переворошил мелко исписанные листки. Скривился.
— Дело Ладыженского… Помню. Я вёл. Тут, Матюха, реабилитировать уж некого… Покойник…
— А сын? Разве его так и не нашли?
Прохор поморщился и нехотя буркнул:
— Нашли. Мёртвого. Нешто не помнишь?
Матвей помолчал, а потом спросил осторожно:
— А кабы жив он был, тогда что?
— Что? — не понял Прохор.
— Ну что бы ему было, кабы его нынче поймали?
— Нынче — ничего. Даже под арест бы не попал. Написал бы Великой Княгине челобитную и получил назад свою халупу, да и в правах бы его полностью восстановили… Думаю, и награду бы ещё от Её Высочества поимел, как безвинно претерпевший. Там ведь, сколько помню, всё дело исключительно по указке Бирона было заведено… Чем-то ему скромный чиновник Адмиралтейства дорогу перешёл… А враги Бирона для принцессы Анны нынче всё одно, что герои…
Вечером Матвей грустно пересказал разговор Маргарете.
— Не всё потеряно… — неожиданно проговорила та, после некоторого раздумья, и Матвей удивлённо на неё воззрился. — Ты говорил, что Егупов как-то встречался с Разумовским и ездил во дворец цесаревны Елизаветы?
— И что с того?
— Твой единственный шанс сделать карьеру — разоблачить заговор. Так?
Матвей кивнул, не понимая, куда она клонит.
— Я сейчас тебе буду говорить крамольные вещи, надеюсь, ты не потащишь меня за это на дыбу… Цесаревна — главный претендент на престол. Если честно, прав у неё больше, чем у Анны и малыша-императора. Вокруг неё постоянно крутятся гвардейцы, а именно гвардианы — главная сила придворных революций. Медикус Елизаветы как-то бахвалился во хмелю, что цесаревну рано списали со счетов и «она-де ещё себя покажет»…
— Откуда ты всё это знаешь? — поразился Матвей.
— На меня, как на прислугу, знатные господа внимания не обращают, — усмехнулась Маргарета. В полумраке спальни сверкнули мелкие белые зубки, сделав её удивительно похожей на лисицу. — Когда я снимаю мерки или подшиваю подол, они болтают о своём. Можно узнать много интересного, если пользоваться ушами. Не перебивай меня! О чём я говорила? Ах да… словом, советую тебе присмотреться к этому двуликому господину. Если Елизавета затевает заговор, через Ладыженского ты вполне можешь напасть на его следы. Вот тогда тебе окажется в строку любое лыко — и подложные документы, и прошлогоднее следствие, особливо если к тому времени уже подзабудутся Бирон и его прегрешения.
Как-то вечером, когда Алексей был в казарме, заглянул Грюнштейн.
— Слыхал новость? — Лицо его было бесстрастно, но в чёрных глазах прыгали чёртики. — Миних нынче в обидах: он-де спаситель отечества, ему уж чин генералиссимуса мечтался, да Анна иначе решила и главнокомандующим сделала мужа. Микстуру, правда, подсластила — Миниху пост первого министра пожаловала. Но фельдмаршал амбицию держит — всеуслышно заявил, что сам отказывается от заслуженного по праву чина генералиссимуса в пользу герцога Антона. Каково?
— А Остерман? — заинтересовался Алексей.
— А вице-канцлер слишком умён и хитёр, чтобы показать Анне, насколько сие ему не по нраву. Сызнова сказался болезным и не выезжает. Говорят, — Пётр понизил голос и придвинулся к самому уху Алексея, — когда Бирона скинули, наутро для многих сюрприз был — они-то считали, что за Елизавету Петровну в драку ввязались, а оказалось, за Анну… Ловок фельдмаршал, ничего не скажешь. И в средствах не брезглив. Теперь ему с Остерманом управиться, и всё — Антон ему не соперник, хоть и генералиссимус. Остерман ворон стреляный, хорошо это понимает. Ходят толки, он мог бы поддержать Елизавету, дабы отделаться от ненавистного конкурента. Эх, как бы мне сойтись ежели не с само́й цесаревной, так хоть с кем-то из верных ей людей…
И он испытующе глянул на Ладыженского. Алексей беседы не поддержал, но разговор сей Розуму при встрече пересказал. Тот отмахнулся — пустое это! Сень монашеского плата с приходом к власти Анны отступила, и Елизавета вновь погрузилась в привольную и весёлую жизнь.
В конце ноября в столицу приехали, наконец, Филипп, Элен и Лиза с маленьким Сашей. Теперь каждую свободную минуту Алексей проводил в доме Порецких.
— Где это ты стал пропадать всё время? — как-то спросил его Грюнштейн.
— Приятель в столицу вернулся, встретились нечаянно, приглашал в гости заходить. Вот и захожу, когда свободен, — пояснил Алексей.
Сашеньку окрестили на следующий день по приезде. Восприемницей, как и было уговорено, стала Елизавета Петровна, она с удовольствием участвовала в таких делах.
Новокрещённый раб Божий Александр, которого спросонья трижды макнули с головой в купель, зашёлся возмущённым рёвом и вдруг затих, тараща на цесаревну тёмно-синие глазёнки. И до конца таинства не сводил с Елизаветы взгляда.
— Ишь, засмотрелся, — улыбнулась она, передавая ребёнка Алексею, — прямо глаз не сводит. Пусть растёт здоровым и счастливым! А вы, Алексей Фёдорович, будет время — заходите в гости.
Елизавета Петровна подарила маленькому крестнику золотой крест с надписью «Спаси и сохрани раба Твоего Александра» и крошечную серебряную табакерку с выложенным каменьями вензелем Елизаветы.
Утром десятого декабря весь Преображенский полк маршевым порядком вывели на Марсово поле. Там ровными шеренгами уже стоял строй гвардейских полков — Семёновского, Измайловского и Конного. Преображенцы выстроились по четвёртой стороне, образовав правильное каре.
День был пасмурный, мозглый, порывами налетал с Невы злой ветер, бросая в лицо колючую снежную крупу. Алексей жмурился, невольно ёжась под епанчой.
— Что за парад? Не знаешь? — тихо спросил он стоявшего рядом Грюнштейна.
— Честь возвращать станут[1]. Ханыкову с Аргамаковым, — так же чуть слышно ответил тот.
Тишину прорезала резкая барабанная дробь. В узкий проход между рядами семеновцев и преображенцев медленно, чеканя шаг, вышел барабанщик в парадном мундире, за ним знаменосец и двое солдат с фузеями на плечах.
Медленно и торжественно в гулкой, лишь барабаном нарушаемой тишине они прошествовали на середину пустого пространства, внутри каре и остановились: знаменосец, по бокам почётный караул и сзади барабанщик.
Дробь резко смолкла, и над полем повисла звенящая тишина. Было слышно, как с тихим шорохом бьются о поля треуголки ледяные катышки.
Прошло несколько напряжённо-томительных минут, и в тот же прогал вошли два человека в штатской одежде. Они двигались, ни на кого не глядя, тот, что сзади, прихрамывал. Приблизившись к знамени, остановились. Оба казались измождёнными с застывшими серыми лицами, на которых резкими штрихами проступали морщины. Алексей знал — обоим довелось и на дыбе повисеть, и кнута испробовать.
От строя отделилась высокая подтянутая фигура, стоявшая во главе первой шеренги. Миних — понял Алексей. Захваченный торжественностью момента, он следил за происходящим, чувствуя, как, торопливо ускоряясь, бьётся в груди сердце.
В гробовой тишине Миних подошёл к стоящим, и два человека в штатском опустились перед ним на колени. Резко и часто забил барабан, и Алексей вздрогнул от странного, почти болезненного напряжения. Миних взял из рук знаменосца знамя, широко взмахнул им, и белое шелковое полотнище покрыло коленопреклонённых людей.
— Указом Его императорского Величества за неповинные страдания и пролитую за Его императорское Величество и благих родителей его кровь, считать офицеров, поручика Петра Ханыкова и поручика Михаила Аргамакова, честными и верными Его императорского Величества слугами, а буде кто дерзнёт их чести порицание чинить, того надлежит карать штрафом, — высоким звенящим голосом возвестил фельдмаршал и снова взмахнул древком.
Трижды покрыв знаменем стоящих на коленях офицеров, Миних передал его знаменосцу, и внутрь каре вошли двое фельдмаршальских адъютантов. В руках каждый нёс новенький мундир и шпагу. Ханыков и Аргамаков поднялись.
Под барабанную дробь оба сняли епанчу, кафтан и камзол, оставшись в одних рубахах. Михайло Аргамаков замешкался, ему никак не удавалось стянуть рукав — после дыбы левая рука слушалась плохо. По знаку Миниха один из солдат при знамени помог ему. Адъютанты облачили реабилитированных в мундиры, подали шпаги, Миних отдал честь, и оба поручика заняли место в строю.
Алексей чувствовал, как по спине пробегают колкие, подобно летящему в лицо снегу, мурашки. Эта дрожь возбуждения и странный почти восторженный трепет смущали его так, будто это он сам стоял окружённый сотнями людей, открытый взглядам и ветрам.
[1] Дворянин, наказанный кнутом, считался обесчещенным.
На декабрь выпало много экзерциций. Готовились к смотру войск, который новоиспечённый генералиссимус — герцог Брауншвейгский — должен был давать в январе следующего года. Дежурства тоже в этом месяце выпадали чаще обычного: фельдмаршал после низвержения Бирона надолго занемог, а принц отчего-то стремился ставить в караул более преображенцев, чем другие гвардейские полки.
Как-то вечером в казарме разгорелся спор. Началось, как обычно, с Грюнштейна, обладавшего поистине дьявольской осведомлённостью. Он оговорился, что-де Анна, приходящаяся родственницей недавно восшедшей на престол австрийской императрице Марии Терезии, собирается отправить войска в её поддержку против Фридриха Прусского.
— Дура баба! Своих, что ли, дел в государстве нету, — возмутился Никита Зубов. — Говорил я, что принца регентом надо было ставить!
— А то тебя спрашивали, — рассмеялся кто-то.
— Да какая разница! — зашумели вокруг. — Что принц, что Миних с Остерманом — всё одно немцы. Ничего не переменилось, и не переменится, потому как и императора немцы воспитают. А нам только шею в хомут подставлять да под пули лезть дозволено.
— Уж как ликовали, когда Бирона сковырнули! А что изменилось-то? Как были кругом одни басурмане, так и остались, да ещё грызутся меж собой, как псы голодные.
— Как можно бабу на престол сажать, когда мужик рядом есть? — не унимался Зубов. — Что она смыслит-то? Известно ж, волос длинный, да ум короткий.
— Да что он за мужик, когда собственную жёнку приструнить не может, куда ему государством править! — крикнул кто-то.
— Сказывают, Анна с фрейлиной своей связь богомерзкую, блудную имеет. А мужа и в опочивальню-то к себе не допускает… Тьфу, пакость!
Шум поднялся изрядный, и вскоре на пороге появился дежурный офицер. Заглянул, постоял, послушал, да, ничего не сказав, вышел.
— Господи, Еля, ну что ты придумала?! — Лиза хмурилась, глядя на сестру. — Ну какие ещё наряды?! Куда мне наряжаться? С какой стати?
— Скоро Рождество. А там Святки — балы будут каждый день! Уже двадцать шестого мы приглашены к графу Миниху. — Элен с пристрастием осмотрела собственное отражение, покрутила головой и в зеркале улыбнулась слуге, что в волнении замер у неё за спиной. — Чудесно, Фомушка! Ты делаешь большие успехи! Твоя работа не хуже, чем у того немецкого куафёра, что причёсывал меня на прошлой неделе!
Фома, симпатичный кудрявый парень, просияв, бросил на неё восторженный взгляд. Элен погладила его по руке.
— Ступай.
Когда тот вышел, Лиза негромко проговорила:
— Елечка, мне кажется, ты слишком легкомысленно одета для того, чтобы показываться в таком виде перед мужчинами.
— Мужчинами? — Брови Элен взметнулись вверх.
— Я про Фому.
— Помилуй, Лиза! Что ты такое говоришь?! Это же наш дворовый. — Элен в изумлении воззрилась на сестру.
— Но он молодой мужчина. А у тебя едва грудь прикрыта, да и пеньюар больше показывает, чем скрывает… Мне кажется, он слишком пылко на тебя смотрит.
— Ну что ты придумываешь?! — Элен всплеснула руками. — Откуда тебе такие несуразности в голову лезут. И не заговаривай мне зубы! Мы говорили о том, что приглашены к Минихам, а у тебя ни одного приличного платья.
— Это вы приглашены.
— Мы все — ты, я, Филипп…
— Я не поеду.
— Почему? — Элен вновь уселась перед зеркалом, открыла серебряную баночку с румянами и быстрыми мазками стала втирать помаду в кожу на скулах[2].
— Во-первых, и это главное, я не поеду на бал без мужа…
— Я уверена, что Алёша против не будет, — вставила Элен, критически рассматривая живописный эффект на щеках.
— А во-вторых, — будто не слыша её реплики, продолжила Лиза, — в каком качестве ты собираешься меня вывозить в светское общество? Кто я? Замужняя дама? Девица?
— Ты моя сестра, а прочее никого не касается.
— Нет, Еля, на бал я не поеду. И говорить об этом мы больше не будем.
— Хорошо, поговорим о том, какое платье нужно для тебя заказать, — легко согласилась Элен. — Баронесса фон Корф прислала мне рисунок из французского журнала. Сейчас я покажу тебе. Фасон просто восхитителен! По лифу блонды[3] в два ряда, распашные юбки с оборками по разрезу…
— Еля! — Лиза топнула ногой. — Никаких юбок и блондов! Мы не будем ничего мне заказывать!
— Ты собираешься всю оставшуюся жизнь носить платья, что нам пошила матушка? Это, конечно, замечательно, что после родов ты не располнела, но носить их уже просто неприлично!
— Неприлично покупать наряды на деньги зятя, зная, что собственные доходы этого не позволяют!
— Ну Лиза! — капризно заныла Элен, выпятив нижнюю губку. — Это мой подарок! Считай, что я делаю это для себя — у меня уже нет сил видеть тебя в этом подряснике! Ты красивая молодая женщина, а не схимница!
— Нет.
Что-то в тоне Лизы заставило сестру мгновенно пойти на попятный.
— Ну хорошо, — вздохнула та огорчённо. — Но хотя бы съездить со мной к портнихе и помочь заказать туалет для приёма ты можешь?
[2] В восемнадцатом веке слово «помада» имело широкое значение, так называлась любая косметика густой консистенции, наносимая на лицо.
[3] Блонды — дорогое, очень тонкое плетёное кружево из шёлка-сырца цвета слоновой кости. Мода на эти тончайшие кружева пришла из Франции.
Весь день семнадцатого декабря шёл снег. С неба медленно сыпались кружевные снежинки, укрывая грязь мостовых, серые камни домов и взъерошенный торосами лёд Невы. Наполняли воздух загадочным волшебным мерцанием, опускаясь под ноги прохожим медленно, чинно, грациозно.
Спеша со службы, Матвей любовался этой чарующей нарядной красотой, и даже настроение становилось лучше. Отступали уныние и усталость, от созерцания искрящихся, словно алмазами, снежных уборов делалось легче утомлённым глазам. Через неделю Рождество. А там и до весны уже рукой подать…
Придя к себе, Матвей сразу взялся за лопату. Красота красотой, а оба крыльца и тротуар перед ними должны быть расчищены. И не зря, как оказалось, старался — ещё и закончить не успел, подкатила карета и две нарядные дамы важно прошествовали в лавку.
Закончив, Матвей хотел отправиться в свой флигель, когда из двери выглянула Маргарета.
— Матис, помоги мне.
Аккуратно пристроив на крыльце свою лопату, Матвей отряхнул от снега валенки и вошёл в лавку. Маргарета мотыльком порхала вокруг клиенток.
— Вот ещё чудесный фасон, ваше сиятельство, — ворковала она, показывая одной из дам свои альбомы с рисунками нарядов. Дама сидела в кресле за кофейным столиком, на котором громоздились папки с эскизами, и внимательно рассматривала картинки. На Матвея она не взглянула.
Хороша — оценил Матвей. Золотисто-медовые волосы, длинные ресницы, нежный овал лица. И молодая совсем. Лет двадцати, верно. Одета богато и модно. Подбитая соболем епанча небрежно брошена на спинку другого кресла.
Вторая посетительница интереса к модным журналам не проявляла, стояла у окна, глядя на таинственное мерцание за стеклом — в тусклом свете фонаря, что торчал перед крыльцом, всё пространство словно укутывала искрящаяся кисея. Одета она была гораздо проще, из чего Матвей сделал вывод, что это компаньонка богатой красавицы.
— Смотрите, ваше сиятельство, здесь юбки двойные. Та, что распашная, украшена галуном и оборкой. Лиф отделан блондами, на манжетах венецианские кружева. Сюда прекрасно пойдёт миланский бархат…
Маргарета нетерпеливо махнула Матвею.
— Матис, достань нам штуку бархата с самой верхней полки. Лиловый, бордо и блё-д-амур[1].
Матвей пододвинул откидную лестницу и взобрался наверх. Тюки оказались тяжеленные, держать их было неудобно. А того пуще неудобно было карабкаться с ними вверх-вниз по лестнице.
Спустив первый рулон ткани и уложив на прилавке, он полез за следующим.
— Лиза, ну что ты там торчишь! Иди сюда! Мы же хотели выбрать ткани для платья! — капризно протянула та, что сидела в кресле, и её спутница со вздохом обернулась.
Сердце пропустило удар. Нога промахнулась мимо ступеньки, и Матвей с грохотом свалился к ногам незнакомки. На него смотрели прекрасные тёмно-серые глаза Лизы Тормасовой. Его романтической мечты из далёкой юности, троюродной сестры и дочери тётки Евдокии Фёдоровны.
Она его не узнала. Совсем. Тёмно-серые глаза смотрели с участием, но совершенно не заинтересованно.
— Вы не ушиблись, сударь?
Матвей даже не смог ей ответить — горло сдавил спазм, должно быть, она решила, что он невежа или глухонемой. Маргарета же бросила быстрый изумлённый взгляд.
Достав с полок ещё два рулона ткани и штук семь мотков тончайшего кружева, Матвей, стараясь не глядеть на Лизу, выскользнул через внутреннюю дверь в коридор и привалился к стене. Сердце часто прыгало в груди, гулкие его удары эхом отдавались в ушах.
Она стала красавицей! Это и не удивительно, если даже в те времена, когда девочки походят на чуть приоткрывший лепестки розовый бутон, она была чудо как хороша, то теперь, спустя четыре года, и вовсе превратилась в восхитительный розан. Сколько ей нынче? Восемнадцать? Или около того… Матвей зажмурился, воскрешая в памяти желанный образ: большие серьёзные глаза, тонкое лицо, горделивую осанку. Лиза… Его Лиза…
Наивные, далёкие, жившие где-то в ряду нянюшкиных сказок про Бову-королевича мечты вдруг ожили. Крошечная искорка на задворках сердца, почти потухшая в тени иных чаяний и переживаний, вдруг вспыхнула разрушительным грозным пламенем, словно вулкан, пробудившийся после вековой спячки.
А ведь сам он тоже не узнал эту взбалмошную кривляку — свою вторую кузину. Столько лет, вспоминая Лизу, он и думать забыл, что у неё имеется родная близняшка-сестра, манерная, жеманная, ничуть на Лизу не похожая и глупая, как бабочка-капустница. Впрочем, нет, на капустницу роскошная дама, чей капризный голос сейчас раздавался из-за двери, совсем не походила. Скорее, на изысканного махаона. Что, впрочем, мозгов ей не добавляет. Бабочка, она бабочка и есть, независимо от цвета и формы крылышек.
Но откуда такая разница? Лиза одета скромно, даже, можно сказать, строго, Елена же разнаряжена в пух и прах. На фоне её павлиньего хвоста Лиза смотрится серой уточкой. И почему они без графини? Этому могло быть одно объяснение — Елена удачно вышла замуж за какого-то богатого хрыча, который теперь наряжает и балует молодую жену, оплачивая ласки драгоценностями и туалетами, а Лиза всё ещё девица. На душе у Матвея стало легко и радостно.
— Да, ваше сиятельство, завтра же приеду к вам снять мерки и начну шить ваше платье, — послышался голос Маргареты.
Слов Елены он не разобрал, верно, та была уже в дверях.
— Конечно, ваше сиятельство! К Рождеству платье будет готово.
Хлопнула входная дверь, и спустя несколько секунд из лавки в жилую часть прошла Маргарета. Заметив Матвея, она замерла.
— Что с тобой, Матис?
— Как имя твоей клиентки?
— Княгиня Порецкая, — чуть помолчав, ответила Маргарета. — Что случилось? Ты словно привидение увидел…
— Возьми меня завтра с собой! — Матвей шагнул вперёд, притянул её к себе и принялся осыпать поцелуями шею, лицо, грудь в вырезе платья, в голове вдруг вспыхнула ослепительная зарница, исчезли мысли, и после вспышки всё погрузилось в черноту, густую и тягучую, будто смола.
Желание занялось, как сухостой от удара молнии, рыча от нетерпения, Матвей подхватил её на руки и, срывая платье, куда-то поволок, чувствуя, что, если сию минуту не удовлетворит это вожделение, его разорвёт от напряжения на сотню мелких кусочков.
Ткань мешала ужасно. Кто придумывает эти платья, снять которые возможно лишь при помощи дивизиона горничных?.. Впрочем, можно ведь и не снимать… Путаясь в юбках, он добрался до горячей на ощупь кожи, гладкой, шелковистой, и всё окончательно потонуло во мраке.
Очнувшись, Матвей обнаружил, что прижимает Маргарету к прилавку в торговом зале среди вороха бархата и атласа. Она тяжело дышала, над губой блестел мелкий бисер крошечных капелек пота. Глаза были закрыты. Платье он, кажется, всё-таки порвал.
— Всю жизнь мечтала тешить Венеру на бархатных простынях по семи рублей за аршин, — хрипло прошептала она, не открывая глаз, — Слезь с меня сейчас же… Если сюда войдёт фрау Шеффер, даже постриг в великую схиму не искупит моё грехопадение в её глазах.
[1] Блё-д-амур — голубовато-серый цвет.
— Чего ради я потащу с собой прислугу, если должна только снять мерки? — упрямилась Маргарета, когда они утром сидели за завтраком. — Это покажется странным.
— Придумай что-нибудь. Мне очень нужно попасть в дом твоей клиентки.
— Зачем? Ты с первого взгляда влюбился в княгиню? — Тон у Маргареты был насмешливый, но глаза смотрели серьёзно.
Матвей и сам не вполне понимал, зачем ему ехать с Маргаретой. Чтобы вновь увидеть Лизу? Умом он сознавал, что вчерашнюю встречу лучше как можно скорее забыть. Лизу никогда не отдадут за него. Если раньше он был для неё просто неподходящей партией, оставаясь при этом юношей из благородного рода, которому по прихоти монарха не посчастливилось остаться без наследства, то теперь запятнал своё имя службой в месте, куда благородный человек не пойдёт даже под страхом смерти.
Понимать-то понимал, но воспользоваться пониманием было свыше его сил. Он почти не спал ночью, а когда заснул, приснилось такое, что от воспоминания щеки опалило жаром и сладко заныло внизу живота. Но что он мог сказать Маргарете?
— Это моя дальняя родственница, — ответил он, поняв, что та всё ещё ждёт ответа. — Мы виделись всего однажды, и она меня не узнала. Просто любопытно посмотреть, как она живёт.
Маргарета молча вздёрнула рыжие брови, и Матвей не понял, поверила или нет.
Чтобы оправдать присутствие «слуги», Маргарета решила взять штуку муарового атласа и штуку шелкового батиста. Эти ткани она не показывала княгине, значит, можно было сделать вид, что их привезли только сегодня.
Наёмный экипаж, что их вёз, проехав мимо Царицына луга, свернул налево по Большой Немецкой и через сотню саженей остановился у красивого, богатого дома. Матвей соскочил с подножки, помог выбраться спутнице и подхватил свою поклажу. Рулоны ткани ужасно мешали, он почти не видел, куда идёт.
— Если вдруг спросят, почему молчу, скажешь, что я немой или не понимаю по-русски, — велел он, когда они подошли к заднему крыльцу.
Маргарета взглянула удивлённо, но ничего не сказала.
Княгиня Порецкая приняла их в будуаре. На ней был изящный пеньюар из тончайшего брокателя[2], затканного нежными серебряными букетиками. Полупрозрачная ткань позволяла видеть изгибы точёной фигуры, золотые локоны выбивались из-под батистового чепца и с прелестной небрежностью рассыпались по груди и плечам.
Матвея она, кажется, не заметила. Ну конечно! Пристало ли богатой даме обращать внимание на слугу. Возникни такая нужда, она бы и разделась в его присутствии, не испытывая ни малейшего смущения. Матвей зло сжал зубы.
Окинув взглядом комнату, он едва не заплакал от разочарования. Кроме горничной с личиком фарфоровой куклы и самой княгини, в будуаре никого не было. И с чего он взял, что Лиза живёт здесь? Наверняка у графини Тормасовой есть в Петербурге собственный дом, и им с Лизой нет никакой нужды останавливаться у зятя.
— Ваше сиятельство, — защебетала Маргарета, делая книксен, — сегодня утром мне привезли изумительные ткани! И я решила, что непременно должна показать их вам! Матис!
Матвей, прижимавший к груди тюки материи, разложил их на бюро и скромно отошёл к двери.
— Посмотрите, ваше сиятельство, какое чудо! Иранский муаровый атлас. Полюбуйтесь, какой восхитительный оттенок! Словно тень далёкого леса сквозь пелену дождя… А как играет муар! И ещё тончайший батист! Из него выйдут самые изысканные рубашки… Нет ничего более приятного для тела, чем батист!
— О, фрау Феерман, вы просто волшебница! — Княгиня всплеснула тонкими руками. — Вчера, воротясь от вас, я как раз вспомнила, что забыла посмотреть полотно для нижних юбок и рубашек. Глаша, — окликнула она горничную, жадно глядевшую на ткани, — сбегай позови Лизу.
И сердце Матвея заскакало весёлым стригунком[3].
Когда девка вышла, княгиня заговорщицки взглянула на Маргарету.
— Я хочу предложить вам маленький обман: вы скажете моей сестре, что ткань стоит вдвое меньше той цены, что вы за неё хотите, а я пришлю вам разницу с горничной. Согласны?
— Как будет угодно вашему сиятельству. — Маргарета поклонилась.
Порецкая просияла.
Скрипнула дверь, Матвея обдало лёгким движением и шелестом ткани, и сердце словно в колодец ухнуло — ушло в студёную воду, а через миг птицей вылетело наружу, с размаху ударившись в грудную клетку, так что пришлось прижать ладонью, чтобы удержать.
Она его не заметила, и Матвей мог вдоволь пожирать глазами стройный стан, горделиво поднятую головку, нежную шею, обрамлённую заколотыми на затылке локонами. Как хорошо, что она на него ни разу не взглянула! Утонув в её глазах, он мог совершить какую-нибудь глупость, упасть перед ней на колени, к примеру.
Как жаль, что она на него ни разу не взглянула! За её взгляд, он отдал бы десять лет жизни, если у него столько имелось. А за неимением — всю, что есть…
Матвей вздрогнул, поймав на себе тревожный взгляд Маргареты, и с усилием опустил глаза.
В будуаре же началась привычная женская канитель — подсчёты, сколько полотна надо на рубашку, да сколько рубашек, да сколько нижних юбок, да каких кружев на отделку. Матвей не прислушивался к разговору, лишь смотрел на Лизу, любуясь каждым движением, внимая, будто музыку, звуки её голоса.
Когда, наконец, дамы обо всём договорились — княгиня решила купить целиком обе штуки, и атлас, и батист, — дверь в будуар открылась, и в комнату вошли двое: высокий красивый мужчина одних с Матвеем лет и капрал Преображенского полка Павел Егупов.
[2] Брокатель — лёгкая и изящная шёлковая ткань с небольшими золотыми или серебряными букетами, оттененными иногда цветными нитками.
[3] Стригунок — жеребёнок-подросток, в возрасте около года.
За окном валил снег. Густая, плотная стена мохнатых хлопьев. На крыльце в четверть часа вырос небольшой сугроб, а снежный парад, кажется, и не думал заканчиваться. Во флигеле было темно, не топлено, пахло пылью и воском. Надо было взять лопату, идти расчищать крыльцо и дорожки, но не было сил даже пошевелиться. Словно навязчивый дурной сон, проносились в голове Матвея события минувшего дня, отдаваясь знакомой болью в наливавшемся тяжестью виске.
— Филипп! — Княгиня бросилась к вошедшим и звонко расцеловала обоих: сперва высокого красивого господина, с нежностью смотревшего на неё, а потом и Егупова.
Матвей удивился — оказалось, что князь Порецкий вовсе не старый сластолюб, охочий до юных прелестниц, а молодой темноглазый мужчина с тонкими чертами и приятной улыбкой.
— Алёша, — повернулась княгиня к Егупову, — твоя жена, сдаётся мне, решила похоронить себя в четырёх стенах! Она отказывается выезжать со мной в гости, не желает шить новые платья и вообще, кажется, забыла, что у вашего сына есть нянька. Ты должен повлиять на неё!
В первое мгновение сердце Матвея подпрыгнуло от радости — вот оно: Алёша! Он всё угадал верно! И лишь в следующую секунду смысл сказанного дошёл в полной мере. Жена? Какая ещё жена? О ком она тараторит?
Впрочем, даже если бы княгиня вообще не сказала ни слова, места сомнениям и разночтениям всё равно бы не осталось. Едва Егупов вошёл в комнату, глаза его и Лизы соединил такой взгляд, что у Матвея болезненно стиснуло грудь. В этом взоре было столько горячей, почти осязаемой страсти, обжигающей, как пролившийся на пальцы воск, что присутствующие мгновенно ощутили себя лишними. Даже княгиня, которой чувство такта, похоже, было неведомо, смущённо отвела взгляд.
Матвей стоял оглушённый. Сын? У Лизы есть ребёнок? Она сама жена Егупова? Или как там его… Ладыженского?
— Я постараюсь, — ровно ответил княгине капрал, продолжая глядеть на Лизу. Та подошла, поцеловала в щеку князя, а Егупову протянула руку. Он поднёс пальцы к губам.
И вновь Матвея словно кипятком окатило — обычный жест учтивости в исполнении этих двоих дышал желанием, упоением и чувственностью. Обострённое странным болезненным позывом восприятие отметило, как сжались его пальцы, как смягчился жёсткий контур губ, касаясь нежной кожи запястья, как дольше на несколько мимолётных мгновений, чем предлагала обычная галантность, задержалась прижатой к губам рука. И как кисть её едва заметным движением погладила его ладонь.
— Ты занята? — Он смотрел ей в глаза, и в луче её взгляда ледяная, как январский вечер, синева, подтаяла, налилась солнцем и зноем, плеснула тёплой морской волной.
— Мы уже закончили. — Матвей впервые видел, как она улыбается, и внутри всё мучительно сжималось от осознания, что улыбается не ему. — Еля, мы пойдём.
Это «мы» из её уст ударило Матвея, как кнут в руке Фёдора Пушникова — резко, мучительно, обжигающе и безнадёжно.
Глядя на закрывшуюся за Лизой и Егуповым дверь, Матвей не сразу услышал голос Маргареты — когда очнулся и взглянул, та смотрела внимательно и пристально.
— Матис, — повторила она и видно было, что не в первый раз, — спускайся и жди меня в передней. Я должна снять мерки.
Всё так же не видя ничего вокруг, Матвей вышел из будуара и двинулся к лестнице. Одна из дверей шевельнулась, тронутая сквозняком, должно быть, была прикрыта неплотно, и до Матвея донёсся приглушённый звук голосов. Зачем-то он остановился и потянул колеблемую створку. Комната тонула в сумраке зимнего дня, глядевшего сквозь забрало опущенных портьер, и заботливым полумраком укутывала две фигуры, прильнувшие друг другу в страстном объятии. Чуть слышный шёпот, звук поцелуя, шелест ткани.
— Алёш, ну что ты делаешь! А если войдёт кто?
— И что с того? Я не могу обнимать собственную жену, где мне захочется?
Матвей видел, как мужчина осыпал поцелуями шею и грудь, как его руки гладили плечи, зарывались в волосы, прижимали к себе тонкую податливую фигурку, как всё более настойчивыми становились губы и пальцы.
Чувствуя каждый удар рвущегося наружу сердца, Матвей неслышно прикрыл дверь. С этой минуты Ладыженский-Егупов перестал быть для него просто средством для достижения цели и сделался личным врагом.