Трудно делать вид, что не поняла намёка, если на самом деле прекрасно его поняла. Мистер Уорвик ненавязчиво интересовался: действительно ли Эмилия настолько эмансипировалась, что решила в одиночку посетить жильё неженатого мужчины. И хотя Эмилия ответила на этот вопрос утвердительно, в душе её страшила возможность столь грубо нарушить общественный этикет.

Её репутация странноватой девицы уже не первой молодости вряд ли могла серьёзно пострадать от такого визита, поскольку большинству жителей Вайтберри и так не было до неё никакого дела. Намного хуже было то, что мог подумать о ней сам мистер Саммерфорд. Даже Джессика Рэтч при всей её развязности вряд ли решилась бы заявиться к своему «предмету» прямо домой — одна и без приглашения.

С другой стороны, разве Генри Саммерфорд не нарушал неоднократно это неписаное правило? Разве Эмилия хоть раз приглашала его в собственный дом, где он, тем не менее, неоднократно ошивался? Или ему можно вести себя подобным образом, потому что он — мужчина, а ей нельзя, потому что она женщина?

Разве не с этой политикой двойных стандартов боролась всю жизнь леди Саммерфорд?..

Если уж Эмилия приняла решение следовать за своей выдающейся тётей по пути её просветительской деятельности, то уж тем более она сможет проделать недлинный путь от конторы мистера Уорвика к дому, который нанял мистер Саммерфорд, благо между ними всего два квартала.

И Эмилия прошла эти два квартала такой гордой и самоуверенной походкой, что прохожие непременно оборачивались бы ей вслед, если б хоть один из них вышел на залитую солнцем улицу в этой жаркий полдень.

По мере приближения к жилищу Генри Саммерфорда шаги Эмилии становились всё короче и короче, и звонкий стук каблучков сменился на аккуратное ступание на носках. Решимость решимостью, но как вести себя с этим молодым человеком, что именно ему сказать и как парировать его наверняка колкие остроты, как не уронить себя в его присутствии и не показаться смешной — этого Эмилия не знала. Она до сих пор не понимала, как он к ней относится — и как она будет жить, если выяснится, что его отношение к ней вообще не имеет ни полюса, ни окраски. Если он равнодушен.

Мистер Уорвик оказался столь любезен, что не только назвал Эмилии нужный адрес (она плохо разбиралась в адресах), но и описал внешний вид дома, чтобы его протеже точно не заблудилась. Оказалось, что мистер Саммерфорд снял до конца года небольшой, но уютный коттедж в современном стиле, на фоне которого более высокие и широкие дома на той же улице выглядели нелепо расплывшимися. Дом и в самом деле был замечательный: с большими окнами, белыми наличниками, ровными кирпичными стенами без единого изъяна. В нём не было очарования старых величественных зданий, построенных сто или двести лет назад, зато всё дышало свежестью и новизной, элегантностью и… «прогрессом» — подумалось Эмилии. Она поймала себя на мысли, что хотела бы пожить в таком доме, ощутить этот дух современности. Интересно, откуда такой коттедж мог появиться в провинциальном городишке Вайтберри и кто его настоящий хозяин?..

Возле крыльца росли необычные хвойные деревья — не слишком высокие, но с красиво изогнутыми стволами и раскидистыми ветками с длинной хвоей. Если подойти к крыльцу, то можно спрятаться за этой сосной и никто из случайных прохожих её не увидит… Эмилия толкнула калитку раньше, чем успела удержать себя от этого поспешного шага.

Калитка была не заперта и открылась совершенно бесшумно. Даже она, как и всё в этом доме, была новой, гладкой на ощупь и безупречно выполняющей свою функцию. Эмилия сделала несколько шагов по ровной, чистой, посыпанной мелким белым песком дорожке и спряталась в прозрачной тени экзотического дерева.

Прежде сем подняться по ступенькам и дёрнуть за витой шнурок звонка, ей нужно было собраться с силами.

Вряд ли Генри живёт в таком доме один, наверняка у него есть прислуга. Кто откроет ей дверь — дворецкий, лакей или горничная? Как ей представиться? Как объяснить причину своего визита? С каким выражением лица посмотрит на неё прислуга, когда поймёт, что незамужняя женщина наносит незапланированный визит неженатому мужчине? Будет ли прислуга присутствовать при их разговоре, подслушивать, подглядывать за ними? И захочет ли Генри с ней говорить? Конечно, он согласится на простой разговор, он ведь всё-таки джентльмен, как-никак… А что если он занят или его нет дома? А если прислуга сообщит, что хозяин никого не принимает — что ей делать? Просто развернуться и уйти? Ох, в таких случаях нужно, кажется, оставлять визитную карточку, чтобы мистер Саммерфорд мог понять, кто именно к нему приходил, и связаться с ней позже… Эмилия страшно пожалела, что у неё нет визитных карточек — не додумалась обзавестись.

— Эмилия? Это вы тут прячетесь?

Эмилия так и подпрыгнула. Уже который раз её застигали со спины. Стоит на минуту отвернуться, как сзади кто-нибудь да подкрадётся!

На этот раз человеком, заставшим её врасплох, был, конечно, сам Генри Саммерфорд. Он прошёл через калитку (она не скрипнула) и обнаружил глубоко задумавшуюся Эмилию, прижавшуюся спиной к стволу японской сосны.

— Я вас напугал? — мистер Саммерфорд, красивый как греческий бог, обаятельно улыбнулся, не сокращая расстояние между ними. Эмилия, оцарапавшая шею о шершавый ствол иноземного дерева, посмотрела на него гневно и растерянно.

— Почему вы зовёте меня по имени, мистер Саммерфорд? Разве мы настолько близки?

— Вы, грустная и одинокая, ждёте меня у моего крыльца, хотя мы не договаривались о встрече. Я подумал, что в таком случае и мне позволено небольшое нарушение приличий.

Эмилия не придумала, что сказать в ответ, и только сверкнула глазами — то есть широко открыла и сразу наполовину закрыла их. Ей казалось, что сверкают глазами именно так.

— Зайдёте ко мне? Или прогуляемся? — предложил мистер Саммерфорд. — Я, признаться, только что из конюшни, и вид у меня… не для общения с дамами. Я предпочёл бы умыться и переодеться. Но вы же не будете ждать меня столько времени?

Эмилия представила, как она сидит на стуле в гостиной, вытянувшись в струну, а неженатый мужчина за стенкой плещется у себя в ванне.

— Я много времени у вас не займу, — сглотнув, сказала Эмилия, хотя поначалу она рассчитывала на обстоятельную беседу, — мне просто нужно кое-что с вами обсудить.

— Почему вы не прислали записку? Я бы приехал к вам сам.

Эмилия почувствовала себя ужасно глупой. В самом деле, почему она не послала записку?

— Гм… это срочно, — соврала она и покраснела, не зная, чем будет оправдывать «срочность» повода для разговора.

— Ну что ж, — вздохнул Генри, — тогда, наверное, нам стоит пройтись? Если идти по теневой стороне улицы, будет не так уж жарко. Но предупреждаю: пахнет от меня сейчас отнюдь не розами.

Эмилия покраснела ещё сильнее. После нескольких часов, проведённых на жаре, она и сама не благоухала.

Вдвоём они вышли на мостовую и зашагали вдоль аккуратного ряда особняков, прячась в тени деревьев. Генри Саммерфорд не предложил ей свой локоть, чтобы на него опереться, но Эмилия и так не рискнула бы прижиматься к нему сейчас. Не у всех на виду. И не тогда, когда они оба не в лучшем виде от жары.

— У вас что-то случилось, Эмилия? — немного помолчав, спросил молодой мужчина.

— Не то чтобы. Мистер Саммерфорд, я хотела…

— Генри, прошу вас.

Эмилия сбилась с ритма. Насколько она помнила правила этикета, только дама может предложить мужчине называть друг друга по имени, а не наоборот. Она ничего подобного Генри не предлагала.

Но ведь в уме она уже давно звала его «Генри»…

— Так вот, — встряхнулась Эмилия, решив никак не комментировать это замечание, — я хотела встретиться с вами, поскольку вы единственный знакомый мне человек, который близко знал мою тётю. Я подумала, что если мне предстоит унаследовать дело её жизни, но я, по крайней мере, должна лучше знать, какой она была.

Генри Саммерфорд косо взглянул на неё, но ничего не сказал.

— То есть я понимаю, что она была выдающейся женщиной, — заторопилась Эмилия, — что она была талантливой… и популярной… что к её мнению прислушивались даже ещё более титулованные особы, и что даже сама её величество…

— Оставим пока её величество, — не слишком вежливо перебил Генри. — Эмилия, вы сейчас говорите серьёзно?

— Да!

— То есть вы действительно хотите унаследовать не только деньги леди Саммерфорд, но и дело её жизни? То, чем она занималась?

— Ну… да.

— Хотите ездить по сиротским приютам, утешать страждущих, дарить милость женщинам с самого городского дна, лично общаться не только с лордами и леди, но и с нищими, воровками, проститутками? Покрывать, пристраивать в семьи, обучать и выпускать в люди незаконнорожденных детей, выхаживать у себя в доме брошенных младенцев? Курировать ремесленные школы для женщин низших сословий, выслушивать тайные признания женщин из высших сословий, которые несчастливы в своей семейной жизни, но ничего не могут с этим поделать? Утешать, обнимать, привечать тех, кому некуда пойти, а наглецов ставить на место? Быть несгибаемой, быть как скала, за которой могут укрыться сотни несчастных? Вы этого хотите?

Эмилия хватила ртом жаркий воздух, но ответить ничего не смогла. Сердце, только что стучавшее так взволнованно и громко, забилось медленно и нерешительно, спустившись куда-то в желудок.

— Беда не в том, что вы не знали леди Саммерфорд, — сказал Генри, продолжая искоса разглядывать её, — беда в том, что леди Саммерфорд совсем не знала вас. При всём своём огромном практическом опыте она была идеалисткой.

Эмилия попыталась глубоко вздохнуть — не получилось.

— Вы уже говорили мне это, — кое-как вытолкнула она из себя, — говорили, что тётя Миллисента считала меня совсем другим человеком. И если бы она знала, какая я на самом деле…

— А какая вы? — спросил Генри.

Эмилия широко распахнула глаза. Ей показалось, что она ослышалась.

Генри остановился и посмотрел на неё в упор.

— Расскажите мне о себе, Эмилия. Расскажите мне о своих родителях. О том, как вы жили все эти годы. Расскажите, о чём вы мечтали до того самого дня, когда узнали о смерти вашей лондонской тётушки. Расскажите о том, что думаете, чего боитесь. Я могу быть очень внимательным слушателем.

— Но вам же, — Эмилия почувствовала, как её и без того распаренное лицо заливает новый слой краски, — вам же не интересно?

— Мне интересно, — ответил мистер Саммерфорд. И Эмилия вдруг поняла, что он сказал это не из вежливости. Ему действительно было интересно.

И пока они прогуливались взад-вперёд по тихой улочке, застроенной жилыми коттеджами, она рассказала ему почти всё, что помнила о своём детстве. Не в подробностях — потому что подробностями своей жизни она делилась даже с Джин, но в тех мелких и казалось бы незначимых деталях, которые всплывают в памяти, только когда мы с горечью в сердце вспоминаем родных и навеки ушедших людей.

Эмилия рассказала о своей матери — красавице, особе доброй, но немного взбалмошной, которая то заваливала дочку подарками, то принималась кричать за любую провинность. Мать любила наряжаться, флиртовать и не пропустила ни один танцевальный вечер в Вайтберри, а ещё она всегда презрительно фыркала, когда кто-то в её присутствии упоминал леди Саммерфорд. Мать не любила свою двоюродную сестру и, наверное, завидовала ей. Ведь она тоже была красива, очаровательна, нравилась мужчинам, но увы: она вышла замуж не за лорда, а за отца Эмилии, который не мог ей дать ни настоящей светской жизни, ни богатства.

Эмилия рассказала о своём отце: добром, кротком и глубоко порядочном человеке. Он не был и вполовину так хорош, как его прекрасная собой жена, зато он всегда улыбался и был неизменно вежлив со всеми вокруг. Эмилия помнила его коричневый шерстяной халат с атласными лацканами, к которым ей нравилось прижиматься щекой, когда она была совсем малышкой и отец брал её на руки. Отец никогда не вмешивался в отношения своей жены с её кузиной, хотя и знал, что леди Саммерфорд регулярно присылает ей существенную денежную помощь, которую мать Эмилии принимает с видом человека, имеющего полное право на подобную поддержку. В конце концов, содержание Земляничных Колокольчиков стоило больше, чем мог позволить себе скромный служащий, поэтому мягкий отец никогда не протестовал против этого странного обычая.

Родители Эмилии не были идеальными, безупречными людьми. У них имелись свои слабости. Но они были её семьёй и любили её, как умели, и она любила их, пока не потеряла.

Сейчас, рассказывая об этом, Эмилия чувствовала себя так, будто вскрывала ножом консервную банку с воспоминаниями, только этой банкой было её сердце. Она должна была бы чувствовать страшную боль — ведь именно глубокое горе от потери обоих родителей погрузило её в ту неизлечимую, как ей казалось, меланхолию, в тёмных глубинах которой она провела десять лет. Но… то ли присутствие спокойно-сочувственного Генри Саммерфорда так на неё подействовало, то ли от времени рана действительно затянулась, но Эмилия обнаружила, что может говорить о своём детстве с тихой грустью человека, для которого вся тяжесть прошлого осталась далеко позади. Она не плакала, не тряслась, не пыталась лишиться чувств. Рана была вскрыта и очищена, воспоминания выпущены на волю, а сердце продолжило биться ровно и сильно — оказывается, оно давно исцелилось.

Потом Эмилия рассказала о своей школе, о дружбе с Джин, о вечных стычках с Джессикой Рэтч… в этом месте она запнулась, подумав, что как раз об этом мистеру Саммерфорду знать не стоило: у него ведь роман с Джессикой. Ну или, по крайней мере, был роман.

— Простите, — сказала Эмилия, — наверное, я и так слишком много наговорила.

Генри Саммерфорд неопределённо шевельнул бровями.

— Хотите сказать, что это конец рассказа?

— Хочу сказать, что… вообще-то, я пришла не изливать перед вами душу. Я не знаю, друг вы мне или враг, но вы знали леди Саммерфорд. Она вам доверяла. А если это так, то и я должна доверять вам. В конце концов, как вы решите, так и будет.

— Это вы про наследство? — почему-то спросил Генри.

— М… ну да, — почему-то смутилась Эмилия. — Вы же душеприказчик леди Саммерфорд.

— Я не душеприказчик, я просто… — Генри махнул рукой и потёр глаза, — неважно. Я понял, о чём вы. И… Эмилия. Спасибо, что рассказали. Я не верил, что вы решитесь.

Эмилия почувствовала себя слегка оскорблённой.

— Почему?

— Потому что я вас недооценил. Вначале вы показались мне такой зажатой и чопорной особой. Да ещё и с какими-то дамскими припадками, с истерией. Я видел, что вы меняетесь, но не верил… — он не договорил.

— Но я же ничего особенного не рассказала, — помолчав, заметила Эмилия. Она мысленно воскрешала в памяти последние полчаса, пытаясь понять, что из её куцего рассказа о детстве так его впечатлило.

— Я думал, что вы вообще не захотите со мной разговаривать дольше необходимого. Я ведь был с вами не слишком любезен.

— И вы предложили мне отказаться от наследства.

— Предложил, — кивнул Генри. — Поймите меня правильно, Эмилия. Вы мне нравитесь. Вы неглупая, вы смелая, вы честная, вы пытаетесь поступать правильно. Вы не сребролюбивая. Вы добрая. Но вы не леди Саммерфорд. Вы понимаете?

— Понимаю, — тихо сказала Эмилия, у которой одновременно закружилась голова от такого количества комплиментов и образовался странный сквозняк в душе, — я не леди Саммерфорд. А для того, чтобы управлять делом леди Саммерфорд, нужна леди Саммерфорд.

— Или кто-то очень на неё похожий, — с особенной интонацией добавил Генри.

Эмилия подняла голову.

— Но ведь тётя Миллисента завешала всё своё состояние мне? И только если я не справлюсь с её заданием, всё получит Фонд борьбы за женские права?

— Так и есть.

Выражение лица мистера Саммерфорда сделалось непроницаемым. О чём бы он ни задумался, говорить на эту тему с Эмилией сейчас он явно не желал.

— Но вы не думаете, что я справлюсь с заданием? — ещё раз попытала счастья Эмилия. Она чувствовала себя странно лёгкой и пустой: если сейчас Генри скажет, что она не справится, то она немедленно бросит всю эту затею и примет его предложение о капитуляции. Если скажет, что справится, то Эмилия будет думать день и ночь, но придумает новые добрые дела для своего Клуба.

— Хотите подсказку? — вдруг сказал Генри.

— Подсказку?..

— Ну да, подсказку. Вам же нужно новое доброе дело? Могу подсказать.

— О, — смутилась Эмилия, не ожидавшая такого жеста.

— Только для этого мне нужно зайти домой. Мы с вами и так сделали почти полный круг по улице. Если не хотите ко мне заходить, подождите, пожалуйста, у калитки. Я вынесу вам одну вещь.

Не зная, как на это реагировать, Эмилия просто кивнула. Через две минуты они с мистером Саммерфордом подошли к калитке перед его коттеджем.

Мисс Лестер благоразумно осталась стоять снаружи, делая вид, что разглядывает маленькие бумажные фонарики, украшавшие кроны чудоземных сосен, а её спутник действительно вернулся меньше чем через минуту.

«Вещью» оказался плотный лист бумаги, сложенный вчетверо лицевой стороной внутрь. Даже в сложенном виде размер листа был внушительный.

— Что это? — не поняла Эмилия.

— Пожалуйста, посмотрите дома. А мне надо прощаться, — Генри Саммерфорд улыбнулся слегка виновато. — Сожалею, что не смог уделить вам больше времени. Я думаю, мы ещё продолжим наш разговор при более удачных обстоятельствах, согласны?

Снова потеряв дар речи, Эмилия изобразила кивок.

— Тогда до встречи!

Это «до встречи» звенело у неё в ушах всё то время, которое она потратила на дорогу домой.

Оказавшись в Земляничных Колокольчиках и выслушав все ворчливые замечания Марты, Эмилия умылась, переоделась и поскорее взялась за рассматривание загадочного листа бумаги.

К её полнейшей неожиданности, это оказался театральный плакат. Яркий, грубо напечатанный, да ещё и с непристойным рисунком. На плакате была изображена белокурая улыбающаяся девица в чём мать родила, художественно украшенная змеёй. И пусть извилистое туловище питона прикрывало самые возмутительные места голого тела девицы, всё равно Эмилия Лестер за всю свою двадцатипятилетнюю жизнь не видела ничего более неприличного.

Аляповатая надпись на плакате гласила:

«Великолепная Джесси Рэй в постановке „Смерть Клеопатры“! Спешите видеть! Уже сегодня на Бродвее!»

Эмилия долго моргала глазами, находясь в шоке и не зная, что теперь думать о Генри Саммерфорде, подсунувшем ей такую отвратительную вещь. Что он хотел этим сказать⁈ Разве можно показывать незамужней девушке такую гадость? Что это за гнусный намёк?

Преодолевая отвращение, Эмилия ещё раз пробежалась взглядом по пышной фигуре нарисованной на плакате девицы, по её золотым локонам и дерзким голубым глазам.

И только тогда она поняла, кто это.