Владислав Стефанович сидел на кожаном диванчике напротив собственного рабочего стола, разувшись и комфортно утопив ноги в мягкой шкуре саблезуба. Начальник лагеря пил чай, роясь в наручном компе, и пытался подключиться к проектору общего наблюдения. Интернета в зоне, разумеется, не было, не научились пока бросать кабель через нулёвку без повреждений, однако он скачал сериал, и позже собирался глянуть эпизод-другой. Вечером фирма с лицензией собиралась забрать небольшую партию отборного янтаря и партию побольше — мусорного, дробного. Ребята надёжные, многими годами совместной дружбы проверенные — не подведут. По рыночной цене, понятно, взять не смогут — сами наварить хотят, но, согласно подсчётам, всё равно выходил приличный куш.

Порой в голову приходили неприятные мысли — жена уже месяц пыталась уволочь его с великовозрастным болваном-сыном на Гавайи. От перспективы провести с постыдным и постылым семейством ближайшие выходные, у кума начиналась изжога… Тьфу.

Эта Сука тем временем молчала, подарочек приняла — и цыц, ни ответа, ни привета. Владислав думал, как бы это тактично напомнить о себе, чтоб не показаться чрезмерно настойчивым? Каким бы поводом воспользоваться?

Чай он заваривал полезный и дорогой, специально собранный в далёких южных странах для здоровья полового и ментального, с женьшенем. Для сладости клал мёд, потому что сахар вреден для желудка и может вызвать рак.

Дверь открылась фамильярно, без всякого намёка на стук, и начальник караула с дикими глазами и неприятной поспешностью ворвался в его уютный мирок.

— Владислав Стефанович, — слишком громко сказал он, — там проблема.

— Бля-а-адь, —простонал кум.

— Трубы горят! — кратко поведал начкар.

— Ну так похмелись, — пошутил Владислав, всё ещё слабо надеясь, что проблему решит рюмка водочки, но в животе уже шевельнулся неприятный холодок, потому что глаза у начкара были не красными, как с будуна, а перепуганными, почти навыкате.

— Горят трубы, по которым кабеля на заборы пущены. И тухнуть не собираются…

Скрипя зубами, матерясь под нос на чём свет стоит, Владислав Стефанович поспешно надел кроссовки и перебрался за стол. Он включил проекцию всех до единой камер наблюдения и принялся жадно рассматривать цветные квадраты с десятком видео. Пожар происходил сразу в нескольких местах внутреннего двора зоны — толстые клубы дыма пёрли в небо по закопченным столбам забора.

— Даже противопожарная углекислота не помогает, — нервным речитативом продолжал начкар. — Включаем резервные кабели — те тоже гореть начинают. Так что, походу, без периметра останемся…

Кум и сам понимал, что скоро все заборы отключатся, кроме ближних при нуль-точке, запитанных индукционно.

— Вызывай техников с большой земли — чинить систему, и вырубай внешний периметр нахер! — приказал он, рассматривая суетящихся у задымлений сотрудников и заключённых с порошковыми огнетушителями и вёдрами песка. — Похуй на зеков и внешний периметр, мы-то во внутреннем. А зеки если и побегут, то ничего страшного. Далеко не убегут. А ЭТО ЧТО ЗА БЛЯДСТВО⁈

Одна из камер показывала яркую огненную точку прямо на контактной площадке центрального трансформатора. Кум подкрутил изображение и посреди огромных кабелей увидел светящегося синим цветом полуголого человека. Через человека постреливало толстой искрой, дуга межфазного замыкания сотрясала тело, как тузик грелку.

— Вон то хуепутало и замкнуло систему! — закричал начкар, хватая рацию с пояса. — Ка-а-ак⁈ Каким хером он туда пролез⁈

Начкар выскочил из кабинета.

Скрежеща зубами от злости на всю эту поебень, всплывающую внезапно, как дерьмо в проруби, негодуя до глубины души от несовершенства бытия и долбанного сознания, начальник лагеря стал поспешно натягивать защитный комбез поверх форменной куртки и брюк. Зажмурился очередной зек — да и чёрт бы с ним, но эта хуйня из-под коня устроила пожар! «Кстати, чем не повод позвонить в резиденцию? Попрошу ручейных техников-электриков», — подумал он, застёгивая упрямый металлопластик и поглядывая на стену с проекциями разных ракурсов пожара. Там продолжалось суетливое тушение. Тем временем подключённый к трансформатору зек исчез — вокруг чёрного, выгоревшего пятна бегал караул со своим дебилом-начальником — видимо, отбили и оттащили, теперь невнятно тыкались туда-сюда, словно искали что-то. Или кого-то.

Кум неспешно набрал номер Этой Суки и выслушал такое количество гудков, сколько смог — трубку на том конце не брали. Господи, но ведь полчаса назад всё было нормально, почему, за что? Он схватил пресс-папье из ксеномалахита, подарок подчинённых на пятидесятилетие, и в бессильной злости швырнул в угол.

Поднял глаза на видео и обмер — сразу три камеры погасли, изображения пропали, в этих местах стена неприятно светила матовой белой покраской.

— Что за чёрт? — пробормотал Владислав, холодея. — А если это диверсия… Бунт?

Будто в ответ на его слова, оставшиеся камеры потухли все разом, а вслед за ними и свет — ещё бы, наверное, не выдержали и вылетели автоматы, что не удивительно при таком замыкании.

Кум в темноте нащупал ящик стола и пошарил в нём. В столе лежал ещё один подарок, от начальства, — игрушка взрослого мальчика, Heckler Koch новой модели, дальнобойная хуйня с лазерным прицелом, в кобуре из кожи рогача, с тиснением под петраковскую роспись и девизом «Не в бровь, а в глаз».

Кум поспешно достал, зарядил и снял с предохранителя автоматический пистолет, и сделал это очень вовремя, потому что, едва загорелось аварийное освещение, в чёрном, мигающем сигналкой дверном проёме показалась жуткая фигура.

Невероятно, но это был тот самый полуголый зек, горевший на трансформаторе. Вблизи Владислав узнал его — этот зек отрыл глыбу, как там его, экскаваторщик, Владимир… Пожалуйста, на вид — жив-здоров. Или не здоров? Правую часть худого, жилистого торса заключённого, руку и почти половину головы покрывало что-то вроде янтаря, если бывает текучий янтарь. Словно жидкость струилась по руке и половине грудной клетки, но не капала, а перетекала сама в себя. В свете аварийных ламп глаз на пораженной части головы светился синей искрой. Такая же проблескивала сквозь светящуюся кожу. Нет! Это само его тело, по крайней мере — часть тела, струилась и жила отдельной жизнью…

Челюсть у кума отвалилась.

— А, Володя, — сказал он, испытывая самый обычный вульгарный страх. — Тебе чего?

— Беспорядок, — глухо произнёс зек, ткнув в начальника лагеря янтарным пальцем. — Ты неправильно живёшь: наживаешься на работе отбывающих наказание. Построил уголовную вертикаль. Сотрудничаешь с криминальными авторитетами. Тебя по закону надо судить, лишить погонов и посадить.

— Не суди, да не судим будешь! — бойко ответил начальник лагеря. — Да и кто ты такой, тут порядки разводить⁈ Петух жареный!

Зек задумался, словно сам не понимал толком.

— Я — Полпорядка, — негромко ответил затем.

«С катушек съехал», — в ужасе подумал кум, поднимая пистолет.

— И каким законом ты меня осудишь? — вопросил он, прикидывая, не пора ли выстрелить.

— Основным!

И зек двинулся вперёд.

Владислав порой держал в руках оружие, вблизи не промахнётся. Грохнул выстрел, отдача толкнула руку и пистолет качнулся. Но чёртов носитель Основного закона выбросил перед собой какой-то странный щит-заслонку, хотя секунду назад в его руках ничего не наблюдалось. Пуля отрикошетила и впилась в стену прямо над головой начальника лагеря.

— Сука!

Он выстрелил ещё раз, целясь по ногам, но щит дотянулся и туда.

И только теперь Владислав увидел, что никакая это не заслонка, а мыльный пузырь янтарного цвета, вроде силового поля. И зек, укрывшись этим пузырём, неотвратимо приближался. В коридоре загрохотали тяжёлые берцы вохры — на выстрелы сбегался караул.

— Мочи его! — гаркнул Владислав Стефанович, ныряя под стол.

Затрещали автоматы, заклацали парализаторы, завопили подчинённые. Пули летели во все стороны сразу, какие-то впились в его собственный драгоценный стол, увеча красное дерево, другие пролетели насквозь и больно побили сложенную руку, которой Владислав закрывал лицо и голову. Если бы не комбез с супер защитой — лежать бы ему мертвяком. Наконец шум и грохот стихли. Едва дыша, кум аккуратно выглянул и увидел побоище, в которое превратился его родной кабинет, верный товарищ уютных служебных лет и дополнительного бизнеса. Учитывая рикошеты от янтарного пузыря, караул попросту пострелял друг друга, парни перебили сами себя и лежали вповалку. Кому подфартило получить пулю в комбез — стонали, ушибленные и оглушённые. Двое не удосужились шлемы надеть и застегнуть как положено, те валялись с покрошенными в капусту головами. А посреди бедлама стоял живой-здоровый вротохуец Полпорядка, он даже в лице не изменился.

— Чего ты хочешь? — спросил Владислав, вставая на ноги и старательно следя, чтобы между ним и Полпорядка оставался массивный, пусть и продырявленный ствол. — Денег? Янтаря? Сколько тебе дать? На свободу хочешь с чистой совестью? Могу срок скостить… Помогу. Чего молчишь? Говори, душегуб!

— Бери свой янтарный запас, пойдёшь со мной, — ответил мутант.

— Я никуда с тобой не пойду, — забормотал кум, тряся головой и не сводя с него настороженных глаз.

— Жизнь твоя принадлежит порядку! — сурово произнёс зек. — Привет начальству своему передашь. Слово в слово. И чтоб не врал, врать неправильно…

Чуть подумав, душегуб добавил:

— Я больше не вру…

Иногда он будто подвисал перед ответом, прислушиваясь к чему-то в себе, и в эти моменты выглядел ещё более бесноватым, но Владислав отчего-то ему поверил.

У дверей стонали раненые из вохры, сбежавшейся на шум: те, что попали под раздачу при перестрелке. Кум быстро потрошил собственный сейф, скидывая в индукционный прорезиненный мешок кровью и потом собранный личный запасец из камней и кредиток, временами поглядывая на страшного конвоира. Тот стоял и ждал равнодушно, агрессии не проявляя.

— А вот это всё с тобой как стряслось? — спросил кум.

— От глыбы, — спокойно ответил тот. — Я припрятал скол. И поползло по руке.

Он поднял янтарную конечность, и та потянулась к глазам кума, неестественно гибкая, и всё тянулась, истончаясь, кривясь, переливаясь янтарём и золотом. На секунду сердце кума остановилось и по ногам потекло, он всё-таки обоссался, и от этого простого рефлекторного действия ему неожиданно стало теплее и лучше.

Глядя, как блестит, красуясь перед его глазами, янтарная плоть чудовищного зека, он понял, почему молчала резиденция. И что резиденции как таковой, кажется, больше нет, если туда попала эта янтарная дрянь. А что там было теперь — Владислав Стефанович не желал знать для сохранности психики.

— Я готов, — сказал он, сжимая прорезиненный мешок с барахлишком.

— Идём к нулёвке, — сказал мрачный зек и пошёл вперёд, переступив через трупы и напуганных до полусмерти раненых.

— В мир вернуться хочешь! — наконец догадался кум, семеня следом. — Побег по-царски! И не в лес, а на свободу.

— Я отбываю наказание, — как дебилу пояснил зек, в его голосе сквозило презрение, — моё место — на зоне до конца срока. Вопрос в другом…

— В чём же?

— В какой зоне я буду отбывать наказание. В правильной, или нет.

Словно адский каратист, ребром руки, будто торт ножом он разрезал пополам стальной кодовый замок, тот распался на куски, и предшлюзовая камера открылась. Дежурящий в ней вохровец даже и понять ничего не успел, как улетел от удара янтарного кулака и лёг в углу, широко раскинув ноги, автомат загрохотал по полу.

— Надевай переходник.

Трясущимися руками кум поспешно напялил переходной комбез-энергопоглотитель поверх защитного, надетого, в свою очередь, поверх формы — экая капуста. Опустив забрало шлема, Владислав подумал о том, какой он всё-таки везучий, почти выбрался. Не иначе в рубашке родился, жаль, мамаши нет на свете, чтобы спросить.

Тем временем мутант, игнорируя собственную защиту, открыл нулёвку. Двери отъехали с обычным визгом, и Владислав увидел привычное, светящееся и звонко гудящее кольцо нуль-плазмы, такое спасительное и опасное. Электрические волны, скользящие в портале между мирами, текли по кругу. За этим кругом и пряталось спасение — Владиславу оставалось туда лишь шагнуть. Мутант, стоя перед нулёвкой без всякой защиты, уже должен был закипеть, но он снова завис, о чём-то думая, к чему-то прислушиваясь в собственной голове. А потом потянул свою длинную уродливую руку, и та вспыхнула огнями, прежде чем нырнуть в смертельные для всего живого волны.

Судорожно сжимая мешок с нажитым барахлишком, кум потреблял кислород так громко и часто, что забрало запотело, но даже сквозь капли влаги он видел, что зек оставался живой-живехонький, хоть его и колбасило не по-детски.

— Как тебя там… Полпорядка? — пробормотал кум в совершенном ужасе. — Что ты делаешь? Дай выйти…

— Т-т-т-р, — ответил мутант сквозь сведённые в судороге зубы, ровно половина которых, по левый передний резец, блестела отборным янтарём.

Длинная нечеловеческая его рука ходила по кругу нулёвки, выплясывала в ней эллипсоиды, но вдруг словно зацепилась за что-то, потянула за края, и… Пространственная аномалия стала сужаться. Владислав Стефанович попятился и ещё немного ссыкнул в форменные штаны, чтобы хоть как-то расслабиться. Из глаз сами по себе потекли слёзы. Кажется, он тут сгинет.

— Ты же обещал, что я уйду, — жалобно сказал он.

Но чудовище, которым стал заключённый, его не слушало, а всё так же тянуло края, захватывая волны с той и этой стороны, пока гудящая, трескучая аномалия не сжалась, став чуть больше волчьей норы. Остатки нулёвки слабо дрожали на уровне пола, рука выползла наружу. Она чутка дымилась, паруя, и крепко сияла изнутри, словно огненно-белые токи струились по прежним венам и капиллярам. Чудовищный Полпорядка светился в темноте не хуже церковного паникадила.

. — Ползи, — велел он, мотнув головой, и кум пополз в нулевую нору на четвереньках, толкая мешок с барахлишком вперёд.

Он уже было сунул голову в плазму, но вдруг страшная боль пронзила его спину. Полпорядка говорил и будто выводил по спине огненным пальцем каждое слово:

— Основной закон — порядок! Беспорядок будет исправлен! — огненный палец потух в районе ягодиц. — Передай там, что лагерь теперь в порядке, — сказал мутант ему в спину перед тем, как гудение и визг силовых полей поглотили все иные звуки. — Я обо всём позабочусь.

И пыльным рабочим ботинком придал ускорения его заду, прорезиненному снаружи и мокрому внутри.

* * *

Вован проследил, как ноги кума скрываются в ужатой нулёвке и снова протянул к ней руку. Вернее, та сама потянулась. Какая-то часть его понимала без слов, что надо делать, ну и вершила, очевидно, по велению высших сил, отчего весь Вован получал чистую радость. Теперь он точно знал, что исПравился, что никогда не будет лгать, красть и убивать без крайней на то нужды. Оставалось исПравить других, а для этого требовалось отрезать зону от мира, закрыть точку. Она словно сама приманила Вована, и он всё тянул и тянул друг к другу края силового поля, всё сосал электроны, восхищаясь и поражаясь силам высшего Порядка, пока прохода не осталось.

Посреди шлюзовой камеры из оплавленного пола торчал небольшой сосок, типа мамкиной сиськи. На нём блестело несколько капель жидкости, которую Вован с наслаждением слизнул янтарной стороной языка, понимая, что так будет Правильно.

Он вернулся в кабинет начальника лагеря — там имелся центральный узел коммуникации, общелагерный матюгальник. Раненая вохра разбежалась, случайные жмуры лежали смирно. Один, с пулей во лбу, совсем молодым пацаном оказался, жить бы ему да жить. Жаль, что так вышло. Вован нашёл микрофон и янтарным пальцем включил его кнопку. Чуть подумал, прислушиваясь к словам, которые уже звучали внутри его головы, оставалось лишь произнести их вслух.

— Честной народ, живущий с улицы, и прочие зека, — сказал он затем. — Блатные и мужики, козлы и опущенные, а также охранники и служащие лагеря. Я, Вован Полпорядка, вам говорю и за базар отвечаю — теперь мы заживём по-другому. Правильно заживём.