В школе сейчас все увлечены страшными историями. Одна из причин тому, наверное, наступившее лето, но еще и то, что от таких рассказов по коже бегут мурашки и возникает чувство, будто ты приближаешься к какому-то другому миру, совсем не похожему на тот, где живешь сейчас. Я не из тех, кто любит поддаваться всеобщим увлечениям, но, когда кто-нибудь начинал рассказывать услышанные от дедушки истории про призраков, которые появлялись в переулке, или про соседний дом с привидениями, к которому никто не осмеливался подходить, я невольно навостряла уши. Может быть, мне только казалось, но в последнее время как будто и по телевизору только и делали, что показывали специальные выпуски про странные и необъяснимые события. Если я знала, в какой день будет трансляция, то обязательно старалась смотреть. Поэтому в один из вечеров, когда по телевизору ничего такого не показывали, после ужина с мамой я не выдержала и спросила:

— Мам, а ты знаешь какую-нибудь историю, от которой прямо мурашки по коже?

— Историю, от которой мурашки?..

Мама, заваривая чай, ненадолго задумалась. Потом взяла чайник и, неся его к столу, сказала:

— Не уверена, страшная она или нет, но ты же знаешь, я иногда поздно возвращаюсь домой.

— Ага, — ответила я, неся к столу чашки.

Папы не было дома: он по работе жил в другом городе.

— Так вот, если свернуть с большой улицы у станции, там начинается совсем темная дорога в гору.

— Ага, знаю такую.

История мамы была похожа на начало настоящей страшилки, и, едва сев за стол, я тут же подалась вперед.

— И вот когда мне становится тревожно и одиноко, там обязательно появляется что-то вроде черной тени.

Мамин голос стал ниже, и я совсем втянулась в ее рассказ.

— И?..

— И все.

Наверное, чтобы подчеркнуть, что история и правда закончилась, мама крепко сжала губы.

— Ну ма-а-ам. А откуда эта тень появляется?

— Откуда я знаю. Но она ведь ничего плохого не делает.

— Но все равно же жутко.

Мама пожала плечами и сказала:

— М-м… да нет. Знаешь, мне это все напоминает Блэки.

Блэки звали собаку, которая жила в доме у бабушки, то есть в родительском доме мамы, в горах, вдали от людей. Он умер, когда я была еще маленькая. Иногда я слышала о нем какие-то рассказы, но почти ничего толком не знала. Кроме того, как он умер.

— А когда у вас появился Блэки? Сколько тебе тогда было лет? У бабушки дома ведь была старая фотография, на которой они вместе с дедушкой.

Дедушки к тому времени, когда умер Блэки, уже не было в живых.

— Блэки родился в доме друзей дедушки как раз тогда, когда я была примерно в твоем возрасте. А потом дедушка взял его к нам. До этого у нас была другая собака, но она умерла, и сначала мне совсем не хотелось привязываться к новому псу, — говорила мама, разливая чай по кружкам. — Наверное, мне казалось, что, если я начну любить новую собаку, это будет предательством по отношению к прежней. Будто, если я привяжусь к Блэки, воспоминания о той собаке, о Черри, постепенно исчезнут. Но дедушка сказал, что это не так.

Мама сделала глоток чая, а потом, словно снова доставая из памяти старые образы, продолжила:

— Дедушка оказался прав. Каждый раз, когда Блэки делал что-нибудь, я думала: «Вот, он совсем не такой, как Черри», или наоборот: «А Черри тоже так делала», и благодаря этому я начинала еще живее вспоминать Черри. Любовь к Черри никуда не исчезла. Такие чувства не убывают. Они только становятся больше. Вот что дедушка и хотел мне сказать.

Этот рассказ меня захватил.

— Как если подружиться еще с кем-то, кроме своей лучшей подруги. Ведь дружба к ней от этого не исчезает.

— Вот именно. И дружба тоже только прибавляется. Когда понимаешь, чем друзья друг от друга отличаются, яснее начинаешь видеть, что в каждом из них особенного.

— Точно, — сказала я и кивнула, на этот раз сильнее, чем обычно.

Мама посмотрела на меня так, будто подумала: не случилось ли чего в школе? Но сразу вернулась к прежнему разговору. Мама вообще не очень любит погружаться в мои школьные дела.

— Блэки был помесью черного лабрадора и японской собаки. Внешне он был больше похож на лабрадора, но в нем чувствовалось что-то еще, какая-то особая, спокойная рассудительность. Помню, он всегда ходил с дедушкой вместе на прогулки. В доме по соседству — ну как по соседству, наши дома разделяла гора, но тем не менее, — так вот, тамошняя собака однажды убежала прямо с поводком, а потом этот поводок где-то по дороге зацепился за корень или еще за что-то, и собаку нашли уже мертвой. После этого дедушка перестал надевать на Блэки поводок. Сказал: этому псу поводок не нужен.

С тех пор Блэки мог свободно ходить куда угодно. Сейчас, конечно, такого уже никто бы не позволил. Домашняя собака на свободном выгуле… Но и мне самой казалось, что Блэки был очень умным псом.

— Он ведь за мной присматривал, да?

Я вспомнила историю, которую уже не раз слышала раньше.

— Да, да, именно, — с радостью отозвалась мама и снова начала историю, которую рассказывала уже много раз: — Когда ты только-только начинала ходить, Блэки все время держался рядом, не отбегая далеко. И однажды, когда дома все всполошились, потому что тебя нигде не было, вдруг пришел какой-то незнакомый человек и сказал: «По дороге перед домом идет маленькая девочка. Места тут горные, кругом пусто, я хотел было узнать, что случилось, но собака, которая шла рядом, на меня зарычала. Не ваша ли это девочка?»

Мама тихонько, словно сама снова увидела эту картину, засмеялась.

— Мы в панике выбежали к дороге, и правда: далеко впереди шли маленькая девочка и собака. Блэки шел рядом с тобой со стороны проезжей части, подстраивался под твой шаг, словно охранял.

— Я и раньше, когда слышала эту историю, думала: «Вот все-таки разве Блэки не мог сделать так, чтобы я вообще не устроила этот свой „побег“?»

Я сказала это так, будто речь шла вовсе не обо мне, а о какой-то другой маленькой девочке.

— Да ты в то время так любила ходить и так гордилась этим, что все время стремилась уйти как можно дальше. В городе, чтобы с тобой чего не случилось, я, когда занималась делами, сажала тебя в манеж.

Выходит, условия у меня были тогда хуже, чем у Блэки. Впрочем, ладно. Это же история о времени, которого я не помню. Буду слушать ее как рассказ о какой-то незнакомой маленькой девочке.

— А у бабушки ты везде бегала босиком. Помнишь, на кухню там можно было заходить прямо в обуви? Ты спускалась туда босиком, а потом так и шла дальше на улицу, прямо в огород. Я поначалу только ахала и охала. Я все время просила бабушку: «Пока я работаю в комнате, присматривай, пожалуйста, за Май», она отвечала: «Да-да, конечно», а на деле совсем не следила за тобой как следует. А в огороде же полно микробов.

Наверное, это был бабушкин хитрый план, подумала я. Бабушка ведь говорила, что бактерии вокруг — это настоящее богатство. И еще иногда говорила, что, когда ходишь босиком, возникает чувство, будто соединяешься с землей.

— Когда тебя нашли, я собиралась тебе как следует всыпать, но бабушка сказала: «Май просто хотелось самой пройтись по незнакомым местам и посмотреть, что там. Нельзя ее за это ругать». А Блэки, мол, это понимает, и, если бы стало по-настоящему опасно, он бы сам что-нибудь придумал. — Мама с кривой улыбкой пожала плечами. — Я тогда подумала, что бабушка его переоценивает. Но Блэки и правда был таким псом.

На этом месте я вдруг впервые почувствовала, что та маленькая девочка из маминого рассказа все-таки имеет ко мне какое-то отношение.

— Блэки действительно был таким. Он не только тебе помогал — мне тоже. От бабушкиного дома до автобусной остановки ведь минут тридцать идти, помнишь? Когда я еще ходила в школу и задерживалась из-за кружков, Блэки всегда приходил встречать меня к остановке.

— Да ну!

Я никогда не слышала, чтобы собака делала что-то подобное.

— Правда. Утром он выходил из дома вместе с дедушкой, который шел на работу, а вот вечером я каждый раз возвращалась в разное время. Сначала за мной к остановке ходила бабушка вместе с Блэки, но однажды бабушка просто сказала ему: «Блэки, сходи встретить ее к остановке», и он пошел. И не только это. Когда нужно было что-нибудь принести или загнать кур в курятник, он делал все, о чем бабушка его просила.

— А тебя он слушался?

— Вот в том-то и дело, — сказала мама с легкой досадой. — Похоже, он считал себя по отношению ко мне кем-то вроде старшего опекуна, так что особо меня не слушался. Я даже спрашивала у бабушки, есть ли у нее какой-то секрет, но она только хитро ухмылялась и говорила: «Нужно просто просить от всего сердца».

То, как мама сказала «хитро ухмылялась», было так похоже на бабушку, что я невольно рассмеялась.

— Так вот. — Мама нарочно прокашлялась, будто возвращаясь к рассказу. — Он же был большой, черный и довольно грозный с виду. Так что, когда мы возвращались домой и нам навстречу шли какие-нибудь незнакомые мужчины, было видно, что они боятся Блэки и стараются обойти нас стороной. А однажды на краю дороги почему-то валялась железная бочка. Чуть раньше мимо нас проехал грузовик, и я подумала, что, наверное, она с него упала. Но, представляешь, Блэки вдруг встал между мной и этой бочкой и начал яростно лаять на нее. Наклонил голову, оскалился, рычал, весь пригнулся к земле, будто приготовился к бою. Я никогда не видела его таким и сначала очень удивилась. А потом поняла: Блэки просто никогда раньше не видел бочек. По дороге сюда ее не было, и ему, наверное, показалось, что перед нами вдруг появилось какое-то чудовище, и он пытался меня защитить. Наверное, решил, что это что-то вроде медведя. Запах-то тоже был незнакомый. А когда я попыталась его успокоить, то заметила, что хвост у него поджат между лап. И тогда я поняла, как ему на самом деле страшно. Но, несмотря на страх, Блэки все равно пытался меня защитить.

Перепутать железную бочку с медведем было, конечно, немного глупо, но Блэки все равно был молодец. У меня даже сердце защемило. И мне вдруг стало немножко завидно, что у мамы когда-то был такой пес.

— А на следующий день, похоже, он понял, что это было вовсе не живое существо, и, проходя мимо, даже не взглянул в сторону бочки. Я еще поддразнивала его: «Блэки, а это что? А не на эту ли бочку ты вчера так лаял?» А он шел с таким видом, будто говорит: «Я? Лаял на это? Да быть такого не может». Видно, ему просто было неловко.

Мама усмехнулась, вспоминая это, и я тоже рассмеялась.

— Но иногда он все-таки меня слушался. Я же его кормила. Поэтому команды «жди» и «можно» он выполнял хорошо. И не только во время еды. Когда надо было замереть на месте, я говорила: «Жди». А когда можно было снова двигаться — «Можно».

Мама тихо, почти шепотом, повторила:

— Жди…

Наверное, она просто вспомнила те времена.

— Но больше всех Блэки все равно любил дедушку. После того как дедушка умер, Блэки совсем сник и, кажется, почти перестал есть. Когда бабушка рассказала мне об этом, я стала настаивать, что, наверное, он заболел и надо привезти его к нам в город, показать в университетском ветеринарном центре. Просто я подумала… если и Блэки тоже не станет…

Тут мама вдруг осеклась.

Я и сама смутно помнила то время, когда Блэки какое-то время жил в городе.

— Теперь я понимаю, что ужасно поступила тогда с Блэки. Бабушка была против, но, когда я сказала, что, если и Блэки тоже умрет, мне будет слишком тяжело, она уступила. Наверное, потому, что поняла: я на самом деле беспокоилась за нее. Ведь тогда бабушка осталась бы совсем одна.

Мне не казалось, что бабушка из тех людей, которых может сломить одиночество. Но я знала, как умер Блэки. После мучительных обследований в центре у него обнаружили опухоль, и дело дошло до серьезной операции, во время которой пришлось даже срезать часть тазовой кости. Но операция все равно не помогла. Если бы его не трогали, он, наверное, прожил бы немного дольше.

«Прости меня, прости… Ты ведь хотел умереть дома, рядом с бабушкой…» — плакала мама, сидя возле Блэки.

Она рассказывала, что с самого детства, если мама плакала, Блэки всегда подходил к ней, тыкался носом, лизал руки, старался утешить. Наверное, и тогда он тоже хотел ее утешить: изо всех сил пытался завилять хвостом, вытягивал шею, стараясь лизнуть мамину руку. Но сил у него уже не было. В конце хвост бессильно опустился, и Блэки умер.

Честно говоря, я и сама не знала, действительно ли видела все это собственными глазами, или мне только кажется, будто видела, потому что я столько раз слышала эту историю. Но похоже, в тот момент я и правда была там. Одно я знала точно: с самого детства этот рассказ врезался мне в память, потому что каждый раз, когда мама его вспоминала, она плакала.

При такой смерти можно было бы подумать, что Блэки затаил на маму обиду, но мне почему-то так не казалось.

— Ты думаешь… это Блэки преследует тебя после смерти?

Мама решительно покачала головой.

— Нет-нет, совсем наоборот. В последнее время я все чаще думаю, что даже после смерти Блэки еще беспокоится обо мне и потому не может уйти к дедушке, которого так любил.

— А, то есть он приходит встречать тебя к станции?

— Вот именно.

На миг я даже растерялась: до чего уж удобный для мамы получался вывод. Но после всего, что я сейчас услышала, мне и самой стало казаться, что Блэки и правда мог вернуться ради мамы. Мама, видно, опять все это вспомнила, потому что снова тихо всхлипнула и зашмыгала носом.

И в этот момент за темной сеткой двери послышался какой-то звук.

Мы с мамой невольно переглянулись.

Ш-ш… Ш-ш… Ш-ш… Ш-ш…

Было похоже на движение какого-то животного. Но ведь вокруг сада был забор, и снаружи никто не мог сюда пробраться. Я замерла и напряженно вслушивалась в этот звук. Занавеска качнулась.

— Блэки, — мама поднялась и повернулась к окну, — со мной теперь все в порядке. Ты можешь идти туда, куда хочешь.

А потом, помолчав мгновенье, мама громко сказала:

— Можно!

В тот же миг занавеска снова шевельнулась, и мне показалось, будто за окном мелькнула черная тень. Я затаила дыхание. Но больше ничего не было слышно, и снаружи снова стало тихо.

Когда мама повернулась ко мне, губы у нее были крепко сжаты. Я подумала, что она сдерживает слезы, чтобы Блэки за нее не волновался.

Это была не «страшилка» вроде тех, что обсуждают с друзьями, и все же в тот момент я почувствовала какой-то пробирающий до мурашек холодок.

Через несколько дней мама с грустью в голосе сообщила, что черная тень на дороге больше не появлялась. Когда она рассказала об этом бабушке по телефону, та только сказала: «Блэки был очень любящим псом». А вот папа совсем в это не поверил. Говорил, что маме просто мерещится, потому что она до сих пор чувствует вину перед Блэки. Вот если бы это видели сразу несколько человек и все признали бы, что это правда случилось, — тогда другое дело.

Наверное, папина позиция и была тем самым «взрослым взглядом» на вещи. Но даже сейчас я иногда вспоминаю тот холодок, и мне кажется, что это все-таки были не те мурашки, что бывают от страха. Было чувство, будто столкнулся с чем-то не из этого мира, но все же это ощущение нельзя назвать страхом. В нем было что-то более серьезное, почти духовное.

Я начала понимать и другое: папины «факты» и «истории», которые живут в сердцах людей, — это совсем разные вещи. Их нельзя путать. Но что именно в каждый отдельный момент окажется правдой для тебя самого, наверное, можно только тихо решать про себя.