Потрясение было столь сильным, что Эмилия несколько минут просидела с разинутым ртом. В её голове вертелась целая радуга мыслей, от «нет, этого никак не может быть!» до «я так и знала! я так и знала!»

Конечно, изображение на плакате, напечатанное в три краски, не давало никакого портретного сходства, да и сценический псевдоним «Джесси Рэй» мог принадлежать кому угодно и не иметь ничего общего с настоящим именем, и всё-таки Эмилия уже не сомневалась: это была Джессика.

Так вот какой скандал случился в Америке, из-за чего семейству Рэтч пришлось срочно сворачивать все дела и бежать! Так вот что натворила Джессика!

Однако истина всё равно плохо укладывалась в голове. Эмилии казалось, что она хорошо знает Джессику Рэтч: та была нахальна, расчётлива, самолюбива, кичилась своей красотой и богатством и ни в грош не ставила окружающих. Но чтобы разгуливать нагишом по театральным подмосткам… Это даже для Джессики было как-то чересчур экстравагантно.

Отчаянно не хватало подробностей, но взять их было неоткуда. Что-то знал Генри, но раз он не стал посвящать её в детали, значит, на то была причина. Никто из Рэтчей не станет об этом говорить, они тщательно оберегают тайну. Даже Уильям наверняка ничего не рассказал Джин. Не исключено, что во всём Вайтберри — нет, во всей стране — только Эмилия и Генри Саммерфорд знают о том, что Джессика Рэтч, единственная дочь богатого бизнесмена, прогуливалась по сцене одного из бродвейских театров, обмотанная змеёй.

Но зачем Генри открыл ей это? Чего он от неё хотел? Какого доброго дела?

Невозможно творить добро, не имея для этого ни сил, ни союзников. Эмилия решила, что хотя бы ещё одного человека придётся посвятить в тайну Джессики — и этим человеком, конечно, была Джин. В конце концов, есть вероятность, что Джессика — её будущая золовка. Они хорошо знают друг друга. Джин не болтлива и Джин может что-то посоветовать — а заодно подскажет, не сошла ли Эмилия с ума, разглядев в этом нелепом рисунке очертания их общей знакомой.

Да, решение открыть правду Джин тоже выглядело сомнительным с моральной стороны вопроса, но Эмилия и так уже далеко продвинулась по этой дорожке. Сперва попытка заключить альянс с Рэтчем-старшим ради шантажа мистера Гризли, теперь вот разглашение секрета, который она сама узнала случайно… Но эту игру начала не она, а мистер Саммерфорд! Если бы он не дал ей тот дурацкий плакат, Эмилия вовек бы ни о чём не догадалась! И никто не догадался бы!

Не чувствуя на душе никакого покоя, Эмилия попросила Марту отправить записку Джин с просьбой о завтрашнем чаепитии. Она надеялась, что ночь, полная размышлений, поможет ей принять правильное решение до того, как наступит новый день и начнутся новые заботы.

Однако ночь прошла, а правильное решение так и не было найдено. Несмотря на дневную жару, ночи уже становились прохладнее, и Эмилия до утра пролежала одетая поверх одеяла, плотно закутавшись в шаль. Она не знала, что ей делать с секретом Джессики, и мучилась оттого, что правильный путь терялся где-то в тумане обывательской мудрости. Как бы поступила на её месте леди Саммерфорд? Сложно было даже предположить. Но Генри наверняка знал — как, и именно поэтому предоставил Эмилии возможность всё решать самой. Может быть, это очередная проверка.

Интересно, откуда у Генри этот плакат? Он что, был в Америке? Он видел это представление? Он видел Джессику на сцене раздетой?..

С рассветом мысли потекли куда-то совершенно не в ту сторону. Почувствовав себя жалкой грешницей, не зная, как поправить свои зашатавшиеся моральные устои, Эмилия заснула лишь под утро.

…Джин пришла сразу после завтрака, и вид у неё был окрылённый и мечтательный.

— Ты не поверишь, Эми, где я сейчас была!

— Где? — без особого интереса спросила Эмилия.

— В школе! Да-да, в нашей школе! Правда, внутрь меня не пустили. Ремонт идёт полным ходом! На втором этаже уже поменяли перекрытия и почти доделали крышу — она не будет течь, представляешь, так что то старое цинковое ведро мы наконец-то сможем выбросить. Мсье Лиро тоже прохаживался рядом и был в полнейшем восхищении. И Уильям был там… он показал мне, как идут работы, и обещал закончить основную часть к началу осени. В сентябре уже можно будет приступить к занятиям. Правда, вокруг было много народу, — невпопад закончила Джин, но Эмилия поняла, что она хотела сказать: в присутствии свидетелей им с Уильямом не удалось поговорить «про главное».

— То есть вам так и не удалось, — Эмилия сделала неопределённое движение рукой в воздухе, — объясниться?

И Джин тут же зарделась, как маков цвет. Настроение Эмилии, и без того скверное, стало ещё хуже. Разговаривать с влюблённой подругой о важных вещах было решительно невозможно. К сожалению, другой близкой подруги у Эмилии не имелось.

— Нет, ещё нет, — тихо сказала Джин, — но знаешь… иногда слова и не нужны. Я же чувствую, что он… ну… — она не договорила.

Эмилия с трудом подавила желание закатить глаза к потолку.

— Он так и не объяснил тебе, почему уехал, не попрощавшись?

Джин слегка нахмурилась:

— Я думаю, у него на то была серьёзная причина.

Надо же, как ты переменилась! — раздражённо подумала Эмилия. Она ещё помнила, как зла была Джин, как разгневана, как несчастна, когда рассказывала ей о предательстве Уильяма. Но стоило тому одарить её поцелуем — и Джин забыла все свои горести и готова была простить беглецу всё, что угодно.

Эмилия скрипнула зубами. Джин очнулась от своих грёз и как-то странно на неё посмотрела.

— Ты ведь что-то хотела, Эми? — спросила она своим почти нормальным голосом.

— Да.

Злиться на Джин было легче, чем шагать по шаткой дорожке разглашения чужих тайн. Эмилия почувствовала, что у неё пересохло во рту.

— И что же? — спросила Джин уже совсем нормальным голосом.

— Рассказать тебе кое-что важное. Точнее показать. Вот.

Свёрнутый плакат (Эмилия просто не могла держать его в развёрнутом виде) уже давно лежал на журнальном столике, подготовленный к изучению. Теперь Эмилия с душевным трепетом придвинула его к Джин. Та взяла плакат, повертела его в руках, развернула. С недоумением уставилась на то, что там было изображено.

— Бог мой, Эмилия, ты… — Джин резко замолчала. Эмилия видела, как её глаза скользят по надписи, потом по рисунку. Лицо Джин вытянулось, когда она поняла.

— Генри дал, — сказала Эмилия, чтобы не отвечать на неизбежный вопрос «где ты это взяла»?

— Мистер Саммерфорд? — Джин с трудом оторвала взгляд от бумаги. — Зачем?

— Точно не знаю. Она сказал, что мы должны совершить доброе дело. Для Клуба.

— Для Клуба? — брови Джин окончательно сошлись к переносице. — Эми, ты понимаешь, что это скандал? Какое ещё доброе дело! Это нельзя придавать огласке! Ни в коем случае!

Эмилия заробела, но опять почувствовала приступ раздражения. Ей показалось, что Джин собирается её отчитывать.

— Ну извини, что показала тебе! — огрызнулась она. — Я-то надеялась на твой совет!

— Совет? Какой тут может быть совет? Нужно немедленно сжечь эту гадость! — И Джин резким жестом развернулась к камину, который, к счастью, был не зажжён.

— Джин! — Эмилия вскочила с места. — Ты не можешь ничего жечь в моём доме! Это моя вещь, а не твоя!

Глаза Джин вспыхнули.

— Нельзя это хранить! Кто-нибудь увидит!

— Да, и мы с тобой увидели! Ну и что? Мы же не пойдём трепать об этом на каждом шагу!

— Марта увидит!

— Марта умеет хранить секреты!

Они уставились друг на друга, тяжело дыша. Джин сглотнула, пытаясь обрести душевное равновесие.

— Эми, — сказала она тем мудрым и всепонимающим тоном, который Эмилия вначале ценила, а теперь начала ненавидеть, — ты же сама понимаешь, что эту вещь необходимо уничтожить. Какая бы ни была Джессика, но губить её мы не имеем права. Нельзя ломать ей жизнь.

— Как будто если мы сожжём плакат, то сгорит и прошлое Джессики! — возмутилась Эмилия. — Я показала его тебе не для того, чтобы ты читала мне мораль. Я хочу, чтобы ты мне помогла.

— Помогла в чём?

— Совершить доброе дело! — крикнула Эмилия. — Генри показал мне эту вещь, чтобы я совершила доброе дело!

Джин помолчала, переваривая услышанное. Потом сказала:

— На мой взгляд, лучшим добрым делом будет немедленно сжечь эту дрянь.

Эмилия сжала кулаки. Её раздражение перешло в настоящую злость, но Джин смотрела на неё прямо и яростно, продолжая так крепко сжимать край плаката, что сделалось ясно: она скорее изорвёт его на части, чем вернёт Эмилии.

Кипя от злости, мисс Лестер достала спички. Она и не собиралась хранить плакат. Ей не нужны были улики и доказательства. Достаточно того, что она и так знала: Джессика не просто уехала из Америки, она бежала от позора, заставив сняться с места всю семью. И при всём при этом ей хватило наглости заявиться в Вайтберри и вести себя здесь как королева.

А Джин её защищает. Конечно, ведь она сестра Уильяма. Пятно на репутации Рэтчей ляжет и на саму Джин, если Рэтч-младший когда-нибудь достаточно раскачается, чтобы сделать Джин предложение.

Пламя в камине занялось неохотно, ведь дрова не были достаточно сухими. Однако сильное пламя и не требуется, если нужно всего лишь сжечь театральный плакат. Эмилия и Джин стояли рядом, плечом к плечу, и смотрели, как огонь медленно пожирает разухабистую надпись и рисунок голой красавицы. Лица у обеих были застывшими.

— Ну вот и всё кончено, — тихо сказала Джин, когда плакат превратился в пепел.

Но ничего не было кончено, и обе это знали. Прошлое осталось прошлым. В конце концов, что мешало Генри Саммерфорду привезти из Америки целую пачку таких плакатов и показывать их всем желающим?

— Мы сейчас совершили доброе дело, — продолжила Джин таким же противно-уверенным тоном, — пусть маленькое, но доброе. Может, именно этого мистер Саммерфорд от тебя и хотел.

— Ну да, у него-то в доме камина нет, — фыркнула Эмилия.

Она была разочарована. Разочарована, зла и чувствовала себя обессиленной.

Джин серьёзно посмотрела на неё.

— Мне жаль, что ты злишься, Эми. Я бы хотела тебе помочь. Но я и в самом деле не знаю, что такого полезного мы могли бы сделать с этим плакатом, кроме как немедленно избавиться от него.

Эмилия пожала плечами.

Джин постояла минуту, потом неловко присела на край дивана. Ей тоже было не по себе и она уже стыдилась своей недавней вспышки, но Эмилия уже не собиралась её жалеть и прощать.

— Теперь я вижу, что поступила правильно, — вдруг сказала Эмилия, чувствуя, как к горлу поднимается неприятное, едкое чувство.

— О чём это ты?

«Молчи!» — предупредил рассудок. Но Эмилии было плохо. Ей казалось, что её симпатия к Джин и вся их дружба рушится у неё на глазах.

— Тебе нельзя доверять секреты, потому что ты… рубишь с плеча. Ты даже не даёшь подумать.

— Ты ещё что-то от меня скрываешь? — поняла Джин.

«Молчи!» — взревел рассудок. Эмилия почувствовала, что её спина начала мелко трястись от едва сдерживаемого гнева.

— Да. Я знаю, где Анна Незер. Но тебе не скажу. Кто знает, что ты выкинешь. Может, опять бросишься жечь и пепелить.

Лицо Джин побелело, глаза округлились. Она вскочила и бросилась к Эмилии.

— Анна? Она нашлась⁈

— Нашлась. И уже давно.

Джин смотрела на Эмилию так, будто видела её первый раз в жизни.

— И ты мне ничего не сказала?

— Как видишь.

— Но… Эми… Я же переживала за Анну… Я боялась за неё, как и ты, я думала, что её нашёл этот сумасшедший мистер Гризли… Я ночей не спала…

— Ты? Ночей не спала? — Эмилию несло, и она уже не могла остановиться. — Как будто я не знаю, почему ты не спала ночей, Джин! Тебе нет дела ни до меня, ни до Анны, ни до нашего Клуба. У тебя на уме один Уильям Рэтч! С тобой теперь невозможно общаться, ты просто… отупела!

Слова упали, как камни. Джин молча смотрела на упивающуюся праведным гневом Эмилию, и в лице у неё не было ни кровинки.

Пауза затягивалась, с каждым мигом становясь всё нестерпимее. В камине потрескивали последние искры.

— Анна — наша общая подруга, — очень тихо произнесла Джин, глядя на Эмилию в упор, — ты должна была мне сказать.

— А ты расскажешь Уильяму, а твой Уилл…

— Мой Уилл⁈ — голос Джин стал низким и угрожающим. — А что насчёт твоего Генри?

Эмилия захлопала ресницами.

— Генри? При чём тут…

— Да при том, что ты с самого начала смотришь на него овечьими глазами и думаешь, что этого никто не замечает! — Джин яростно усмехнулась. — Он отбирает у тебя твои деньги, твоё наследство, смеётся над тобой, а ты бегаешь за ним и просишь о помощи! Как же это жалко! Он у тебя на глазах флиртует с Джессикой, а ты говоришь о нём с таким придыханием — «Гееенри!..» — передразнила она. — Я ничего тебе не говорила, потому что надеялась, что ты сможешь взять себя в руки. Но ты не можешь. Ты ничем не лучше меня. Ты презираешь меня за мои чувства к Уильяму, тогда как сама…

— Джин…

— … по уши влюбилась в этого комедианта, который играет с тобой, как кошка с мышкой! И ты даже не догадываешься, как смешно ты выглядишь!

Джин выпалила всё это на одном дыхании, без пауз. Теперь её трясло так же, как Эмилию. Они смотрели друг на друга с такой неприкрытой злобой, что, увидев их сейчас, даже громоподобный мистер Гризли счёл бы за лучшее не вмешиваться.

— Уходи, Джин, — еле выдавила из себя Эмилия. — Уходи из моего дома.

Джин и так не собиралась задерживаться. Она схватила шляпу и выбежала из гостиной, едва не ударившись плечом о дверной косяк. Через секунду громко хлопнула входная дверь.

Чувствуя, как подкашиваются ноги, Эмилия рухнула на ближайший стул и закрыла лицо руками.

Что ж, подумала она, вот и всё. Вот так и прекратил своё существование нелепый, никому не нужный Клуб Прогрессивных Женщин в Вайтберри.