Какая нелепость. Это было более трехсот лет назад! И преимущества расширения пахотных земель теперь видны повсюду. Разве Мерсия стала бы таким процветающим королевством, как сейчас, если бы не вырубка некоторого количества леса, по большей части бесполезного? Стал бы Воденкейстер сияющей жемчужиной Бретлении без этой жертвы? Конечно нет. К тому же мне вряд ли нужно напоминать Вам, что большая часть Бретлении по сей день покрыта этим проклятым лесом, и он не только истощает почвы, питая деревья, которые никогда не пойдут на древесину, но и препятствует путешествиям (и торговле!) каждого нормального гражданина внутри Мерсии и за ее пределами. Но что тут можно поделать? Вы не хуже меня знаете, что друины упрямы, как те козлы, у которых они крадут рога.

Дождь лил не переставая, хотя здесь, в глубине Дикого леса, он был всего лишь шумным соседом, который барабанил по листьям над головой и охлаждал воздух. Киллиан сбился с Тропы, но ненадолго. Над ним скакала с ветки на ветку Орешек и трещала так, словно отчитывала его. Даже шум дождя не мог заглушить ее возмущенного писка.

– Я знаю, – сказал он ей. – Но мне надо помыться. Это недолго.

То, что он искал, оказалось совсем рядом. Небольшой, но глубокий лесной пруд, укрытый от дождя высокими древними деревьями, которые сошлись вокруг него, словно старые сплетницы: дуб, ольха, сосна и остролист. Пара ярко-синих стрекоз танцевала, треща крылышками, над поверхностью пруда, прозрачной и недвижной, как зеркало. Киллиан сел на берегу, зачерпнул рукой холодной зеленой воды и стал смывать с рогов голубую краску Эпоны. Потом он оттер от краски руки, сел и стал ждать, пока поверхность успокоится. Он старался не думать ни о раненой Эпоне в плену у вероломной сестры, ни о Левен, ждущей его возвращения в тайном уголке Дикого леса. Но особенно он старался не думать о том, что может показать ему поверхность пруда.

«Вода спокойна. Пора посмотреть, дитя».

Киллиан испуганно поднял голову. С нижней ветки дуба Орешек смотрела на него бледно-голубыми глазами.

– Ты так редко говоришь со мной, что я забываю, что ты это умеешь, – тихо сказал он.

Птичка клюнула ветку.

«Ты тянешь время».

Киллиан вздохнул:

– Ладно.

Он подался вперед и встретился взглядом со своим отражением. Вода в пруду была зеленой, а день – пасмурным, но Киллиан привык читать по поверхности луж, озер, прудов – даже в быстрой реке можно различить, где верх, а где низ. Киллиан увидел свое лицо, искаженное тревогой, и завитки рогов, торчавшие из растрепанных волос. Ярко-синяя краска принцессы Эпоны сошла, а под ней… проступила другая синева, особенно заметная на заостренных кончиках рогов, похожая на синеву васильков и раннего весеннего неба. Без особой надежды Киллиан потер ее пальцами, но она осталась на месте.

– Вот и все. Я траун. – Ему почему-то захотелось смеяться, но тут же перехватило горло, и он тяжело сглотнул. – Вот Эден обрадуется-то, когда узнает! Он был прав: меня нельзя выпускать на Тропы. И вообще в Дикий лес.

Орешек слетела со своего насеста и села на траву у его ног.

– Что со мной теперь будет?

Он не ждал ответа, но галка заговорила, а ее голос, раздавшийся у него в голове, звучал заботливо и ничуть не гневно.

«Дикий лес уже встревожен, – сказала она. – Он обернется против тебя. Но это твой путь, которым ты должен пройти, Киллианос».

Киллиан изумленно моргнул. Как она узнала его полное имя? Только Друиданнон звал его так.

– Что ты хочешь сказать?

Но если галка и знала что-то о будущем Киллиана, то знанием не поделилась, а порхнула в темную листву и скрылась. Скоро и Киллиан покинул зеркальный пруд и вернулся на Тропу.

* * *

Левен было велено присматривать за конем, чтобы тот вел себя тихо, но оказалось, что гнедой и не собирался шуметь; после суматошного бегства из Галаброка он проявлял исключительное послушание. Он стоял там, где его поставили, и, опустив голову на длинной мускулистой шее, отрешенно смотрел в землю большими темными глазами и даже не щипал травку, растущую в этом уголке Дикого леса. Видя, что бежать конь не собирается, Левен села на пень и попробовала вернуть силу титанов в свои рудные жилы.

– Ну, давай же, – ворчала она, глядя на ладони в серебристо-голубых линиях. – Я знаю, что ты здесь. Хватит валять дурака.

Киллиан ушел на разведку, искать безопасную Тропу. По их следу идут сейчас все кому не лень – атхорны, люди королевы Гвенит, солдаты из Галаброка, так что ни один уголок Дикого леса теперь не являлся безопасным, по крайней мере надолго. Эх, если бы Левен снова стала герольдом… Полетела бы сейчас в Галаброк, вытащила оттуда королеву Сени за волосы и бросила на камни, а ее крепость превратила бы в кровавые руины. Но сила оставила ее.

Левен чувствовала энергию. Та пульсировала у нее внутри, стесняя грудь. Она потянулась за ней… и ничего.

– Проклятье. – Левен встала и торопливо вытерла руки о брюки. Боль и паралич, вызванные ядом королевы Сени, прошли. А бессилие – неужели оно сохранится навечно? Или это не от яда? Может, это продолжение болезни, которая началась в Стратуме с видений снега и грифонов? – Твою мать.

– В империи все так много бранятся?

В прогалине между деревьями показалась женщина. У нее были темно-рыжие волосы, а из висков поднимались длинные тонкие рожки-спирали. Она была одета в поношенное дорожное платье и держала в руках длинный деревянный посох с нанесенными краской зелеными кольцами. Левен сжала кулаки.

– Ты – друинка из Корнвуллиса. Ты была с теми негодяями-друинами, которые хотели нас убить.

Женщина кивнула. Она была стройной и красивой, но, глядя на Левен, напряженно поджала губы. Левен показалось, что друинка выходит из себя от одного ее вида.

– Да, я Лавдей. Где Киллиан? Неужели одумался и бросил тебя здесь?

Левен скрестила на груди руки. Без титанической силы она чувствовала себя голой.

– Киллиан честнее вас всех, вместе взятых. Кстати, а где твоя банда?

Женщина подошла ближе и встала, опершись на посох так небрежно, будто вышла погулять летним утром.

– Что в империи знают о чести? Скопище мясников, воров и убийц – вот что такое твоя империя.

– Сколько раз тебе повторять? Я – не империя. Я даже уже не герольд, точнее не совсем. Меня уволили из армии, как обычного солдата, и я свободна. – Левен закатила глаза, стараясь держаться непринужденно. Она чувствовала, что надо заговаривать Лавдей зубы как можно дольше, иначе – беда. – Ты ведь ничего обо мне не знаешь. Я не только магия, которой расписана моя кожа. Как и ты не просто рога, растущие у тебя на голове.

Губы Лавдей скривились, как от кислятины.

– Как ты смеешь так говорить о друинах! Твое присутствие отравляет лес, я чувствую это! Лес в ярости оттого, что ты здесь, и наш долг – избавить его от тебя.

Левен осторожно перенесла вес тела на одну ногу, готовясь бежать. Она вспомнила все, что видела и слышала в Диком лесу с тех пор, как попала сюда впервые, и подумала, что, возможно, Лавдей права. Что-то неведомое явно не хочет, чтобы она оставалась здесь, и дает это почувствовать вполне определенно.

– Ты уже отравила Киллиана, – продолжала Лавдей, – и только за это я с радостью убью тебя.

– Отравила? Как?

– Когда он делился со мной мыслями…

– Чем он с тобой делился?

– …я чувствовала в них тебя. Его ум был полон тобой. Я чувствовала запах. Неестественный, чужеродный. – Друинка сморщила нос. – Ты – инвазивный вид, тебя надо уничтожить.

Левен моргнула. Она не знала, что делать. Лавдей, которая вдруг отошла от нее в сторону, похоже, была одна; никто из атхорнов так и не появился за ней следом. Недолго думая Левен рванулась вперед, выхватила из рук друинки посох и описала им широкую дугу в воздухе так, будто это был ее волшебный меч. Но она не успела опустить посох на голову противницы: земля под ее ногами вздыбилась, лишив ее равновесия. Лавдей рассмеялась.

– Да, герольд, похоже, положение у тебя отчаянное, раз ты решила убить меня простой деревянной палкой.

Мертвенно-белые и коричневые корни вырвались из почвы и, как змеи, обвились вокруг лодыжек и голеней Левен. От неожиданности она вскрикнула, уронив посох, и тут же оказалась на земле, где корни обвились вокруг ее тела, пригвоздив к месту. Все случилось так быстро, что Левен и охнуть не успела. Медленно и лениво, словно поддразнивая, Лавдей подошла и встала над Левен. Потом подняла с земли посох и покатала в ладонях.

– Твою мать.

– Я ведь не дура, герольд. Будь у тебя еще доступ к твоим мерзким крыльям и прочему, ты убила бы меня, едва увидев.

Левен рвалась, напрягая каждый мускул своего тела, но корни не шелохнулись. Она словно вросла в древесный ствол. Титаническая сила не действовала, и только мурашки пробегали по коже. Лавдей тем временем приставила конец посоха к горлу Левен.

– А теперь я могу расплющить тебе горло, надавив чуть посильнее, – тихо сказала она и нажала на посох. Тупой деревянный конец уперся в шею Левен, заставив ее извиваться от удушья. – Но тогда веселье закончится слишком быстро.

– Лучше не затягивай, – с трудом выдавила Левен. – А то вдруг моя сила вернется. Тогда посмотрим еще… чем кончится этот фокус с корнями.

Лавдей усмехнулась. Где-то недалеко, за пределами видимости Левен, заржал и встряхнулся конь.

– Что я действительно должна сделать, так это привести тебя к атхорнам, – сказала Лавдей. – Ты для них символ. Символ всех бед и помех, что сегодня мешают установить на Бретлении правильную жизнь.

Она махнула рукой в сторону Дикого леса.

– Королевы, которые дают поручения монстрам, не глядя, какие преступления те совершили. Королевы, которые забыли, сколь многим они обязаны Дикому лесу.

– А Киллиан говорит, что это ты забыла Дикий лес. – Левен опять напряглась, силясь освободиться, но путы сдавили ее еще крепче. – Он сказал, что тебя слишком долго не было здесь и ты потеряла с ним связь.

Гримаса ярости скользнула по лицу Лавдей, но исчезла так же быстро и бесследно, как облако, закрывшее луну.

– Я, конечно, отведу тебя к остальным, но, думаю, они не будут в обиде, если получат тебя слегка помятой. Так и вести тебя будет проще, и у меня появится возможность узнать что-нибудь полезное в перерывах между твоими воплями.

Левен заставила себя рассмеяться, но смех, увы, вышел натужным.

– Развяжи меня и сразись со мной лицом к лицу, ты, трусиха.

Лавдей снова улыбнулась, словно наслаждаясь блюдом, которое предвкушала много дней.

– Что в этом забавного?

Корни вокруг рук и ног Левен начали пульсировать и извиваться, стягиваясь все туже и заставляя ее корчиться в агонии. Новая петля обвилась вокруг ее шеи, и Левен почувствовала темный вкус страха, когда ее тело застонало от боли.

«Я не могу умереть здесь».

* * *

Киллиан заподозрил неладное, едва ступив на Тропу: над ним, пронзительно каркая, металась Орешек. Расшумелась так, что могла бы разбудить и мертвого.

– Что? В чем дело? – Киллиан нерешительно потянулся к разуму птицы, но она опять закрылась от него, и он почувствовал укол вины. Значит, Орешек уже научилась не доверять ему. – В чем дело? Нас уже нашли атхорны?

Тут птица умолкла и, в последний раз взмахнув черными крыльями, исчезла в кронах деревьев. Киллиан решил, что это предупреждение, пригнулся и двинулся в подлесок, открыв свое сознание лесу. Полянка, где он оставил Левен с конем, находилась впереди. Он ощутил разум животного, все еще болезненно чистый и опустошенный, и… еще что-то. Что-то зеленое, острое, электрическое. Впереди раздался крик, низкий и явно человеческий, а вслед за ним – чей-то смех. Киллиан шел вперед, пока не увидел поляну, а затем замер как вкопанный.

На поляне была Лавдей. Она стояла над распростертой на земле фигурой. Левен, опутанная лианами и корнями, лежала в неестественно выгнутой позе, как будто какая-то сила разрывала ее пополам; толстая лоза обвила ей горло, сдавив его так, что Левен вот-вот должна была задохнуться. Не раздумывая, Киллиан выпрямился и выбрался из-за кустов.

– Отпусти ее.

Лавдей резко повернулась к нему, ее сливочно-белая кожа порозовела от удовольствия. Она улыбнулась, но так, что стала похожа на зверя, который скалится перед тем, как напасть.

– О, это ты! Прекрасно, – сказала она. – Полюбуйся, как я сейчас сломаю хребет твоей любовнице.

– Киллиан, – заговорила Левен сквозь стиснутые зубы. – Уходи. Открывай Тропу и уходи. Остальные будут здесь с минуты на минуту. – Она издала хрипящий звук, когда корни сдавили ее еще сильнее. – Беги!

– Она ничего тебе не сделала. – Киллиан спокойно встретил взгляд Лавдей. – Так ты не восстановишь свою связь с Диким лесом, Лавдей. Иди к Друиданнону и моли его о милосердии. Возможно, он оставит тебя в живых. Возможно, он даже не отправит тебя в изгнание.

Лавдей издала сдавленный звук.

– Я защищаю Бретлению! У атхорнов нет иных целей. Будь у тебя хоть капля здравого смысла, ты стал бы одним из нас, когда я тебе предлагала.

– Ты предала наш орден, Лавдей. Ты пыталась убить меня, принцессу Эпону и гостью королевы Броудики. – Он указал на лежащую на земле Левен. Почему-то ему было трудно смотреть на нее. – Ты думаешь, что сговор с королевой Сени спасет тебя? Ты используешь магию друинов во вред, а это строго запрещено.

– И это говорит юноша с рожками, отмеченными пятнами трауна. – Лавдей усмехнулась. – Тебе никогда не приходило в голову, Киллиан, что нам запрещают пользоваться нашими способностями в полной мере потому, что это сделало бы нас слишком могущественными? Потому что, пользуясь всей магией Дикого леса, мы бы в конце концов заняли свое законное место правителей Бретлении? И тогда не стало бы ни королев, ни королей – только Дикий лес, от побережья до побережья.

Теперь Лавдей улыбалась по-настоящему, а не корчила гримасу.

«Она действительно верит в это», – подумал Киллиан.

– Я знаю, что ты понимаешь меня. Иногда нам приходится использовать данную нам силу. – Она кивком указала на коня, который по-прежнему стоял, отвернувшись и опустив голову. – Ты сделал то, что должен был сделать, – ты воздействовал своей волей на душу этой лошади, взял под контроль низшее существо, как и подобает друину. Стань одним из нас, Киллиан. Прошу тебя об этом в последний раз.

Лежащая на земле Левен снова закричала, когда корни обвились вокруг нее. Они блуждали в ее волосах, натянув их так, что оголилась шея. Киллиан молчал. Улыбка Лавдей погасла.

– Прекрасно, – выплюнула она. – Тогда имперская собака умрет здесь, а ее кровь напитает Дикий лес.

– Нет, – тихо ответил Киллиан. – Этого не произойдет.

Зеленое электричество, которое уже давно чуял Киллиан, превратилось не в одного дунохи, а сразу в двух. Они наблюдали за людьми из-за деревьев. Раньше Киллиан испытывал благоговейный трепет перед этими существами, почитал в них воплощение инакости Дикого леса, которую никогда не сможет в полной мере постичь его человеческий разум. Но теперь, когда за его плечами появился опыт овладения сознанием живой твари, он понял, что дунохи тоже можно постичь. Нужно просто открыться сердцу леса, впустить его в себя.

«Простите, – подумал он. – Я не могу позволить ей умереть. Сам я и так уже обречен».

Нащупывая паутину связей, из которой состоял Дикий лес – такой открытый ему сейчас, такой податливый, – он потянулся к духам. «Эта женщина причинила вам зло, – обратился он к дунохи. – Она использовала магию Дикого леса во вред. Возьмите ее».

– Что ты делаешь? – спросила Лавдей, лихорадочно озираясь. – Как ты смеешь! Я чувствую… Перестань!

Дунохи вышли из леса, их длинные костлявые лица оставались непроницаемыми. Из густой листвы их тел торчали костлявые руки, в глазницах горело бледно-зеленое пламя. Череп одного дунохи оказался лосиным, его рога касались крон деревьев; второго – волчьим, огромным и зубастым. Но дунохи колебались, в их головах роились вопросы.

«Вред? Можно съесть? Кто вредит? Рогатая? Зло?»

– Нет! – взвизгнула Лавдей.

Друинка уронила посох и отскочила от Левен, но дунохи двигались, как движутся все духи, не замечая препятствий; они летели к ней напрямую, как пчелы. Их странные руки-отростки из костей и веток неуверенно потянулись к ней. «Что делаешь? Это нельзя? Можно съесть? Какой вред?»

Они не хотели убивать, их воля сопротивлялась Киллиану, и он ощутил это горьким привкусом на языке. Он опять потянулся к ним, как недавно к коню, и нащупал ускользающую границу их сознания. Он как будто лез в болото за камнем, покрытым ряской, – страшно, но нужно отбросить страх, схватить камень и… не выпускать.

«Взять ее, – приказал он. – Сейчас».

Лавдей закричала пронзительно, как раненый кролик, но дунохи окружили ее, их кости, ветки и корешки задвигались с бешеной скоростью, челюсти защелкали, а зеленые огоньки во мраке их черепов сменились зловещими красными. Раздался неприятный звук – то ли трещали кости, то ли рвалась плоть, – а потом дунохи подняли Лавдей в воздух, и она закричала, моля их о пощаде.

– Прости, – сказал Киллиан, сам не зная кому: Лавдей, Дикому лесу, Друиданнону или самому себе. – Ты сама навлекла это на себя.

Послышалось неистовое движение хищника, потрошащего свою жертву, и на листья брызнула кровь. Лавдей умолкла, а дунохи подхватили ее и исчезли за деревьями, как не бывало. Державшие Левен корни ослабели и рассыпались, как будто были мертвы сотни лет. Герольд вскочила на ноги, торопливо отряхиваясь. На шее, плечах и запястьях проступили темно-багровые рубцы, кожа кое-где лопнула.

Киллиан глубоко вздохнул и отключил свое сознание от Дикого леса. Дунохи ушли, унеся Лавдей, но эхо их голосов еще звенело у него в голове.

– С тобой все в порядке? – хрипло спросила Левен, неуверенно глядя на друина. – Ты очень бледный.

– Это мне следовало задать тебе такой вопрос. – Киллиан провел рукой по лицу. – Пошли, нам надо убираться отсюда, пока не явились остальные.

– Согласна. Но учти, как только ко мне вернется моя магия, я разыщу этих ублюдков-атхорнов хоть скопом, хоть поодиночке и побросаю их с высоты на камни… – Левен умолкла, расширив глаза. – Слушай, мне кажется или здесь правда потемнело?

Ей не показалось. Между деревьями сгустились мрачные тени, обычные лесные звуки – жужжание пчел, пение птиц, стрекотание белок и сорок – пропали. Глубокий враждебный холод окутал их лодыжки, как внезапный зимний туман. Где-то наверху стенала Орешек.

«Я знал, что последствий не избежать, – подумал Киллиан. – Я повелевал сердцем Дикого леса, и он никогда не простит меня. Я отравил свой дом, свое сердце. У меня ничего больше нет».

– Пошли, – повторил он дрогнувшим голосом. – Нам пора.

– А конь?

– Отпусти его, – устало ответил Киллиан. – Дай ему свободу. Это самое малое, что я ему должен.