— Что здесь случилось? — с ужасом спросил Натан Цефалотыч, обозревая покрытое мёртвым зверьём и кишащее мухами пространство берега.

Вдалеке виднелась неподвижно застывшая, брошенная людьми рыболовная баржа, возможно, тоже полная мертвецов… У деревянной пристани, в окружении снулой рыбы, качался привязанный катер рейнджеров. Лохматый крылан взлетел из-под ног рогача, и с криком спрятался в ветвях, за ним сорвалась целая стая стервятников, и учитель дёрнулся всем телом, выкидывая руки. Он так легко пугался, и был так слаб. На предплечье села муха и Каа шлепком убила насекомое, пока то не присосалось. Неизвестно что жужжащая тварь жрала до этого и где сидела, хотя, чего же неизвестно…

— Как я и ду-умал, — кивнул Крошик.

Выглядел он спокойным, о своей драгоценной целостности больше не переживал, значит и Каа бояться не стоило, но она всё равно насторожились, внюхиваясь в кисловатый запах, примешивающийся к падали, и каждая шерстинка на уродстве встала дыбом. Мать Матерей рассказывала про яд, которым отравили старую семью. Та верила в здоровую кровь, по человечески — иммунитет, думала, раз выжила сама — у мустов он остался, но Каа сомневалась: химия и яды работают иначе.

— Тпру-у-у! — скомандовал Бодхисаттва и рогач замер как вкопанный.

От резкого его движения у Каа заболело в боку — рана всё ещё давала о себе знать. Наверняка останется шрам. Вот вернётся она, воины и матери соберутся смотреть, станут цокать и вылизывать, а Каа скажет с равнодушным видом: «Ерунда, царапина», а потом поведает словно невзначай, как в одиночку прогнала старого монта. Эх, какой галдёж поднимется! Какая слава! Ну, почти в одиночку…

— Так что стряслось? — повторил учитель.

— Это ты мне расскажи, — на полном серьёзе произнёс Крошик, значительно глядя на него.

— Повреждений на трупах не вижу, кроме как от насекомых. Какая-то болезнь? Надо брать пробы воздуха, почвы, воды…

— Воздух в норме, — сказала Катерина, глядя в свой наручный комп. — Сидите здесь.

Цепляясь за шерсть, она съехала со спины рогача, и с грохотом подошла к ближайшему, раздутому крокодилу, затем к валуну, покрытому зеленоватым налётом. Опустила забрало шлема, поднесла анализатор.

— Кристаллики солей серной кислоты, — сказала вскоре, — и пожухлые камыши. Словно прошёл кислотный дождь.

— И? — Крошик явно хотел чего-то добиться от Натана.

— Да не знаю, — развел руками тот.

— Что смертельно для всех, кто дышит? Ну-у?

— Сероводород? — предположил Цефалотыч. — Он смешивается с влагой и получается слабая кислота. Действие длится недолго, пока облако не рассеется и частично не гидролизуется в кислотный туман. Катя! Возьми пробу воды!

— Так ты, Нафаня, не нау-учишься дом использовать, — вздохнул Крошик. — А ведь там свои анализаторы, да покру-уче ваших.

Он положил рогача, спрыгнул, и Каа, морщась от боли в боку, слезла вслед за остальными.

— Повышенный уровень аммиака, сероводорода, нитритов и фосфатов, а также содержание углекислого газа и растворённого органического углерода, — прочитала Катерина с экрана своего компьютера. — Короче, трупный бульон, а не вода.

Немудрено — не только крокодилы да стадо ксенокоз погибло, весь берег был усеян мёртвой рыбой, большой и малой, выброшенной равнодушными волнами. И шерстистые бегемоты — славная, но редкая добыча, с нежным мясом, чуть пахнущим тиной.

— Если тут были твои сродники, они все вымерли, — сказал Цефалотыч. — Соболезную.

— А вот и нет, — возразил Крошик. — Наоборот. Поселение выжило, поэтому-у все вокруг и сдохли.

— Здесь невозможно находиться. Смердит. Мухи. Голова болит…

Цефалотыч мученически поморщился.

— Ничего, сейчас приню-ухаешься и запах пропадёт…

Катерина стала с грохотом ходить, осматриваясь, и повсюду тыкая анализатором. Рогач принялся меланхолично пастись, обдирая хвойную лиану с ближайшей секвойи. Крошик же встал у кромки воды, приоткрыл пасть и тихо загудел, пуская волну. Он так долго гудел, осматриваясь, что Каа успела в самом деле принюхаться, затем соскучиться и, как-то незаметно для себя, притулилась к Цефалотычу. Тот отстранённо погладил по голове, как она сама порой автоматически гладила молодняк, ищущий внимания.

— Соскучилась за родными? — спросил он.

— Нет, — подумав, ответила. — Какие они мне родные? Они нормальные. А я урод. Люди никогда меня не примут.

Учитель вздохнул.

— Болит в боку?

— Ерунда, царапина.

Однако, Каа знала, что случись сейчас бой — она будет бесполезной.

Тем временем Крошик вдоволь нагуделся и вернулся со значительным выражением морды.

— Эй, кожаные, — сказал он. — Слу-ушайте глас му-удрости. Сейчас мы с тобой полезем в воду-у.

Он ткнул в Каа перепончатым пальцем.

— Исключено, — отрезал Цефалотыч. — Рана не зажила, а тут одни гнилостные бактерии. Сепсис обеспечен.

— У меня заряд кончается, костюм почти разряжен, сдохнет аккумулятор солнечной батареи — уйду на дно с концами, — сказала Катерина, приблизившись и нависая сверху. — А девчонке нельзя, она несовершеннолетняя.

Внутри у Каа всё вспыхнуло, как лесной пожар от удара молнии, неконтролируемо и стихийно. Крошик нуждался в ней, а эти не пускали. От него зависило всё! Крошик был Матриархом, а эти — просто балластом в трюме корабля, и они смели возражать…

— Я пойду! — Каа со злостью вскочила, игнорируя боль, и ринулась в гнилую зловонную воду, но самую чуточку не успела — огромная металлическая рука экзоскелета вцепилась в плечо и Каа забилась, впустую царапая скрепления.

— Ты. Несовершеннолетняя! — отрезала стрёмная сука. — А ты болван, либо подлец, — она ткнула железным пальцем в Крошика.

— Я⁈ — оскорбился тот, в гневе пуча чёрные глазки-пуговки. — Это я разбу-удил архаиков⁈ Это я навертел дыр в скоролу-упе и поставил мировые яйца на грань катастрофы? Я вашу у-уёбищную расу-у от Стража спасти пытаюсь, а вы мне козни строите?

Шерстка на загривке Крошика встала дыбом и начала потрескивать, уродство на щеке Каа яростно вздыбилось, даже рана внезапно болеть перестала, так она возбудилась.

— А ну-у-у сними, — он показал на повязку.

Как поспешно распустила бинт свободной рукой и взглянула на свежий, прекрасно сросшийся шрам, чуть выделявшийся на фоне серо-жёлтой, как намытый волнами песок, коже живота.

— Адаптивная регенерация, — прошептал Натан Цефалотыч. — Я читал.

— Ну-у всё? Мы — в озеро?

Но теперь железная рука схватила его самого и подняла за шкирку, словно кошку.

— Вы никуда не пойдёте, — упрямствовала стрёмная баба, почему-то возомнившая себя главной, — пока ты всё не объяснишь.

Крошик мученически закатил свои пуговки и оскалился всеми острыми зубами. К такому непочтению и недоверию он явно не привык.

— Я тебя у-укушу! — завопил он. — Всех переку-усаю! У-ужалю ядом! — он яростно замахал лапками в воздухе. — Прокляну-у!

Каа знала, что шипы в основании большого пальца, носимые его народцем, пока были мягкие, а железы пустовали. Крошик это тоже, наверное, вспомнил, потому что тут же сдался и повис пушистым и толстым тельцем.

— Ну-у ладно. Что вы хотите знать, черти, изверги, дети сатаны? Только время теряем.

— Что случилось с озером и его окрестностями? — спокойно и строго спросил Цефалотыч, словно вызвал к доске двоечника.

— Хранители знают о Страже, — сказал Крошик. — Они у-услышали архаиков. Это как нашествие варваров на Рим, понимаете? И большие колонии спрятались, чтобы их не перепрошили.

— Где были колонии прионов?

— Хранители почвы — в Слезе Первожены, по-вашему-у — в трованте. Хранители крови — в моём народе и его домах.

— Что с ними стало?

— Дома закопались в землю — с досадой сказал Крошик, недовольно раскачивая хвостом и лапками. — Пу-усти, это оскорбительно. Забу-урились. У-ушли в дно и ниже. Создали впадину-у и спрятались, чтобы пережить нашествие. При бу-урении выделился сероводород в большом количестве, это рыбу-у с бегемотами и у-убило. Теперь это поселение бу-удет в спячке сотню лет. Они так делают во время катаклизма. Ты должен знать! Как ты останешься жить вечно, если не можешь сплавиться с памятью дома? Он видел забу-урение…

Металлическая рука отпустила Каа, и та с досадой отскочила на приличное расстояние, сливаясь с камышами. Крошика тоже поставили на землю.

— Животных твоему народу не жаль, — заметил Цефалотыч.

— Конечно жаль, но они не у-узнают, — заверил Крошик с негодованием. — А Хранителям лу-учше известно, кого спасать от архаиков. К счастью, они забрали не всё. Кое-кто мне очень нужен.

— Кто бы он ни был — он мёртв, — сказал Цефалотыч, указывая на лежащие неподалёку безобразно раздутые туши редких шерстистых бегемотов.

— А вот и нет! — сердито возразил Крошик, встряхиваясь всей шубкой. — Он на искусственном жизнеобеспечении, как был я. Один цефалот остался.

Крошик опустился на четвереньки, так ему было удобнее, и стал расхаживать туда-сюда по берегу, обходя мёртвую рыбу.

— В нём спит игрушка Первотворцов, Глотка Су-ути. Она как гусеница, понимаете? Ест, ест, ест, а потом оку-укливается, и одни Первотворцы знают, что полу-учится в итоге. Может — хорошее. Может — плохое, тогда держись. Этой гу-усени доесть не дали, у-уложили в лову-ушку. И это, как раз, очень хорошо, потому что нам ну-ужна Глотка, а не ку-уколка, или Тот Кто Вылу-упится.

— О, блядь… — сказала стрёмная тётка с матриархальными претензиями. — Метаморф. Мне рассказывали давно, ещё в учебке. Разве его не съели мозгоеды? Господи, так вот что…

Она поискала глазами Каа и, разумеется, не нашла. Уродство встало дыбом, щекоча ладонь.

— Мы съели его, — негромко сказала она. — Все ели, и я тоже. С тех пор стало так…

— Одну-у часть — возможно, если гу-усень поделилась, — терпеливо пояснил Крошик. — Но вторая, у-уверяю, жива-здорова. Если Глотку Су-ути можно назвать здоровой…

— Тем более не пущу. Это существо крайне опасное, — строго сказала Катерина.

— Не для меня, — возразил Крошик. — И не для неё.

Каа опустила руку и обнаружила свою локацию, показав спутникам ненавистное уродство, стоящее дыбом до последней шевелящейся серебряной шерстинки.

— Для Глотки она — своя.

Каа ненавидела день, изменивший её навсегда. Её бросало дрожь от одной лишь мысли, что она снова, в одиночку, лицом к лицу столкнется с монстром, уложившим большую часть семьи. Но Белый-то остался. И он нуждался в живой воде. И если для этого Крошику нужно поднять со дна озера серебряного монстра, Каа готова помогать.

— Я в норме, — сказала она Катерине, проявляя лицо, и старательно делая его не слишком бледным — хорошо спряталась. — И я пойду с ним.

* * *

Крошик был убедителен и вскоре Команда По Плазмоболу разделилась: учитель под охраной стрёмной бабы остался на берегу (малыш велел им спрятаться, как заботливая мать — детёнышам), а они отправились «на встречу-у смерти», как пафосно заявил он же, с оговоркой, что смерть придёт Стражу, а не им.

Ха! Ерунда. Умереть Каа не боялась. В отличие от Крошика ей казалось, что она неуязвима, практически бессмертна.

— Гнилая вода только у-у берега, не бойся, — шепнул малыш, — и гу-усень почти не страшная.

Он посмотрел на прекрасную форель, превращенную в скопище гниющего белка, и горестно вздохнул, вечно голодный.

— Скоро прилетят птицы, принесу-ут икру на лапах, заведётся рыба и у-улитки. Потом свалится с водопада ящерица, отложит яйца, постепенно всё станет как раньше. А что редким было — то в садках забрали, мы всегда так делаем…

Он рыбкой нырнул с мостика рейнджеров, Каа сделала глубокий вдох и последовала за ним, прыгнув в чуть тепловатую, вонючую воду. Очень быстро, едва гниль осталась позади, она обнаружила, что с трудом поспевает за ловким, очевидно, приспособленным к жизни в воде Крошиком. Сама она трижды всплывала вдохнуть воздуха, но беспомощный на берегу малыш — ни разу, словно открылись жабры, хотя, наоборот, его носик закрылся крохотными перепонками.

Они плыли в толще воды, не встречая и малька, только пожухлые, словно вареные водоросли шевелились от подводного течения. Рана, хоть и зажила сверху, всё ещё болела внутри, от слабо сросшихся мышц, и Каа старалась не делать резких движений. Наконец они достигли пустого подводного плато, словно вскопанного огромным подводным трактором. Каа сразу поняла: именно здесь ушло под землю поселение аборигенов, и поразилась его размерам, и тому, насколько апокалиптически торчали вверх остаточные корни цефалотов, словно руины после бомбежки. Ил уже осел, вода стала прозрачной — успела очиститься, и Каа осматривалась на последнем вдохе.

Что-то круглое торчало на самом краю плато: там рос довольно большой, хоть и покорёженный, криво сросшийся цефалот, очевидно, протекающий, испускающий струйку пузырьков. Они подплыли ближе и малыш, приглашающе махнув перепончатой лапкой — вэлкам, — ловко пролез между лепестками. Каа протиснулась вслед за ним и провалилась в нутро моллюска, вслед за нею плеснулась вода, и створки снова слиплись. Здесь был воздух, и она, наконец, смогла отдышаться.

На секунду ей показалось, что она в стародавние времена пришла к Крошику красть живую воду, хотя росло гораздо меньше сберегательных пузырей. Всего лишь два: основной и побочный, рядом. Цефалот давал течь, на дне плескалась вода, но воздуха продуцировал достаточно, чистого, полного кислорода, как в лесу. А когда малыш испражнился в сосало — ещё и огоньки по стенам побежали.

— Мокровато, но пока присаживайся, — по-хозяйски сказал он. — Надо осмотреться.

Каа не стала садиться, а по привычке слилась с мясистой розовой стеной моллюска, по которой лениво ползала губка. Она во все глаза смотрела на огромный пузырь в боку цефалота, в котором крепко спал серебряный зверь с телом вурдалака и длинной мордой ветерка. Такую лапу она и грызла, о-о-о, ей не забыть вкус его мяса, зловонного и жёсткого как резина. Такая же шерсть, как покрывала большое спящее тело, сейчас шевелилась на её собственной щеке, только зверь был иным. Сразу стало ясно — он совершенное зло, а не карикатурный монстр. Такой стаю уложил бы до последнего мозгоеда. Но что в его пузыре, живая вода? Она сможет сюда ходить со шприцом? Ей не надо ждать, пока уснёт Крошик?

Тем временем малыш ткнулся мордой в усики цефалота, словно задремал ненадолго, и сразу проснулся и загудел, хохоча от радости.

— Вот у-умный пломбирный Николай! — сказал он. — Мамкин химик. Он приду-умал как всякое ну-ужное делать, совсем как шаман. А что ещё приду-умал?

Крошик на четвереньках проковылял к небольшому пузырю, очевидно пустому, и ткнул в него когтем. Оттуда вывалился свитый в трубочку лист водоросли, покрытый чёрной плесенью. Нет, испещренный знаками! Каа присела на корточки и с любопытством взглянула — лист был исписан, вроде как, буквами.

Крошик с недоумением посмотрел на него, перевернул вверх ногами и снова посмотрел, затем понюхал и даже попробовал на зуб.

— Ну и что он написал? — спросил, протягивая странное письмо.

Каа повертела хрупкий лист в руках, силясь что-нибудь понять, но не смогла разобрать ни слова.

— Возможно, писали на неизвестном языке аборигенов…

— Это на медицинском! — с негодованием сказал Крошик. — Врачебный почерк. А у-у нас ни одного аптекаря для перевода нет. Дай сюда.

Он выхватил водоросль, скомкал, затолкал себе в рот, и принялся сосредоточенно жевать, зажмурившись и морща нос.

— Фернила каракафифы, — прошамкал, — горфит…

Он с видимым отвращением проглотил волокнистый комок и застыл с закрытыми глазами, ожидая невесть чего, и Каа ждала вместе с ним, поглядывая на огромную биокапсулу с телом виноватого во всём врага и… Родственника. Такого же урода, как сама.

— Это пиздец, дорогое письмо, — сказал Крошик вскоре высоким, резким голосом.

Кажется, прочесть можно было и таким образом, Каа никогда не догадалась бы сама, да и не поймала бы электромагнитных импульсов. А он поймал.

* * *

Намедни шаманке Сью пришли мозговые послания от прионов. Да что шаманке! Все слышали, хотя тровант не трубил, но шептал довольно громко, мол, грядет опасность, надо прятаться. Что за опасность — никто не понял, но все активизировались. В кувшинку совета стали стаскивать самое ценное барахло, растения, рыб да улиток на развод, превращая его в подобие Первоприюта. Больше никто не собирал водоросль, все только и делали, что испражнялись в общественный цефалот. Принудили меня участвовать и отдать детку хищной губки. Забили его шишками, кои сберегательные капсулы, и всё равно не всё влезло. Ну, тогда старейшины и говорят — освободи ёмкость, забери отсюда своего товарища. В смысле, Макса. А куда мне его забрать, скажите на милость? Да хоть к себе домой. Как говаривал Элвис Пресли: твой ребёночек — тебе и баюкать.

Ну уж нет, дорогое письмо! Бобик, конечно, знатно разожрался да разросся в последние годы, даже выбросил второй этаж, если можно так выразиться, но спать в катаклизме вместе с Паркинсоном я не собирался. Вот вы себе хотели бы такой подарочек, а? Положим, своему семейству я присню что угодно, но ему⁈ Затем, не факт, что Бобик не засбоит, вырабатывая дофамин, когда закончится сахарный тростник, и Макс не восстанет как вампир из гроба, не начнет нас, спящих, жрать. Он же придурок.

Первым делом я отправился к старухе Сью. Как принято, ссыкнул в сосало её цефалота, затем сел на ложе и стал наблюдать, как она суетится, прихрамывая, пересматривает сберегательные капсулы.

— Давай Паркинсона у тебя расположим? — предложил я шаманке, но та лишь рассмеялась: у-у-у.

— А я с вами не пойду, — сказала она.

— Как это? — у меня всё внутри похолодело.

Даже не знаю, дорогое письмо, как пояснить, почему так испугался, отчего ускорился мой пульс. Но реально почувствовал дурноту, и тут меня каждый поймёт, переживи он мои прежние грустные приключения.

— Потому что умираю, — скрипит.

— Чего это ты умираешь? — говорю. — Дай-ка я тебя осмотрю, открой пасть. Скажи а-а-а. Где твой пульс? Что болит?

Может у неё инфаркт или деменция, так я любые препараты из говна с водой в цефалоте выращу, может, не сразу получится, но хоть попробую.

— Моё шу-у подошло к концу, — спокойно сказала шаманка.

— Да не пизди, — испуганно возразил я, — ты же ходишь нормально, кушаешь тоже, вон, улиток как херачишь. Может я пожрать тебе пожую, и дело с концом?

— Нет, ду-ушнила, — протянула мерзкая старуха, — завтра вы меня похороните в корнях. Хранители сказали готовиться к встрече с Первотворцами.

— А мы как? На кого ты общину оставишь? — лапа сама по себе потянулась к яйцам и почесала их, отчего под шкурой разлился кувшин спасительных после стресса эндорфинов.

Да, дорогое письмо, я снова ходил с яйцами, в третий раз, причём опять с двумя. Очень Тенго плодовитой оказалась, я даже избегать её начал по примеру джентльменов, но не остерёгся, перебрав камышихи, к вящей радости дикарского сообщества. Младшие мои дети, Вова с Йосей, рождённые в озерной общине, уже ходили на задних лапах и перебрасывались искрами, больше в шутку, чем всерьёз, а старшие, Карл с Кларой, принесённые из первоприюта, давно на ласту стали, гоняли ящеров и даже подрабатывали на сборе улиток. В основном, конечно, гиперактивная Клара, в то время как Карл больше склонялся к созерцанию пузырьков и просмотру цефалотовых снов. Однако, оба являлись искрителями, о чём старейшины с гордостью транслировали во все другие общины, коих в радиусе кувшинки совета насчиталось шесть, а вообще в мировом яйце, по словам голосистой старейшины, было до сотни. Из всех шести пришёл запрос на искрителей, включая маленьких и не рождённых. Общины наперебой обещали прислать делегации шаманов и со всем комфортом принять к себе кого угодно, хоть самца, хоть самочку, в обмен обещали немеряно срать в наши цефалоты и самых редких домашних животных. В одной общине разводили кистепёрых рыб высокой жирности — те грозились одарить мальком, в другой — мелких ползучих тровантов, очень нужных в быту и религии, да что угодно за детей давали, только отпусти. И Клара была готова хоть сейчас пуститься в путь-дорогу, в то же время Карл умолял его не трогать. Рановато из гнезда выбираться, считал я, пусть хоть до пятнадцати лет в Бобике посидят. В общем, я уверенно шёл на почётного яйценосца по количеству и качеству потомства. Каждый встречный дакнус в лапы кланялся. Помрёт старейшина, родивший восьмерых, — и место моё. Но как я рожу без шаманки⁈ Нет, нет, не-е-ет, быть съеденным не хотелось…

— Хранители сказали, придёт другой шаман, — проскрипела Сью.

— Куда он придёт, скажи на милость? — воскликнул я. — Если поселение уйдёт под землю, как вы говорите, он что, к нам пробурится? Затем — откуда он придёт, если сверху развернётся апокалипсис?

— Хранители управят, — кивнула злодейка, как ни в чём не бывало продолжая складывать в сухой пузырь особые, изогнутые ракушки, очевидно пустые. Из них шаманка делала слуховые рожки для стариков. Носила такой рожок за ухом и она сама.

Глядя, как уверенно, хоть и медленно она перемещается по своему пупырчатому цефалоту, я задумался.

— А что Хранители говорят по поводу срока грядущего забурения? — спросил затем.

— От ка-та-клизма зависит. Может и на сто зимних солнц, — она пожала плечами. — Будешь себе лежать, чесать яйца и сновидеть кожаную чушь, как в конце прошлой зимы, когда ты всем приснил су-ухопутного монстра, да так, что жена усы спалила.

В самом деле, был грешок, примерно в марте я не удержался от пересмотра «Нечто», за что опять был руган всеми, на сей раз включая детишек, Тенго и моих джентльменов. Никому кино не понравилось, даже Карлу, а уж он смотреть что угодно готов.

— Обычная спячка, но длиною в сотню низких солнц? — уточнил я.

— Типа того. А как проснёшься — тут шаман и явится. Ну-у давай, плыви куда плыл, мне наследнику ещё яды заготовить надо и выпрямляющие водоросли. А то он придет с пустыми лапами и пустым домом.

Старая Сью и в самом деле померла на следующий день, предварительно оповестив каждого дакнуса в поселении. Легла у окна и отправилась к прионам самым мирным образом. Соплеменники собрались её хоронить, и сперва оттащили на тровант. Там много радовались, пили камышиху и жевали водоросли, приготовленные на поминки самой покойницей. Катали в пьяных ртах улиток и рыбу с камнями, пели, в общем, всем племенем на трованте отрывались, даже танцевали. Потом замотали шаманку в стебли трав и отнесли к корням цефалота совета. Огромный моллюск опутал крохотное тельце, подмял под себя и погрёб в иле, в основании. Никто не грустил. Даже яйценосцы, коих кроме меня в общине было семеро, особо не переживали — все приветствовали уход Сью к Первотворцам. Но кое в чём старуха ошиблась — при забурении её тело опустится, пожалуй, с нами вместе.

Тем временем оставался вопрос, что делать с дурацким Паркинсоном, и я решился на крайние меры: перенести его в самогонную кувшинку. Тем более, что многие в общине за прошедшие годы наловчились камышиху выдаивать дома, эксклюзивом она больше не являлась — болтливые джентльмены растрезвонили секрет сахарного камыша.

Как можно вскрыть сберегательную капсулу, не потревожив неуправляемого Макса? Я и тут исхитрился: объяснил цефалоту, что надо вытолкнуть пузырь в целом виде, отсоединив от себя как детку, и предварительно набрызгав туда побольше дофамина. Я вспомнил детский пляжный аттракцион — кого-то помещали в прозрачный шарик, и счастливый малыш качался на волнах, прыгая внутри. Только Макс не прыгал, а крепко спал. Проснись он — пузырю конец, а нам — морока…

Под присмотром Тенго я с джентльменами оттащил капсулу в кривой цефалот, отлучённый от общих корней, поместил в самогонную выемку и перепрофилировал с этилового спирта в нужный формат, а уж затем вскрыл один пузырь и зарастил другим. Джентльмены до отвала закормили кувшинку сахарным камышом, про запас, а пишу дорогое письмо я на случай, если придёт Женька, или кто другой человеческий, не умеющий смотреть цефалотные сны.

Ребята, не трогайте этот пузырь. Не будите лихо, пока спит тихо. Вам не справиться с ним, не подчинить, не уничтожить. В неумелых лапах Паркинсон — тот ещё геморрой. Лучше подкиньте в сосало сахара, и пусть дрыхнет, пока не сдохнет цефалот, надеюсь, я этого не застану. В любом случае помните: поднимете Макса — и мой «ребёночек» станет вашим. Так что желаю удачи и победы над тем, с чем вы там ебётесь, а я пошёл чесать яйца — и в катаклизмовую спячку. Превосходные сны, по слухам, заготовлены.

* * *

Крошик открыл глаза и во все свои острые зубы улыбнулся, глядя на Каа так радостно, будто ожидал славное приключение.

— Ну-у давай, — сказал он. — Вскрывай пу-узырь на счёт три. Раз, два…