На кухне шумело радио и клубился пар.

— Доброе утро, Май! Ты уже проснулась? — улыбнулась бабушка, заметив меня сквозь облако пара.

Она была англичанкой, но с молодости жила в Японии и говорила по-японски совсем свободно. С тех пор как я пошла в начальную школу, на все длинные каникулы я приезжала погостить к бабушке. В этот раз — в шестом классе, то есть на последних зимних каникулах начальной школы. Дедушки уже не было, и бабушка жила одна.

— Доброе утро, бабушка.

Я была еще совсем маленькой. Проснувшись и обнаружив, что бабушки нет рядом, я в полусне вышла на кухню прямо в пижаме.

— Холодно же, — сказала бабушка и, сняв со стула свою вязаную шаль, набросила мне на плечи, после чего завернула меня в нее потеплее.

Шаль была насквозь пропитана дымом очага. Меня окутал запах копоти. Стоит мне теперь вспомнить тот дом зимой, как вместе с воспоминанием всегда возвращается и этот запах. Дымный, но теплый. Как бы ни щипало от дыма глаза до слез и частого моргания, ничто не могло сравниться с тем немного сырым, простым и честным теплом.

— Пойду переоденусь.

Вернувшись в комнату и сняв пижаму, я почувствовала, как от холода руки покрылись гусиной кожей.

— У-у, холодно.

Стуча зубами, я, вся сжавшись, быстро переоделась и снова пошла на кухню. Оттуда я вышла на улицу. Стоило мне открыть дверь, как тут же с шумом на меня налетел ветер, и я невольно зажмурилась. Лицо от холода сразу стянуло, так что стало даже больно. Я взглянула на таз возле уличного крана и удивилась: вода в нем замерзла. Я бегом вернулась на кухню.

— Бабушка, вода замерзла!

— А-а, конечно. Зимой, пожалуйста, умывайся в ванной. Сейчас налью тебе горячей воды.

Бабушка налила в металлический таз горячую воду из чайника, стоявшего на печке, разбавила ее холодной и протянула мне. Я взяла таз и пошла в ванную, где наскоро умылась и почистила зубы. В городе, конечно, зимой тоже холодно, но все равно мне ни разу не доводилось мерзнуть так, чтобы холод пробирал до самого нутра. В этом холоде была какая-то беспощадность, словно он проникал в тело через каждую пору на коже.

— Помню, в первую зиму в этом доме вода в стакане, который дедушка ставил себе перед сном у изголовья, к утру замерзла, — с улыбкой сказала бабушка за завтраком, держа в руках чашку чая.

— Правда? Прямо как морозилка…

— Да, натуральная морозилка. Если оставить сок на улице, он превратится в щербет.

— Ух ты… Ну да, точно. Ведь это и правда как морозилка. Вот бы и летом так можно было.

Все мои мысли тут же закрутились вокруг слова «щербет». Наверное, у меня даже глаза загорелись.

— Да, хорошо бы. Но летом жарко. А когда жарко, на улице ничего не замерзает.

Бабушка, как и прежде, говорила это с улыбкой, но, хоть я и была тогда маленькой, я, конечно, и сама это понимала. Неужели она всерьез пытается меня вразумить? Или это шутка? А если всерьез, то неужели она считает меня ребенком, который даже таких вещей не понимает? Мне стало тревожно, и я тихо сказала:

— А я вообще-то знаю, что, когда жарко, на улице ничего не мерзнет.

Бабушка вдруг фыркнула от смеха:

— Я тоже думала, что ты это должна знать.

И я с облегчением поняла: значит, это все-таки была шутка. А потом мне стало неловко за себя, за то, что я зацепилась за такую мелочь.

Тогда меня очень волновало, как меня воспринимают другие. И в то же время было стыдно, что я вообще об этом думаю. Стоило снова начать размышлять о таких вещах, как я все больше себе не нравилась. Я принялась без конца размешивать ложечкой яйцо всмятку в подставке. Бабушка посмотрела на мои пальцы и медленно сказала:

— Май, а может быть, тебе не так важно, чтобы о тебе хорошо думали. Может быть, тебе просто хочется, чтобы тебя правильно понимали.

Она произнесла это так, словно осторожно вытягивала нить из кокона.

Бабушка всегда была такой: она подбирала слова бережно, словно касалась чего-то хрупкого, и только потом обращалась к собеседнику. Иногда из-за этого ее японский звучал немного неуклюже, но сама эта манера оставалась неизменной всю ее жизнь. По крайней мере, со мной она всегда была именно такой. Почему у нее это так легко получалось, безо всякого усилия, как будто это было для нее таким же естественным, как любое привычное движение? Даже сейчас я иногда вспоминаю об этом и не перестаю удивляться. Может быть, дело было в том, что японский не был для нее родным языком? Наверное, именно поэтому между ней и словом всегда сохранялось какое-то напряжение — по крайней мере, до самого конца не возникло той фамильярной небрежности, которая появляется, когда язык становится слишком уж своим. Она не позволяла словам течь по инерции и всегда старалась быть как можно точнее. И, сказав что-то, не считала дело завершенным: ей как будто важно было понять, уловил ли собеседник ее слова именно так, как она хотела. Наверное, именно в этом и состояло то, что делала бабушка.

Когда бабушка заговорила со мной, я вздрогнула и подняла голову. Она продолжила:

— Если это так, то и поправлять, и лишний раз уточнять что-то тоже имеет смысл.

Как она поняла, о чем я думаю? Я по-настоящему удивилась и сказала:

— Знаешь, а я и правда сомневалась, сказать все-таки это вслух или лучше промолчать.

Она с улыбкой закивала:

— Угу, угу.

И больше ничего не сказала.

В тот день, закончив обед, бабушка ушла: ее попросили провести в сельском клубе у подножия гор занятие по приготовлению фруктового кекса и короткий урок по разговорному английскому. Бабушка собиралась прямо на английском рассказывать, как печь фруктовый кекс.

— Надеюсь, мой английский меня не подведет, — сказала она с необычной для нее тревогой в голосе, и мне стало смешно.

Днем, когда дома никого не было, я за кухонным столом делала уроки, заданные на зимние каникулы, а после пошла в гостиную. Погода казалась такой теплой и солнечной, что я открыла окно, легла на ковер и стала рассеянно наблюдать за происходящим во дворе. Между сухими травинками проглядывала молодая, нежная зелень, и на нее лился мягкий зимний свет. Где-то совсем рядом слышалось тихое «хин-хин-хин» — так кричала горихвостка. Меня совсем разморило, и я начала засыпать.

Я уже дремала, когда вдруг совсем близко раздался пронзительный куриный крик, и я проснулась. Петух разгребал землю и что-то клевал. Ночью куры спали в курятнике, а днем свободно бродили по двору. Поодаль две курицы усердно клевали землю. Разглядеть было трудно, но, похоже, они нашли какого-то жука или червяка. Их взгляды были устремлены в одну точку на земле. И тут петух мигом подскочил и, словно так и положено, забрал добычу себе. Потом такое повторялось снова и снова. Глядя на это, я почему-то начала злиться. Во-первых, мне не понравился его заносчивый вид. С чего это он так важничает? Яйца-то ведь все равно не он несет. То, что упрек «яиц не несет», был не слишком справедлив, я и сама понимала. Ведь петух в этом не виноват, и к тому же было очевидно, что я сужу с точки зрения человеческой выгоды. Но когда захлестывают эмоции, человеку становится трудно оставаться беспристрастным.

Когда в следующий раз случилось то же самое, я уже не смогла усидеть на месте. Я вскочила и, кипя от возмущения, вышла через парадную дверь. По дороге к заднему двору я открыла дверцу сарайчика, где хранились садовые инструменты, и вытащила метлу. Решительно сжав губы, я обошла дом сзади. Там я снова увидела петуха, который в одиночку пожирал дождевого червя. Я замахнулась, собираясь изо всех сил ударить его метлой по заду, но в последний миг немного струсила, перевернула метлу и ткнула его рукояткой. Застигнутый врасплох, петух клюнул носом землю, но, поняв, что произошло, с бешеной скоростью ринулся прямо на меня. Я так перепугалась, что, к своему стыду, бросила метлу и пустилась бежать. Я думала, погоня быстро кончится, но петух оказался куда настойчивее, чем я ожидала, и не отступал до самой входной двери. Я по-настоящему испугалась.

В панике я вбежала в дом и, торопливо захлопнув дверь, невольно глубоко вздохнула. Все это было прямо как в фильме ужасов. Если бы это и правда было кино, теперь петух непременно должен был бы выскочить откуда-то внутри дома… При этой мысли я вдруг замерла. Окно в гостиной! Я же так и оставила его открытым. Осторожно заглянув в комнату, я с облегчением обнаружила, что, видимо, сама же успела его закрыть. За стеклом две курицы на солнечной полянке как ни в чем не бывало разгребали землю лапами и клевали ее. Картина была мирная, безмятежная. Я утешила себя тем, что хотя бы их недолгий покой мне удалось защитить.

Но где же все-таки петух? А вдруг он стоит прямо у входа и ждет, когда откроется дверь? Если так, неужели мне теперь всю жизнь не выйти из этого дома? Сейчас это вспоминать смешно, но тогда я всерьез думала, что оказалась в ловушке, и мне становилось все страшнее. Я подошла к двери и решила чуть-чуть, самую малость приоткрыть ее и посмотреть, что снаружи. И в тот самый миг, когда я протянула руку к дверной ручке, дверь вдруг резко распахнулась. Я невольно завопила:

— А-а-а!

— Ох, ну и напугала. Что тут у вас за переполох?

Это была бабушка. У меня сразу отлегло от сердца.

— А, это ты, бабушка… С возвращением.

— Что случилось? Пойдем пока на кухню. У меня есть кекс.

— Ух ты. Я сейчас поставлю чайник.

Я почувствовала облегчение и в то же время немного смутилась, поэтому отреагировала куда эмоциональнее обычного: почти бегом бросилась на кухню, налила в чайник воды и поставила его на огонь. Пока бабушка резала кекс и готовила чай, я рассказала ей, что случилось.

— А-а, так вот почему петух был в палисаднике. Я велела ему идти обратно за дом, так что теперь все в порядке.

— Правда? А петух не будет теперь все время за мной… охотиться?

— Нет, до такой степени злопамятными они не бывают. Переспит ночь — да нет, он уже, наверное, и так все забыл. Куры вообще такие. Все хорошо, не беспокойся.

Бабушка пододвинула ко мне кусочек кекса. Он был тяжелый, плотный, набитый всевозможными сухофруктами и орехами. Потом подала мне горячий чай, наполовину разбавленный молоком. Для меня бабушка всегда наливала побольше теплого молока.

— А вдруг нет? Раз он так разозлился, может, на самом деле я его очень задела.

Я отпила глоток молочного чая.

— Вот я бы точно не смогла забыть, если бы на меня кто-то однажды напал, — сказала я и, немного помолчав, тихо добавила: — Наверное, я вообще довольно ранимая.

Возможно, в тот момент я приоткрылась. Думаю, я словно выжидала, как бабушка отреагирует на мои слова. Она всегда принимала меня такой, какая я есть, но я еще не знала, насколько готова она будет по-настоящему вникнуть в мои подлинные, сильные переживания. Дети, сами того не замечая, устраивают взрослым такие тяжелые «испытания». А взрослые часто не замечают, что их сейчас испытывают. И потому отвечают кое-как, отделываются чем-то поверхностным. Хотя на самом деле в такие мгновения нужно уделить ребенку как можно больше внимания. Но моя бабушка была из тех, кто это понимал.

Бабушка кивнула, а потом вдруг сказала:

— А давай польем кекс кремом?

С этими словами она встала, достала из корзинки яйцо, разбила его в маленькую миску и размешала. Потом налила в небольшой ковшик молоко, добавила сахар и кукурузный крахмал — сразу вместе. Быстро все перемешивая, она поставила ковшик на огонь и, продолжая помешивать, понемногу влила туда взбитое яйцо. Когда смесь запузырилась, она добавила туда сливочное масло. Я могла бесконечно наблюдать за тем, как все эти движения без единой заминки плавно перетекают одно в другое. И даже сейчас эта картина стоит у меня перед глазами. Настолько ясно, что я, кажется, могла бы комментировать ее в прямом эфире.

Сняв ковшик с огня, бабушка продолжала помешивать крем и медленно, словно вытягивая слова из самой глубины себя, сказала:

— Ничего не поделаешь. В твоей природе заложено глубоко чувствовать вещи, и с этим остается только смириться.

Услышав это, я покраснела. Сначала меня кольнули растерянность и внутренний протест, а потом пришло облегчение. Такое облегчение, как когда опускаешься в горячую ванну: в первый миг тело невольно напрягается, но потом постепенно расслабляется. Это была та самая полная, безоговорочная успокоенность, когда понимаешь: эта вода на твоей стороне, можно больше не сопротивляться. Слова о том, что с такой натурой ничего не поделаешь, были полной противоположностью привычному «стань сильнее, чтобы тебя ничто не могло ранить». И все же в них была какая-то странная убедительность. Мне и раньше казалось, что, сколько бы я ни старалась, пока я остаюсь собой, что-нибудь все равно будет причинять мне боль. Но в тот момент, хотя бабушка, можно сказать, вынесла мне окончательный приговор, я почему-то не почувствовала, будто впереди одна беспросветная тьма. Наоборот, на душе у меня стало светлее. Да, именно так: будто где-то впереди на моем пути зажегся слабый огонек. И бабушка продолжила:

— Май, ты девочка умная и хорошо себя знаешь. И внутри у тебя есть твердая уверенность: что бы ни случилось, какие бы раны ты ни получила, они не сломят тебя окончательно.

Эти слова вдруг перенесли меня в совсем иное измерение, туда, откуда можно одним взглядом окинуть всю собственную жизнь. Мне тогда было всего двенадцать. Я еще ничего не знала о мире, у меня почти не было опыта. Но это не имело значения. Я вдруг ясно поняла: дальше со мной тоже будут происходить болезненные вещи и мне придется раз за разом проходить через них, неизбежно получая раны — как душевные, так и физические. Это было похоже на то, как в горах посреди ночи вспыхивает молния, и на миг все вокруг становится видно. Многое еще случится. Будет и такое, от чего и душа, и тело окажутся изодраны в клочья. Но это все равно не уничтожит меня. Как не уничтожило до сих пор.

Я не знала, что ответить, и молчала. А бабушка сказала:

— Что бы ни случилось, нужно говорить себе: «Это меня не сломит». Даже если в тот момент тебе не будет в это вериться, где-то в душе и в теле все равно начнет понемногу упрямо пробиваться росток жизненной силы.

«Это меня не сломит».

В моей жизни потом и правда случались вещи, которые в тот момент казались смертельными. Но всякий раз я верно соблюдала бабушкино наставление и снова и снова, как заклинание, повторяла: «Это меня не сломит». Даже когда бывали дни, в которые я не могла подняться с постели, эти слова, как теплый зимний свет после полудня, терпеливо впитывались в промерзшую до дна землю.

Это меня не сломит. Никогда.

И тебя это не сломит. Никогда.

— Бабушка, ты прямо как фея из «Спящей красавицы».

Наверное, мне было немного не по себе оттого, что меня все время только поучают, и потому захотелось сопротивляться. А еще, должно быть, мне просто захотелось блеснуть метафорой, которая вдруг сама собой пришла мне в голову.

— Фея из «Спящей красавицы»?

— Ну да. Когда принцесса родилась, злая фея наложила на нее проклятие: когда ей исполнится пятнадцать, она уколет палец веретеном и умрет. Все пришли в отчаяние, а потом появилась добрая фея и тоже произнесла заклинание. Она сказала: «У меня нет силы снять это проклятие совсем, но я могу немного его изменить. Когда ей исполнится пятнадцать, она уколет палец веретеном и заснет, будто мертвая. Но потом придет принц и разбудит ее».

— А-а, вот оно что.

Надо признать, метафора у меня получилась на редкость точная.

Бабушка предсказала мою судьбу, но вместе с этим дала мне и заклинание, которое должно помочь с ней справляться. Чтобы потом, когда ее уже не будет рядом и она не сможет подбодрить меня сама, я все-таки сумела как-нибудь выстоять своими силами. В конце концов я так и не смогла противостоять той абсолютной любви, которой меня окружала бабушка. Как бы я ни бунтовала, все всегда заканчивалось полной капитуляцией. Да и вообще, этому изначально не стоило сопротивляться. Да… не стоило сопротивляться.

— А я вот думала рассказать тебе о достоинствах того петуха… — С этими словами бабушка полила кекс заварным кремом, чуть склонила голову набок, словно в замешательстве, и виновато добавила: — Только вот ничего на ум не приходит.

Это было так мило, что я невольно рассмеялась. И почему-то сразу почувствовала себя счастливой.

— Бабушка, я тебя так люблю.

Бабушка, как всегда, с той самой лукавой улыбкой ответила:

— I know.

Где-то снова прокричал петух, а затем, словно ему в ответ, вдалеке неторопливо протянула свое «ка-а-ар» ворона. Мне кажется, сейчас я, пожалуй, уже смогла бы поговорить с бабушкой о достоинствах того петуха. Все это осталось в далеком прошлом, но время от времени эта сцена вдруг так ярко всплывает в голове, что невольно я закрываю глаза. Мягкий свет зимнего дня заливает кухню через окно, окрашивая стены, стол, посуду, кекс и половину бабушкиного улыбчивого лица в густой оранжевый цвет. Полуденный свет свежей, чистой зимы.