— Стой! — малыш дёрнул Натана за волосы. — Направо!

Натан побежал направо, почти сразу споткнулся о корень и упал, а ноль-первый кубарем скатился через его голову. В лодыжке хрупнуло, ногу скрутило от боли, он застонал и сцепил зубы, подчиняя боль, свыкаясь с нею.

— Кажется, ногу подвернул, — задыхаясь, сказал Натан, немного отполз и сел, опёршись спиной на сосновый ствол. — Я сдох.

Огляделся — они застряли в лощине среди бурелома, заражённый объект остался далеко позади, погони не наблюдалось. На удивление, ночная видимость была неплохой, дорогу он различал не хуже чем в сумерках или на рассвете. Точнее, полное бездорожье — он давно сбился с тропы, хотя всегда следовал указаниям ноль-первого.

— Ну-у, давай отдохнём, здесь Страж не видит…

Малыш подковылял и уселся рядом на задние лапки и попу, но тут же встал, с шумом отряхнулся, словно мокрый щенок, и принялся неловко вылизываться.

— Я специально держал себя маленьким, — сказал он Натану, — чтобы сохраниться. Ведь стоит только вырасти, как ты сразу начинаешь стариться, бу-удь я хоть трижды шаманом — ошибки в коде всё равно накапливаются, а мне такого нельзя, я — образец, золотой генофонд дакну-усов, да и хранителей почти не осталось… Теперь это сыграло против меня, у-ужасная беспомощность.

Натан вздохнул. От падения у него опять разболелась голова, в ушах звенело, сквозь этот болезненный звон пробивался щебет одинокой птички.

— Кажется, я слышу твоих хранителей, — сказал он. — И тех, других слышу тоже, только как пчелиный рой.

— Это потому-у, что у тебя дом растёт в голове, — серьёзно пояснил малыш. — Маленький, но лишь пока. Створка у-уже проклюнулась, он ею слышит и тебе послушать даёт.

Натан пошевелил ступнёй. Та побаливала, но двигалась неплохо. Если туго перевязать — он сможет идти. Надо поспешить добраться до нулёвки областного Управления Ручья, всех предупредить о кошмаре в резиденции, а потом вернуться в мир и поскорее получить медицинскую помощь. Однако, он понятия не имел, куда нужно двигаться…

— Как я подцепил цефалот головного мозга? — спросил Натан. — Попал мне в ухо, пока спал лицом в усики?

— Давай посмотрим, — предложил абориген. — Кое-что я всё-таки могу-у. Я же шаман. Нагни голову, мне самому-у интересно.

Натан послушался. Странный спутник возложил перепончатую лапку прямиком на шишку и быстро зацокал и затрещал, мелко вибрируя и вызывая ответную вибрацию где-то глубоко в натановом мозгу. Боль вспыхнула в шишке и Натан едва не отпрянул от её источника, как лошадь, которую хлестнули по крупу, еле удержался, чтоб не откатиться в сторону, но спазмы вскоре утихли, сменившись приятным, прохладным покалыванием. И так хорошо Натану стало, словно он на травке в летний день лежал. Временами ноль-первый замолкал и прислушивался, будто шишка могла ему ответить.

— Любопытно, — сказал биологический микро-томограф. — Я и сам ду-умал, это спора первоприюта, но нет. Помнишь, кто-то скормил таблетку аспирина маленькому дому-у? Там, где вы у-учите детёнышей?

— Ну да… — удивился Натан.

— Скормил высокий детёныш, который ходил на твой окку-ультив.

— Факультатив, — механически поправил Натан.

— Я так и говорю — окку-ультив. Его мышцы говорят о привычке к физическим у-упражнениям, которые вы, люди, любите совершать от недостатка движения, вместо охоты и полезной работы. Спорт.

— Не может быть, чтобы Толик, — удивился Натан. — Он же сам потом и ловил отравителей.

— У-у, спора дома помнит жизнь родителя, — шаман убрал лапку от головы, и вместе с нею пропало ощущение блаженства, впрочем, ушла и мигрень, только болезненный гул остался. — Ты препарировал дом без маски и вдохну-ул последнюю живу-ую спору. Она попала в лобные пазу-ухи, — он коготком постучал его по лбу, — оттуда с током лимфы — в череп. У-уже и с нервной системой срослась. Потому ты слышишь хранителей и архаиков. Да и видишь получше дру-угих людей — ведь в тебе растёт дом со всей бытовой техникой, включая локатор.

Натан с ужасом подумал о том, что Сусанна Игоревна изначально знала о цефалоте, наверное ещё после первого медосмотра, пройденного в ручейной поликлинике при смене места жительства, вот и пригласила на объект, а вовсе не из-за педагогических достижений. Возможно тогда цефалот ещё не пустил корни и был операбельным. Однако Эта Сука знала и молчала, надеялась использовать для контакта. Пока не превратилась в чудовище. Или не превратилась, являясь им изначально…

— Что со мною будет? — со страхом спросил он.

Малыш закрыл глаза, приоткрыл пасть и снова зацокал длинно и низко, с гортанным ворчанием.

— Длинный корень вырастил. Трепанация черепа превратит тебя в овощ, — спокойно сказал затем, вдоволь нацокавшись. — Химиотерапия даст лучший эффект, но в той дозе, которая станет у-убийственной для дома, прикончит и тебя наверняка. Так что ты, по су-ути, в этом теле не жилец.

Натан закрыл лицо руками и заплакал навзрыд от безысходности, как женщина или ребёнок.

— У меня сын без мамки растёт, — сказал он, всхлипывая. — Я отец одиночка. Мне нельзя умирать.

Ноль-первый ничего не ответил, просто молча сидел. Он был чужд эмпатии и сочувствию, вместо слов поддержки, даже ложных, принюхивался вроде как с любопытством к свежему ночному воздуху и смотрел своими глазками по сторонам, те мягко поблёскивали в темноте. А может и сочувствовал, просто не видел смысла в ненужных словах, особенно ложных.

— Тебя зовут Натан, — сказал он спустя какое-то время, — но почему-у ты думаешь слово Нафаня?

— Это уменьшительно-ласкательная форма, — пробормотал Натан. — Так меня мама называла.

— Мне нравится, — с удовольствием произнёс ноль-первый. — Понимаешь, в чём дело, Нафаня. Твой дом контактировал с моим, уже у-умершим домом. Помнишь как ты в обморок у-упал, когда створка проклюнулась?

Натан ощупал ненавистную и болезненную шишку на темени. Она не была следствием удара, как он сперва решил, и росла не снаружи, но изнутри…

— Что с того?

— Дома́, по вашему — цефалоты, легко обмениваются информацией. Спора у-услышала Первоприют и на клеточном у-уровне запомнила всю его жизнь. Записала в субатомных стру-уктурах основной генной цепочки, почти всё поместилось. То есть, по су-ути, ты носишь в голове не свой дом, а мой, только в миниатюре. Со всей историей и полезными навыками. Так что я в тебе, полу-учается, кровно заинтересован.

— А значит, можешь врать, что цефалот неоперабелен и неизлечим, — предположил Натан.

— Давай разберёмся, — неприятным тоном сказал ноль-первый. — Вы, люди, врёте из-за своих нелепых амбиций и лишних традиций. Причина лжи — желание избежать наказания, порицания, возможной ссоры, мести и чу-увства стыда. Вы врёте также из выгоды, чтобы полу-учить поощрение, добавить себе веса, показаться в глазах других лу-учше, чем есть на самом деле. Я не человек, не ну-уждаюсь в твоём поощрении и не боюсь твоего осу-уждения.

— Ты слишком мало знаешь о людях, чтобы делать выводы, — фыркнул Натан. — Ты спал. Дрыхнул.

— Десять лет! — закричал ноль-первый, вскакивая на все четыре лапки. — Десять лет вы кричали мне в голову-у! Вас были сотни, одни у-уходили, другие приходили, и каждый из вас кричал, кричал, кричал всякую чу-ушь!!! Что в себе тащил — тем и гремел, как мешок с раку-ушками. Весь хлам свой на меня вываливал. Весь свой багаж выкрикивал. Вы наполнили меня всей своей ту-упостью и еру-ундой! Всеми словами и приду-уманными вещами! Всеми ненастоящими историями! Враньём!!! Это вы умеете всё забывать, а я — нет!!! И всё ради чего? Для чего вы так щедро со мной делились⁈

— Ради познания тайны? — предположил Натан.

— Ради первосортного дерьма в доме вашей старейшины! — ноль-первый клокотал от возмущения. — Ради высшего её места среди иных старейшин! О-о-о, я вас, дикарей, знаю гораздо лу-учше, чем хотел бы!

— Так почему ты это не остановил? — осведомился Натан. — Мы ждали, что ты проснёшься, готовились к контакту. У нас и пломбир был.

— Не играет роли сам пломбир, — пояснил ноль-первый. — Только радость чистая, как пламя Первотворцов. Я больше такой радости не встречал, только у-у одной вашей самки, выносившей яйцо и народившей детёныша без шаманки. Она давно у-ушла из первоприюта, может у-умерла уже.

Вокруг царили тишина и покой. Где-то вдалеке ревел огромный рогач, но Натан каким-то образом знал, что ему ничего не грозит. Кроме прорастания цефалота.

— Я не собирался у-умножать ваше дерьмо: помогать «зарабатывать деньги», — сердито добавил ноль-первый и снова сел в ногах Натана. — И у-убивать вас не хотел, вы бывали смешные, все похожие, и все разные. Что-то появлялось в мире и исчезало, пока я спал, возможно, однажды пропали бы и люди. Вы не причиняли большого вреда, хотя у-убили и съели моих рыб и у-улиток, пу-ускай, я не жадный. Но вот появились архаики, и всё пошло ящеру в клоаку-у! И я не знаю, откуда они взялись…

— К сожалению, знаю я, — Натан вздохнул, и поведал, как его позвали на осмотр янтарной глыбы, добытой в моаморном карьере.

Абориген внимательно его выслушал и закрыл глаза, прислушиваясь к чему-то в себе. Может к прионам.

— Опять мы виноваты? — осторожно осведомился Натан.

— Надо поду-умать, всё взвесить и спросить хранителей. Пока ничего не знаю, дай время.

— А у меня есть это время?

— Я пока замедлю дом, попрошу-у его не расти. Это возможно.

Вдруг он подлез к Натану под руку и с детской непосредственностью коротко велел:

— Чеши.

Тот механически стал чесать густую шерсть у него на загривке, пропуская между пальцами шелковистые пряди, а думал о Костике, его грядущем сиротстве, и что умирать несомненно будет больно.

— Это грустно и ску-учно, — заметил ноль-первый. — От тебя неприятная волна исходит. Поду-умай мне какую-то историю или фильм. Про собачку поду-умай, которую утопил инвалид, или о другой собачке, злющей, с черепом на морде, или о перерождении Бодхисаттвы, а я буду печалиться о несовершенстве мировых яиц.

— Не могу, — честно ответил Натан. — Я сам как эти собачки, ходячий труп.

— А надо быть как Бодхисаттва. Ладно, повернись сюда мордой, покажу-у кино сам.

Натан лёг на бок, и пушистый дэва приблизил свой усатый нос почти вплотную, словно собирался облизать или укусить за нос.

— Я не лгу-у ещё и потому, что общаюсь при помощи мысленных образов, — тихо сказал ноль-первый, из его пасти чутка попахивало голодным брюшком. — Так что если не веришь мне — поверь себе. Только далеко не заходи.

Что-то словно щёлкнуло в его мозгу, и вдруг Натан оказался в своей старой школе, в кабинете биологии, почему-то в аквариуме, где пребывал в покое и тепле, медитируя на струйку пузырьков, испускаемых компрессором фильтра. Рядом плавал небольшой карасик, с палец размером, которых дети покупали на рынке для кормления ксеноуголка, и Натан широко открыл створки, чтобы приманить и уловить его, втянуть сосалом и подкрепиться, когда дверь открылась и зашёл Большой Кормитель. Он приблизился и превратился в баскетболиста Толика со школьной сумкой на одном плече и спортивной сумкой на другом. Толик сунул руку в карман боди и вытащил белый кругляш.

— Не надо, не делай этого! — крикнул Натан, и как дурак сомкнул створки, хватая и втягивая сосалом исходящий пузырьками растворимый аспирин — Кормители всегда давали корм.

Сразу огнём запекло в животе, будто он хлебнул раскалённой лавы, изо рта хлынула слизь с ядовитой аспириновой пеной, от которой вода стала белёсой и мутной, жабры тут же ужалило этой водой — и жидкости тела Натана превратились в яд. Из последних сил он выбросил в отравленную воду две споры, а одну не смог, и она застряла в комке слизи прямо в усике.

Свет вокруг потух и в этой темноте Натан ужался до микроба. Он висел в блаженном Ничто, посреди Пустоты, но вот Ничто пришло в Движение и сверху разлилось Тепло и Свет. Натан оттолкнулся от упругого дна Пустоты и полетел на встречу Теплу и Свету, он желал и любил их, он с радостью в них окунулся, отбился от местных малых — слишком велик был, затем подружился со всеми малыми Тепла, сроднился и глубоко пустил корни в благодатную и сладостную почву, дающую вкусную еду и мягкую постель. Он словно в раю оказался и чувствовал, что его здесь не обидят, защитят. Ему было так хорошо, что Натан лопнул по всей длине и выбросил створку прямиком в небесную Твердь, и та подалась, давая место его юному и сильному бутону.

— Да я же в цефалоте, в моей голове, — пробормотал он, чувствуя стук собственного огромного сердца где-то снаружи.

Вдруг Нечто, огромное как вселенная и тягучее как вечность, прикоснулось к Натану, и было оно велико как Бог и Дух, реально как Мир и Плоть. Натан распался на тысячи атомных цепочек, его притянуло в энергетический луч, как в бурный поток, он поплыл, толкаясь в иных микрочастицах, и заглянул в огромный древний мир народа ноль-первого…

* * *

Натан проснулся от пения настоящих, живых птичек, ощущая утренний холод, жажду, и полностью принимая факт, что быть ему цветочным горшком. Его паразит, пока ещё маленький, нёс большое сокровище внутри. Жаль, что так вышло, но что поделать?

— Привет, Нафаня, — сказал миниатюрный ворожбит.

Ноль-первый сидел неподалёку и хряпал больших рогатых жуков, которых не искал — те сами его находили, сползаясь со всех сторон, а он их переворачивал и рассматривал в своих пухлых лапках, прежде чем отправить в пасть, перебирал, как балованный ребёнок щупает мясные тефтели в тарелке: одни ест, другие выбрасывает. Порой принимался свиристеть, очевидно подманивая новых.

— Хорошие жу-уки, бодрящие, — сказал Бодхисаттва янтарного мира. — Вставай завтракать.

— Я не ем такого, — отказался Натан.

— Сейчас рыба бу-удет. Я тоже не ел, у-уй как долго. Как бы живот не разболелся.

Он отправил в пасть жука и активно задвигал челюстями. Натан встал и помочился чуть поодаль, в зарослях. Неожиданно нашел съедобный гриб и съел его сырым. Нога не болела — удивительное дело. Горшок на плечах тоже почти не болел, чуть позванивал обычным образом, да птичкой щебетал на ноль-первого.

— Понимаешь, проблема не в появлении Стража как такового, — без всякого перехода поведал тот. — Они были раньше, поглощая энергии ву-улканов, потом в них отпала ну-ужда, ведь они развивались вместе с мировым яйцом, привыкли к нам, живым, большим и малым, переродились в Хранителей, по-вашему — в прионов, и постепенно Стражей не осталось. К примеру-у, я ни единого за всю жизнь не видел, а теперь у-увидел. С одной стороны пу-усть бы себе был, можно спрятаться, переждать. Ведь архаики что сделают? Переделают мировое яйцо под себя, приведу-ут энергии до того у-уровня баланса, который был при них и который они считают приемлемым. С другой стороны несомненная проблема в том, что этот конкретный Страж воплотился по ценностной схеме носителя.

Натан вспомнил гладкую медовую плоть Янтарной Леди и содрогнулся.

— Вашей старейшины. А она — всё пожирающий монстр. Примитивный у-утилитаризм. Она всех моих рыб и у-улиток у-убила просто ради говняного бизнеса, и меня бы у-убила, если бы могла получить сок бытия без меня, как и пыталась. Страж в её схеме — монстр очень страшный, и оставлять его на произвол нельзя. Боюсь, этот Страж задумается об экспансии.

— Что ты хочешь сделать? — спросил Натан. — Ты можешь сразиться со стражем?

— Ёбу-у дал⁈ — поразился Бодхисаттва. — Будем ду-умать и молиться Первотворцам. Но сперва поедим жирной рыбы…

Натан смущённо оглянулся по сторонам, посмотрел на поросший ярким мхом старый бурелом и юный подлесок, поднял голову к светлеющему небу с верхушками сосен.

— Малыш, — виновато произнёс он. — Понимаешь, я в плане выживания — балласт ещё тот. Сомневаюсь, что поймаю тебе завтрак, разве что рыба сама придёт.

Словно в ответ на его слова справа хрустнула ветка под чьим-то шагом, совсем рядом с ним. Натан оглянулся — в воздухе висели две рыбины. Под их жабрами был пропущен тростниковый жёсткий лист. Над ними в воздухе маячило серебристое пятно. Или не в воздухе? Рыбу держала в руке голая девушка из сна, с пятном и единичкой. В робком утреннем свете она едва выделялась на фоне бурелома и… В ней тоже попискивала невидимая птичка. Привычное шизофреническое аудио убедило Натана, что не сон это вовсе, а вполне живой человек.

— Здравствуйте, — сказала девушка, стыдливо опуская глаза и протянула рыбин. — Я могу выпотрошить, если надо.