Ведьма Запада умерла. Это случилось перед началом четвертого урока — по естествознанию. Меня позвала сотрудница школьной администрации и сказала, что скоро приедет мама, поэтому нужно собрать вещи и ждать у главных ворот школы.

Что-то случилось.

Когда скучная, расписанная по минутам жизнь вдруг резко превращается в драму, возникает странное ощущение тревоги, смешанной с ожиданием. Наверное, именно так я тогда себя и чувствовала. Я собрала вещи и ждала маму у ворот школы. Вскоре она подъехала на своем темно-зеленом «Мини».

У мамы — наполовину англичанки, наполовину японки — глаза и волосы были черные, но как будто более мягкого, теплого оттенка. Я люблю мамины глаза. Только сегодня они выглядели безжизненными и усталыми. Лицо тоже было бледным. Мама остановила машину и жестом позвала меня садиться. Я нервничала, поэтому быстро забралась внутрь и закрыла дверь. Автомобиль сразу тронулся.

— Что случилось? — осторожно спросила я.

Мама глубоко вдохнула:

— Ведьма потеряла сознание. Похоже, всё.

В этот момент из моего мира исчезли все звуки и краски. Мне казалось: единственное, что я слышу, — это как где-то глубоко внутри меня гудит кровь. Через некоторое время звуки и цвета начали возвращаться. Но они уже были не такими, как раньше.

Мой мир больше никогда не был таким, как раньше.

— Она еще…

«…жива?» — хотела спросить я, но вдруг замолчала.

Я выдохнула и продолжила:

— …может говорить?

Мама покачала головой:

— Мне позвонили. Похоже, это был сердечный приступ. Когда ее нашли, она уже лежала без пульса. В больнице, кажется, хотели сделать вскрытие, но она ведь из тех, кто против такого, поэтому я отказала.

Да, она из тех.

Я откинула спинку сиденья и закрыла глаза, уткнувшись в предплечье.

Тело казалось страшно тяжелым. Это был шок. Скорее шок, чем грусть.

Теперь нам предстояло шесть часов пути. Час до скоростной дороги, четыре часа — по ней и еще час после съезда.

Преодолеть такое расстояние на «Мини» было особенно тяжело. Эта машина будто не ехала, а ползла, измеряя дорогу всем своим телом.

Я убрала руку от лица и уставилась в лобовое стекло.

Тут и там на нем начали появляться редкие капли дождя. Но мама не включала дворники. Вчера по телевизору объявили о начале сезона дождей.

Нет, не по телевизору — метеослужба объявила. Дождь постепенно усиливался, а пейзаж за окном становилось все труднее разглядеть, но мама этого как будто не замечала. Я украдкой на нее взглянула. Она плакала. Беззвучно. Слезы текли по ее лицу и капали. Мама всегда так плачет. Я уже видела это раньше.

— Дворники, — тихо сказала я.

Секунду мама выглядела растерянной.

Наверное, сначала она заметила свои слезы и только потом — внешний мир.

— А… дождь пошел? — произнесла она спустя мгновение и включила дворники.

Капли исчезли со стекла, и за окном стали по очереди появляться и исчезать молодые листья платанов, растущих вдоль улицы. Я смотрела на них и вдруг подумала, что распускание платанов напоминает какой-то взрыв.

Достав из кармана платок, я протянула его маме.

— Спасибо, — машинально ответила она и, сжав руль одной рукой, свободной вытерла слезы.

Мне казалось, будто тело становится все тяжелее и тяжелее — словно я медленно тону.

И вдруг воспоминания о том, как два года назад, примерно в это же время, когда весна уже переходила в начало лета, я провела больше месяца у бабушки, с огромной силой потянули меня назад. Я почувствовала, будто снова оказалась в тех комнатах.

Запах сада, лучи света, прикосновение ветра — все это возвращалось так ярко, словно поднималось откуда-то из самой глубины.

Помню, как раз тогда мама с серьезным видом призналась мне:

— Да, твоя бабушка — настоящая ведьма.

И с тех пор между собой мы всегда звали бабушку Ведьмой Запада.

Два года назад, в мае, я окончила начальную школу и только поступила в среднюю. Все началось, как обычно, с астмы, которая каждый год обострялась на фоне смены сезонов. Но даже когда приступы прекратились, я не могла заставить себя пойти в школу. Стоило только подумать об этом месте, как мне начинало не хватать воздуха. Мама не знала, что делать, но вела себя мудро. Она не тратила силы на уговоры, попытки меня вразумить, ссоры. Однажды мама как бы между делом намекнула, что, может быть, мне пора уже вернуться в школу, но я посмотрела ей прямо в глаза и решительно сказала:

— Я больше в школу не пойду. Это место не причиняет мне ничего, кроме боли.

Мама не стала спорить. Она поняла, что если я так настаиваю, значит, дело действительно серьезное.

— Понимаю. Тогда давай пока немного отдохнем от школы. С начала занятий еще и месяца не прошло. Не стоит принимать поспешных решений. Наверное, ты не полностью оправилась. Через пару недель, может, к тебе и силы вернутся.

Странно, что мама не спросила, почему учеба причиняет мне только боль. Наверное, ей было страшно услышать ответ. Мама была наполовину иностранкой, и, возможно, поэтому ей самой так и не удалось почувствовать себя в классе своей. И тогда, и сейчас в наших местах не было ничего похожего на международные школы. Вероятно, ей просто не хотелось снова переживать школьную жизнь через мои рассказы.

И все же я подумала: мама ведь окончила школу и даже университет в Японии. Впечатляет. А я уже в средней школе зашла в тупик.

В тот вечер мама позвонила папе, который по работе жил в другом городе. Я уже лежала в постели, но, превратившись в одно большое ухо, замерла и старалась поймать каждое слово.

— Да… приступов астмы уже нет, но она говорит, что не пойдет в школу… Да… Но, если слишком давить, получится только хуже… Почему не хочет идти? Даже не знаю… Она же у нас такая чувствительная… Наверное, ее что-то сильно задело… Она в этом плане трудный ребенок… Тяжело ей в жизни придется, конечно… В общем, я думаю отвезти ее на время в деревню к маме. Там хороший воздух, с ее астмой ей будет полезно… Я, конечно, слышала, что дети, бывает, отказываются ходить в школу, но никогда не думала, что это случится с нашим ребенком… Вот что называется «гром среди ясного неба»… Нет, я пока не хочу делать окончательных выводов… Конечно… Но ведь она всегда была отличницей… Кто бы мог подумать…

Потом мама стала спрашивать папу о работе, но мне это уже было совсем не интересно. Мама больше не могла мной гордиться. Это осознание было самым тяжелым и самым печальным. Мне хотелось сорвать одеяло и броситься к ней со словами: «Прости меня, мама». Но где-то глубоко внутри тяжелым камнем лежали ее слова: «трудный ребенок», «тяжело ей в жизни придется».

И я знала, что это правда.

— Придется смириться, — тихо пробормотала я.

Я впервые произнесла эти слова. Мне даже показалось, что в этот момент я немного повзрослела.

— С этим придется смириться, — повторила я еще раз.

И я вдруг ощутила, что теперь эти слова уже по-настоящему мои.

Я решила, что по сравнению со школой быть «трудным ребенком» еще терпимо. Да и потом, мама ведь сказала, что отвезет меня на время к бабушке в деревню. Я с детства обожаю бабушку. К слову, я не упускала случая сказать ей об этом. Но вот сказать маме с папой что-либо подобное мне было стыдно. Возможно, причина, по которой я могла позволить себе так прямо выражать свои чувства при бабушке, была в том, что она иностранка. В такие моменты откровений она всегда улыбалась и отвечала: «I know» — то есть «Я знаю». Этот маленький повторяющийся разговор был похож на наш тайный пароль.

У меня поднималось настроение от одной только мысли, что я смогу жить с бабушкой. И все же вместе с радостью приходило и легкое беспокойство. «Жить вместе» — это ведь совсем не то же самое, что «приезжать в гости». Если бабушка узнает меня целиком, такую, какая я есть, — не разочаруется ли она во мне так же, как разочаровалась мама? И сама бабушка тоже казалась мне немного загадочной — будто в ней было что-то непостижимое. Иногда это даже немного пугало. Но, наверное, именно поэтому меня к ней так тянуло.

В следующее воскресенье мама повезла меня на машине к бабушке. В то время мы с мамой жили примерно в часе езды от ее дома. В дорожную сумку и картонную коробку я положила школьные учебники, тетради, одежду, мангу, книги, зубную щетку и даже свою кружку.

— Уж чайные кружки у бабушки дома точно есть, — с легким удивлением сказала мама.

Но эта кружка была для меня особенной. Когда она была рядом, вокруг будто появлялось небольшое пространство, которое было только моим. Мне казалось, что благодаря этой кружке я смогу легче перенести тоску по дому, — а я думала, что она обязательно меня настигнет. Я хорошо знала, что это такое. Бывало, на меня наваливалась невыносимая грусть, даже дома такое случалось. Наверное, странно называть это тоской по дому, когда ты и так находишься дома, но я не знаю, как еще объяснить это сильное чувство одиночества, сковывающее тебя изнутри. Откуда и почему оно приходит? Навалится ли на меня снова у бабушки? Ответов на эти вопросы я не знала, но на всякий случай лучше было как следует подготовиться.

Машина пересекла крутой горный перевал и выехала на проселочную дорогу. Вскоре по правую сторону показалась бамбуковая роща, сквозь которую еле-еле пробивался свет, а еще чуть поодаль виднелся пришедший в запустение дом. Со двора доносился звонкий лай собак. Мама сбавила скорость и свернула на тропинку слева. Дорога была такой узкой, что «Мини» едва на ней помещался. С обеих сторон нависали, создавая настоящий зеленый туннель, листья кленов.

Машина резко повернула, будто рисуя угол, и остановилась у старого каменного столба, похожего на развалины древних ворот, размером чуть выше моего роста. Отсюда начинался сад дома бабушки. Посреди сада возвышался огромный дуб, а вокруг плелись тропинки, мелкие цветочки, небольшие кусты и деревья. Бабушка как раз выходила из дома, когда я открыла дверь и выпрыгнула из машины. Большие, темные, почти черного цвета глаза. Темно-каштановые, уже наполовину поседевшие волосы небрежно собраны сзади. Крупная, крепкая фигура.

С мягкой улыбкой на лице бабушка наблюдала, как мы выходим из машины. Мама подошла к бабушке и, положив правую руку ей на плечо, а левой приобняв за талию, по очереди поцеловала ее в обе щеки, затем обернулась и посмотрела на меня.

— Бабушка, давно не виделись, — сказала я, подходя ближе.

— Приехали, значит, — ответила бабушка на беглом японском и, словно обнимая, погладила меня по щекам ладонями.

Мы обогнули дом по саду и вошли в кухню через заднюю дверь. Дверь была со стеклянными вставками, а за ней находилась небольшая застекленная веранда, размером примерно в один татами[1]. Чтобы попасть на кухню, нужно было открыть еще одну дверь. Хотя эта комната и называлась кухней, больше напоминала выложенную плиткой хозяйственную пристройку, куда можно было заходить прямо в обуви.

У окна, обращенного на задний двор, стояли обеденный стол и стулья. Мы сели пить заваренный бабушкой чай и угощались печеньем из жестяной банки. Мама говорила о безобидных посторонних вещах: о том, как изменился городок по дороге сюда, как папа, похоже, неплохо устроился на новом месте, как густо разросся бабушкин сад. Иными словами, о том, что ко мне не имело никакого отношения. На заднем дворе у бабушки росли зелень и травы, которые можно было сорвать прямо во время готовки, едва выйдя из кухни: лук-порей, петрушка, шалфей, мята, фенхель, лавр. Я рассеянно смотрела на улицу и думала, что залитый солнцем сад действительно живой и красивый, но до главного разговор так еще и не дошел.

Я встала и вышла в маленькую застекленную веранду между двумя дверями. Это было странное пространство — не совсем снаружи, но еще и не внутри. Вдоль стеклянных стен тянулись узкие деревянные полки, на них стояли маленькие горшки, садовые ножницы, лейка. Внизу полок не было, и стекло там за долгие годы сильно загрязнилось от брызг земли и воды. К тому же между кирпичами — на полу, по углам — пробивались сорняки.

Мама в соседней комнате понизила голос. Ну вот, сейчас опять будет рассказывать про «трудного ребенка». Только разобрать, о чем именно она говорит, я отсюда не могла.

Я присела на корточки и принялась разглядывать сорняк. На нем был крошечный голубой цветок, как будто кто-то сделал незабудку совсем маленькой.

Вдруг раздался сильный голос бабушки:

— Конечно, я буду рада жить вместе с Май. Я всегда благодарила судьбу за то, что на свет появилась такая девочка, как Май.

Я закрыла глаза. Медленно вдохнула и снова открыла их. До чего же прелестный этот маленький голубой цветок. Казалось, он весь светится. Я осторожно накрыла его ладонями, словно хотела защитить.

— Май! — позвала мама.

От неожиданности я вскочила, будто меня подбросило, и отозвалась.

Когда я вернулась на кухню, мама улыбалась.

— Давай сделаем сэндвичи. Сходи в огород и принеси салат и настурцию.

— Хорошо! — весело ответила я и выбежала в сад.

Огород начинался за лавровым деревом. Как только я шагнула за него, то почувствовала, что ноги утопают в мягкой влажной земле, которая вся заросла сорняками. Трава, покрытая росой, намочила мне ноги до самых колен. Салат был таким пышным, что я сорвала только середину кочана, из которого вдруг шлепнулся жирный слизень, — меня передернуло. Я поспешила назад, по пути сорвав несколько листьев настурции, густо разросшейся у корней лавра, и вернулась на кухню.

Мама намазывала маслом тонко нарезанный хлеб. Бабушка готовила яичницу-болтунью. По всей комнате разливался аппетитный запах масла и яиц.

— Этого хватит? — спросила я не то у мамы, не то у бабушки.

— Да, — одновременно ответили обе и невольно переглянулись.

Мама, словно уступая бабушке право распоряжаться, слегка пожала плечами и улыбнулась.

— Вымой это и оставь в дуршлаге, — медленно сказала бабушка с таким видом, будто привыкла отдавать команды.

— Сколько листьев салата?

— Три-четыре листочка сойдет.

Я отделила три с половиной листа салата, промыла их вместе с настурцией и оставила в дуршлаге, чтобы стекла вода.

Подойдя ко мне, бабушка сказала:

— Спасибо.

Она брала листья салата по одному, складывала их на ладонь и, расправляя, несколькими легкими хлопками стряхивала с них воду. Потом, разорвав листья на куски подходящего размера, накрыла ими уже подготовленный мамой хлеб. После достала из холодильника ветчину, положила по ломтику сверху, а затем добавила листья настурции. На оставшиеся ломтики хлеба бабушка выложила где-то листья салата и посыпала их солью, где-то — только яичную начинку, после чего накрыла все вторыми ломтиками. Переложив сэндвичи на доску и не срезая корок, она небрежно поделила каждый на три части.

Тем временем мама налила кипяток из чайника в заварник и поставила настаиваться чай.

— Май, достань с полки тарелки, — сказала бабушка.

Я показала на большие круглые плоские тарелки:

— Эти подойдут?

— Да. Это обеденные тарелки.

Я выставила три тарелки на кухонную стойку. Бабушка стала раскладывать на них готовые сэндвичи — один, второй, третий, — а потом достала из нижнего ящика скатерть и расстелила ее на столе.

— Май, принеси, пожалуйста, чашки.

— А Май, между прочим, привезла свою чашку, — сказала мама, взглянув в мою сторону. — Кстати, вещи так и остались в машине. Май, сходи принеси.

— Мне что, все самой тащить?

— Там всего одна дорожная сумка и коробка. В машине есть тележка, так что за раз справишься.

— Ладно, — вздохнула я и вышла из кухни.

Направляясь к машине, припаркованной перед домом, я увидела незнакомого мужчину, который с любопытством заглядывал в салон. Он был черный, как тень в разгар самого жаркого летнего дня. Толстый, рыхлый, какой-то бесформенный, и только глаза у него странно блестели. Я невольно попятилась, но вспомнила, что вещи из машины все равно нужно забрать. Мужчина тоже заметил меня и смущенно отвел взгляд.

По салону были разбросаны пакеты из-под сладостей и банки из-под сока — все, чем мы перекусывали в дороге. Меня так разозлила его бесцеремонность, что я сухо сказала:

— Здравствуйте.

Мужчина уставился на меня, пробормотал себе под нос что-то вроде «угу» или «хм», а потом вдруг гаркнул:

— Ты чья будешь?

Я вздрогнула от неожиданности, но все же ответила:

— Это дом моей бабушки.

Он еще раз окинул меня взглядом с головы до ног и спросил все так же громко:

— В гости приехала?

Я на секунду замялась.

— Поживу тут какое-то время, — сказала я и тихо добавила: — Я болею.

— Ишь ты, хорошо устроилась, — бросил он с такой интонацией, будто плюнул, и вышел за ворота.

От злости у меня все внутри закипело. Даже когда я открывала багажник, руки дрожали так, что я не сразу смогла взяться за дело. Почему он вообще так со мной разговаривал? Какое он имеет право? Явился без спроса в чужой двор и еще орет: «Ты чья будешь?» Что это вообще такое? И чего он так важничает?

Я вытащила из багажника тележку, с лязгом разложила ее, поставила сверху картонную коробку, а на нее закинула дорожную сумку. От моего недавнего хорошего настроения не осталось и следа. Я даже забыла закрепить сумку ремнем и толкала тележку так небрежно, что сумка несколько раз свалилась.

Когда я наконец добралась до кухни, бабушка с мамой уже сидели за столом и ждали меня. С трудом сдерживая слезы, я рассказала о том, что произошло.

Мама растерянно посмотрела на бабушку:

— Какой ужас. Кто это был?

Бабушка велела мне садиться за стол и сказала:

— Наверное, это Гэндзи-сан. Собака залаяла, он увидел, что к дому подъехала незнакомая машина, и, должно быть, пришел проверить, все ли в порядке.

— Гэндзи-сан? Ах вот оно что… Значит, он вернулся, — нахмурилась мама.

Она открыла дорожную сумку, достала мою кружку и, сполоснув ее под краном, принесла к столу. Хотя сумка столько раз падала, кружка оказалась цела.

— Кто он такой? Где он живет? — все еще взволнованно расспрашивала я.

— Гэндзи-сан живет в доме через дорогу. Иногда я прошу его помочь в саду или сходить за покупками.

Бабушка налила в мою кружку немного молока, добавила чаю и поставила ее передо мной.

— Чудесная кружка. У тебя хороший вкус, Май.

Я тяжело вздохнула и отпила. Чай был крепкий, душистый и очень вкусный.

По тому, как бабушка говорила о том человеке, мне показалось, будто она в каком-то смысле его оправдывает, и от этого мне стало не по себе. Но чай меня немного успокоил.

— Дом через дорогу — это там, где лаяли собаки, да? Когда я приезжала в прошлый раз, собак там, кажется, не было…

— Гэндзи-сан все это время жил в городе, а некоторое время назад вернулся. У него умер отец.

Мама повернулась к бабушке и тихо спросила:

— Значит, он все-таки развелся?

Бабушка потянулась за сэндвичем.

— Точно не знаю. Но сейчас он, похоже, живет один.

Я тоже взяла сэндвич и сразу вынула из него листья настурции. Мне не нравился их привкус — что-то среднее между васаби и горчицей: острый, немного едкий. Мама заметила, что я их вытащила, но ничего не сказала.

— И часто он приходит? — спросила я уже почти спокойным голосом, откусывая сэндвич.

— Не так уж часто. Лучше скажи, какую комнату ты хочешь. Одну из двух наверху.

Разговор так резко свернул в другую сторону, что я растерялась. К тому же я по глупости до сих пор совсем не думала о том, в какой комнате хочу жить. На первом этаже дома, со стороны палисадника, были гостиная и кладовка. Посередине — бабушкина комната. А со стороны заднего двора — кухня.

Второй этаж, который мы называли «под крышей», состоял из двух комнат. Одна, с окнами на палисадник, раньше служила дедушкиной кладовой. Дедушка любил минералы, и там до сих пор все было завалено самыми разными камнями. Другая, с окнами на задний двор, когда-то была маминой.

И тут мне вдруг пришло в голову, что из окна дедушкиной комнаты я могу снова увидеть того странного мужчину. Поэтому от греха подальше я решила выбрать мамину.

— Я буду жить в маминой комнате.

Мама сразу улыбнулась:

— Я ведь уже сто лет туда не заходила. Там все по-прежнему?

— По-прежнему, — ответила бабушка.

— Тогда я поднимусь посмотрю. Наверное, там еще и прибраться надо.

С этими словами мама поспешно удалилась. Бабушка усмехнулась и лукаво покосилась на меня.

— Мама пошла прятать вещи, которые не хочет тебе показывать.

— Что? — удивилась я. — Интересно, что там такое. Я бы посмотрела.

Бабушка снова чуть усмехнулась и покачала головой:

— У тебя ведь тоже, наверное, есть то, что ты не хочешь никому показывать?

— Может быть… — пробормотала я, сделав вид, что не очень понимаю, о чем она.

— Когда человек взрослеет, таких вещей у него становится все больше. Твоя мама…

С этими словами бабушка достала сигареты, коробок спичек и пепельницу, закурила и продолжила:

— Она ведь взрослела в той комнате. Так что, думаю, там у нее накопилось немало такого, чего она не хотела бы никому показывать.

Меня совсем не смущало, что бабушка курит. И бабушка это знала. Но мама всегда прикрывалась моей астмой, чтобы заставить папу бросить курить, да и бабушкины сигареты ей тоже с давних пор не нравились. Поэтому при маме бабушка старалась курить поменьше.

Кухонный стол был прямоугольный, не слишком большой, но и не маленький. В небольшой керамической вазочке высотой сантиметров пять-шесть стояли милые садовые цветы. На подоконнике у окна, выходившего на задний двор, была фотография дедушки. Его вытянутое лицо с седоватой щетиной затеняла соломенная шляпа. Наверняка снимок был сделан здесь, в саду, летом. Дедушка улыбался, щуря узкие глаза. Рядом с ним сидел черный пес по имени Блэки и смотрел прямо в камеру умным, внимательным взглядом.

И дедушки, и Блэки уже не было в живых.

Мне очень нравилась эта фотография.

Когда-то дедушка преподавал естествознание в частной школе при христианской миссии. Там он и познакомился с бабушкой, которая приехала туда, чтобы обучать английскому. Потом они поженились. Дедушка умер, когда я была совсем маленькой, так что я его почти не помню. Если бы дедушка не встретил бабушку, мама бы не родилась, а если бы не родилась мама, то и меня бы сейчас здесь не было. Нет, даже раньше: если бы бабушка вообще не решила приехать в Японию… От этой мысли мне почему-то стало не по себе.

— Бабушка, а почему ты приехала в Японию?

Бабушка медленно выпустила струйку табачного дыма.

— В самом начале эпохи Мэйдзи мой дедушка — для тебя это будет прапрадедушка — путешествовал по Японии. Вернувшись в Англию, он много рассказывал о японцах: об их вежливости, о доброте, внутреннем достоинстве, честности. Все это глубоко его поразило. Я с детства только и слышала от него истории о Японии и постепенно стала думать о ней почти так, как думают о будущем возлюбленном.

Бабушка, вспоминая те годы, смотрела куда-то далеко за окно.

— Когда я выросла и занималась делами при одной церкви, там как раз искали людей, готовых поехать в Японию преподавать английский. Я подала заявку не раздумывая.

— И никто не был против?

— Из-за дедушки у нас в семье все относились к Японии с симпатией. Но, конечно, тогда никто и представить не мог, что я останусь здесь так надолго. Никто, кроме моей тети.

— И ты с тех пор ни разу не возвращалась?

— Возвращалась. Один раз — в свадебное путешествие. И потом еще, когда умерли мои родители.

— А твоя семья не возражала, что ты выходишь замуж за японца?

— Не сказать что они были в восторге. Поначалу — конечно. Наверное, просто тревожились. Но тетя встала на мою сторону и сказала, что мое замужество с японцем было предрешено давным-давно. А когда все познакомились с твоим дедушкой, он всем сразу понравился. Так что никаких особых проблем не было. Он оказался именно таким японцем, о каких и рассказывал мой дедушка.

— Значит, ты, получается, с самого детства была влюблена в дедушку?

— Может, и правда так, — засмеялась бабушка. — Наверное, человеческая судьба действительно сплетается из самых разных чудес.

Наверху хлопнула дверь. Мама спускалась по лестнице, и ступени скрипели одна за другой.

— Что-то ты там задержалась, — мягко сказала бабушка.

— Да, — вздохнула мама и села за стол. — Я убрала в коробку все, что лежало на полках и в ящиках, чтобы Май могла ими пользоваться…

— Вспомнила прошлое?

— Да. Когда я заклеила коробку скотчем, было чувство, будто я запечатала в ней часть своей жизни.

Тогда мне показалось, что я немного понимаю, что чувствует мама. Хотя мне и было всего тринадцать лет.

В тот день мама спала вместе со мной в комнате под крышей, а на следующее утро уехала еще затемно. Лежа в постели, я слышала, как мама спускается, но не стала ее окликать. Я еще была в полусне, да и если бы мы заговорили, все бы неизбежно свелось к «ну пока», «держись», «будь осторожна» — к словам, от которых стало бы только тоскливее. Поэтому, слушая, как вдали замирает шум маминой машины, я будто нарочно загнала себя обратно в сон. Когда я проснулась снова и увидела, что мамы и правда нет, меня опять накрыла тоска по дому. На этот раз, по крайней мере, причина была ясна. Это все-таки лучше, чем когда такое чувство наваливается неизвестно откуда. Но сила у него была та же — первобытная, жестокая. Меня охватывали боль и одиночество, будто сердце сжимали в кулаке, будто я бесконечно падаю в лифте. В такие минуты ничего не оставалось, кроме как ждать, когда это пройдет.

И в то утро я, пережидая эту тоску — от которой хотелось плакать, но почему-то не получалось, — спустилась на кухню. Я думала, что, когда вырасту, обязательно захочу понять, откуда берутся такие чувства и почему именно у меня.

Увидев меня, бабушка лукаво улыбнулась.

— Доброе утро, — сказала она, положив хлеб в тостер.

— Доброе утро, — ответила я и после паузы тихо добавила: — Мама так рано уехала.

— Да. Наверное, уже добралась до дома. Утром машин мало. Хочешь ей позвонить?

Я покачала головой. Пока еще терпимо. Звонок маме лучше оставить на самый крайний случай. К тому же бабушка уже принесла мою кружку с чаем. Это должно было меня подбодрить. Я обхватила кружку обеими руками и, отпив чай, украдкой посмотрела на бабушку, которая перекладывала яйца на тарелку. Наши взгляды встретились. Бабушка снова улыбнулась. Я вздрогнула и поспешно отвела глаза. Казалось, она видит меня насквозь — даже эту тоску по дому. И я тут же забеспокоилась: вдруг ей неприятно?

Но бабушка неожиданно сказала:

— А не поработать ли нам сегодня на холме за домом?

Я удивленно подняла глаза:

— Что мы будем делать?

Бабушка поставила на стол тарелки с тостами и яйцами.

— А вот увидишь. Как позавтракаешь, сходи туда на разведку.

Аппетита у меня совсем не было, но я не хотела расстраивать бабушку, поэтому через силу все доела. Гулять тоже не хотелось. Но ведь бабушка старается ради меня — поэтому я с тяжелым сердцем все-таки вышла в сад. В отличие от моего настроения, день стоял чудесный. Свежий утренний воздух сиял в солнечном свете. Я пошла по тропинке, уходившей вглубь заднего двора, миновала курятник и вскоре оказалась в залитом солнцем редком лесу, где росли дубы, каштаны и орешник. Я брела, почти ничего не замечая, и вдруг невольно тихо ахнула. Вся земля между деревьями была сплошь покрыта дикой земляникой — ярко-красной, как россыпь рубинов.

— Ух ты… — прошептала я и пошла дальше очень осторожно, стараясь не наступить на ягоды.

Они и правда были как драгоценности. Сочные, мягкие, хрупкие драгоценности. Я сосредоточилась на том, куда ставлю ноги, и с трудом выбралась из леса к холму, откуда взору открывался бескрайний простор. Сюда земляничная волна уже не доходила, и теперь землю покрывала аккуратная трава вперемежку с осокой и еще какими-то луговыми растениями. В воздухе стоял запах раннего лета и густой, нагретой солнцем травы. Я села на землю и стала смотреть на далекие горы, светившиеся бледной голубизной. Ветер шевелил молодые листья каштана прямо подо мной, а где-то вдали кукушка перекликалась с горами. И вдруг все то, что еще совсем недавно казалось таким тяжелым, — этот тесный класс, эти душные отношения между людьми, в которых невозможно было и пошевелиться, — стало казаться чем-то нереальным.

Я глубоко вдохнула и тихо произнесла:

— Эскейп.

Да, это был эскейп. Но я знала, что когда-нибудь мне все равно придется вернуться в тот мир. От этого осознания хотелось плакать. И все же… пока я здесь. Как же тут хорошо…

— Май!

Я обернулась. Позади стояла бабушка, держа в каждой руке по ведру.

— Ну что, пойдем собирать?

Я сразу поняла, что она говорит про землянику.

— Бабушка, просто что-то невероятное, — сказала я, широко раскрыв глаза, и, поднявшись, пошла к ней.

— Мы с тобой сегодня будем варить джем, так что давай постараемся собрать побольше.

— Хорошо.

Мы сели рядом друг с другом и принялись собирать ягоды. Оказалось, что бабушка принесла с собой три ведра — они были вставлены одно в другое. Сначала я подумала, что это уж слишком, но в итоге мы наполнили доверху все. Пока мы собирали ягоды, бабушка рассказывала, что дедушка любил варенье из лесной земляники даже больше, чем обычное клубничное, — и особенно подчеркивала слово «лесная». Еще она говорила о том, как сильно дедушка любил природу и как особенно увлекался камнями.

Я слушала бабушкины истории и думала о том, как, наверное, тяжело ей было потерять дедушку. Но только потом поняла, что тогда даже не представляла, как это мучительно на самом деле.

По зеленым стебелькам земляники вверх и вниз без конца сновали черные муравьи. Я положила ягоду в рот — она была сладкая, с чуть терпким ароматом, а на языке лопались мелкие зернышки.

— Твоя мама, к слову, больше любила малину. Но эту ягоду придется подождать еще с месяц.

— А мама тоже вот так тебе помогала?

Бабушка покачала головой:

— Тогда здесь еще не было столько земляники. Так много ее стало только на следующий год после смерти дедушки.

— Вот как…

Я попыталась представить тот год. И бабушку, которая, как и я совсем недавно, впервые увидела перед собой этот рубиновый ягодный ковер.

— Получается, это как будто подарок от дедушки, да?

— Именно так, — неожиданно серьезно ответила бабушка. — Потому что в тот день у меня был день рождения. Я сразу поняла, что это значит. Твой дедушка до этого ни разу не забывал о моем дне рождения.

Я не знала, что сказать, и только проговорила:

— Наверное, ты была очень рада.

Бабушка улыбнулась:

— Очень. Я была так рада, что присела на корточки прямо тут и расплакалась.

Мне вдруг показалось, будто я и правда увидела перед собой бабушку — такую, как тогда, плачущую на этом самом месте, — и поспешно заморгала.

Все утро мы с бабушкой собирали ягоды, а ближе к полудню перетащили три наполненных с горкой ведра к кухонной двери.

На улице перед дверью стояли две печки-каменки — на них готовили, когда нужно было что-нибудь долго варить. У крана рядом с печками бабушка тщательно мыла землянику одну за другой, проверяя, нет ли на них муравьев, потом откидывала ягоды в дуршлаг, а я ей помогала. Иначе и правда можно было, не заметив, съесть муравья. Когда мы наконец домыли все три ведра, бабушка принесла из кухни два огромных котла, ополоснула их под краном и оставила рядом.

Потом она сходила к дровнику под навесом у стены дома и взяла охапку тонких веток и сухой кедровой хвои. Присев перед печкой, бабушка сначала уложила на дно сухую хвою, затем мелкие веточки и тонкие поленья. После этого достала из кармана фартука спички и подожгла хвою — она вспыхнула почти сразу, с треском. Огонь перекинулся на ветки и охватил дрова. Когда бабушка увидела, что они как следует разгорелись, она положила сверху поленья потолще, встала и велела мне принести котлы и поставить их на печки.

Остатки воды на дне с тихим шипением испарились. В один котел бабушка налила воду, принесенную в ведре, а в другой высыпала полтора ведра лесной земляники.

— Май, под раздаточным столом на кухне лежат мешки с сахаром. Принеси четыре.

Я пошла на кухню и, как мне и велели, за один раз притащила все четыре.

Бабушка снова лукаво улыбнулась:

— А сил тебе не занимать.

Тут я поняла, что мешки и вправду были тяжелые. Но мне все равно было приятно, что меня похвалили.

Два мешка сахара бабушка высыпала в котел с земляникой.

— А столько сахара не вредно? — с тревогой спросила я. — Мама всегда говорит, что слишком много сахара вредно для здоровья.

— Ничего страшного. Джем ведь не едят помногу за раз. И потом, чем он слаще, тем дольше хранится. Так, а теперь медленно помешивай, — как ни в чем не бывало сказала бабушка и вручила мне деревянную ложку.

Затем из заранее приготовленной коробки она достала стеклянные банки самых разных размеров и форм. Бабушка открывала крышки и осторожно опускала банки в кипящую воду в другом котле.

Когда банки немного покипятились, бабушка ловко с помощью длинных кухонных палочек и толстых прихваток одну за другой вынула их и расставила сушиться в большом дуршлаге. Остывая, банки высыхали удивительно быстро, почти на глазах. На поверхности джема тем временем начала выступать белая пена, и бабушка велела мне аккуратно снимать ее и выбрасывать. Пока я снимала пену и помешивала джем, бабушка, прикрыв поддувало, чтобы огонь не горел слишком сильно, высыпала оставшуюся землянику и сахар во второй котел и тоже начала варить.

— Май, у тебя очень хорошо получается, — похвалила она меня, продолжая помешивать.

Где-то вдали закричала птица. На сладкий запах джема слетелось немало мух, но время от времени дул сухой свежий ветерок, и поэтому они не особо нас беспокоили. Джем в моем котле уже начал тянуться.

— Май, теперь давай поменяемся.

Бабушка передала мне деревянную мешалку, а сама взяла половник и, пару раз провернув его в котле, стала разливать джем по стеклянным банкам.

Эти банки с джемом хранились дома, в глубине полок; бабушка брала их с собой в гости в качестве подарка, иногда дарила нам, когда мы приезжали. Наконец все банки были наполнены, и, пока они еще не успели остыть, бабушка плотно закрутила крышки.

— В этом году ты мне очень помогла, Май.

Она намазала маслом тонкий хрустящий тост, положила сверху ложку еще горячего джема и, словно в награду за работу, протянула его мне.

На самом деле я была ужасно рада, но постаралась ответить как можно небрежнее:

— В следующем году тоже приеду помогать. И через год тоже. И вообще всегда буду приезжать, бабушка.

Бабушка радостно улыбнулась, но ничего не сказала.

Джем, который мы сварили вместе, был почти непрозрачный — глубокого темно-красного цвета. На вкус он был сладковато-кислый и как будто отдавал травами и деревьями из леска за домом.

До самого вечера я разбирала свою комнату.

На ужин было карри с рисом. Я подумала, что бабушка, наверное, специально приготовила его для меня.

Когда мы убрали со стола, бабушка взяла коробку с банками свежего джема, а я — коробку с бумагой, ножницами и карандашами, и мы перешли в гостиную. Там, смотря телевизор, мы стали делать этикетки: писали дату, название джема — и наклеивали их на банки.

У бабушки этикетки были совсем простые — обычные прямоугольные бумажки с надписью черной ручкой. А мои получались наряднее: я срезала у прямоугольников уголки, превращая их в длинные восьмиугольники, и обводила края разными цветными карандашами.

— Май, у тебя определенно есть вкус. Вот эта, например, особенно красивая. И цвета ты подбираешь продуманно.

С этими словами бабушка погладила меня по голове и, словно про себя, пробормотала:

— Моя гордость, внучка с таким тонким чувством прекрасного.

Я страшно смутилась. У бабушки была такая черта — она совсем не стеснялась хвалить близких вслух и делала это так безмятежно, будто поливала цветы в саду.

После того как мы наклеили все этикетки, я осталась смотреть телевизор, а бабушка принесла шкатулку для шитья и принялась за работу. Через некоторое время телевизор мне наскучил, и я подошла к бабушке спросить, что она шьет.

— Фартук для кое-кого. Один — для работы в саду, другой — для кухни.

Я невольно еще раз посмотрела на ткань у нее в руках. Старое светло-голубое платье было отрезано примерно в тридцати сантиметрах от подола. Бабушка как раз вшивала резинку в рукава.

— Это была мамина ночная рубашка. Верхнюю часть я переделаю тебе в рабочую блузу для сада. А из нижней получится три милых фартучка — чтобы не забрызгиваться водой.

— Вот как… — машинально отозвалась я, но постепенно у меня в груди разлилось что-то теплое.

— Бабушка, я тебя люблю, — пробормотала я и уткнулась лбом ей в спину.

— I know, — с улыбкой ответила бабушка.

А потом, продолжая шить, как бы между прочим спросила:

— Май, а ты знаешь, кто такие ведьмы?

— Ведьмы? Это такие в черной одежде, которые колдуют и летают на метлах?

— Да, хотя, если честно, на метлах они вряд ли летали.

— Что? Значит, ведьмы правда существовали? Разве это не просто истории из сказок, манги и всяких легенд?

— Настоящие ведьмы немного отличаются от тех, что описываются в сказках и фильмах. Но да, они действительно существовали.

Я совсем не ожидала такого поворота разговора и вдруг почувствовала, как моя сонная голова сразу прояснилась. Я вся превратилась в слух.

— А чем они отличались? А, бабушка?

— Ну скажи-ка мне: что ты сделаешь, если заболеешь?

— Пойду в больницу.

— А если захочешь узнать, какая завтра будет погода?

— Послушаю прогноз.

— Вот именно. Но очень-очень давно, когда не было ни больниц, ни метеослужбы, ни телевизора, ни радио, ни газет, когда даже христианства еще не существовало, как, по-твоему, люди тогда жили?

— То есть… еще до нашей эры?

— Да. И в те времена людей тоже было много. Конечно, не столько, сколько сейчас, но все же… Тогда люди жили, полагаясь на знания и мудрость, которые передавались от предков. Они знали, какие травы лечат тело, умели жить рядом с суровой природой, знали, как избегать бед и как выстоять, если беда придет. Таких знаний у людей прошлого было куда больше, чем у нас теперь.

Бабушка на секунду перевела дух и продолжила:

— Но среди них были и такие, кто знал особенно много. К таким людям и шли — как теперь идут к врачу, как верующие идут к священнику, как ученики идут к учителю. И со временем то, чем владели эти особенные люди, стало естественным образом передаваться: от родителей к детям, от детей к внукам. И передавались не только знания и мудрость, но и некоторые особые способности.

— То есть… — начала я, пытаясь все уложить в голове, — ты хочешь сказать, что это сверхспособности? Они передаются по наследству?

Бабушка перестала шить, придвинула к себе сигареты и пепельницу, достала из кармана спички, прикурила и, затянувшись, ответила:

— Когда ты так говоришь, звучит как нечто невероятное. Но на самом деле у людей и правда бывают такие силы — у кого-то больше, у кого-то меньше. Точно так же, как одни поют лучше других или быстрее считают в уме. Моя бабушка была именно такой.

— Она хорошо пела?

Бабушка засмеялась.

— Да, пела она тоже прекрасно. Но особенно в ней выделялось другое — дар предчувствия, а может быть, ясновидения.

Я затаила дыхание и стала ждать, что она скажет дальше.

— Ты ведь уже знаешь, что мой дедушка однажды приезжал в Японию. В то время моей бабушке было всего девятнадцать лет и она была с ним помолвлена. Как-то днем, когда она шила полотенца к свадьбе, перед ней вдруг распростерлось ночное море…

— Что-о?!

Увидев мои округлившиеся глаза, бабушка лукаво усмехнулась и жестом велела мне не перебивать.

— …и в этом море она увидела моего дедушку. Он плыл совсем один. И вдруг ей стало ясно, что он плывет не туда. Тогда она невольно крикнула: «Направо!» В тот же миг море исчезло, дедушка тоже, а в руках у нее снова оказалось недошитое полотенце. Тогда она поняла, что это опять был сон наяву. Такое с ней происходило не в первый раз.

— И часто такое случалось?

— С ней — да. В это самое время мой дедушка плыл на корабле из Йокогамы в Кобэ. Ночью ему не спалось, он вышел на палубу подышать морским воздухом и по какой-то нелепой случайности — ну надо же — упал за борт.

Бабушка пожала плечами и почти шепотом добавила:

— Подумать только… это одно из самых страшных событий, какие только можно себе представить. Упасть ночью в море.

— И что потом? Что было дальше?

— К несчастью, никто не заметил, что он упал, и корабль ушел дальше.

— А-а-а! — вскрикнула я, сжав кулаки и поднеся их ко рту. — А дальше? Дальше что?

— Делать было нечего, и он поплыл в ту сторону, куда ушел корабль. Через некоторое время ему стало по-настоящему страшно, одиноко и тоскливо. Захотелось плакать. И он подумал: если он сейчас умрет здесь, его невеста, наверное, так никогда и не узнает, что с ним случилось. Он не выдержал и начал звать мою бабушку по имени. Тут-то это и произошло. Вдруг около него отчетливо прозвучал ее знакомый голос: «Направо».

У меня по спине пробежали мурашки, и я невольно выпрямилась.

— Он ни секунды не сомневался и сразу поплыл вправо. И больше ему не было ни страшно, ни одиноко. Вскоре он добрался до песчаного берега, а утром его нашли: он весь дрожал и прятался в рыбацкой хижине. Потом ему сказали, что, если бы он тогда не изменил направление, его бы засосал большой водоворот.

— Ой, какой ужас…

— Дедушка написал моей бабушке письмо и рассказал об этом странном случае в дороге. В ответ она написала только, как рада, что он спасся, и как переживала за него. Больше — ничего.

— Почему? Надо было написать: «А это я тебя спасла!»

— Такое было время. Слишком долго людей с такими силами, как у моей бабушки, боялись и сторонились. В обществе, где все подчинено определенному порядку, все, что не укладывается в его рамки, рано или поздно начинают отталкивать. В бабушкино время, даже если бы ее и не изгнали, на обычное человеческое счастье ей вряд ли стоило рассчитывать.

— Правда? А сейчас она могла бы стать телезвездой…

Бабушка слабо улыбнулась:

— Считаешь, это счастье? Внимание других людей делает человека счастливым?

Я задумалась. Я полагала, что стать телезвездой значило добиться успеха. А успех — разве это не счастье? Но каждый раз привлекать к себе внимание, создавать суматоху одним своим присутствием… Может, это и правда тяжело.

— Не знаю…

— Видишь ли, для каждого счастье — свое. И тебе, Май, тоже придется искать то, что делает счастливой именно тебя.

Я все еще думала над этим и сказала:

— Но если на человека все обращают внимание, значит, его уважают, да? Тогда ведь с ним не будут обращаться грубо, не будут над ним издеваться… не будут делать вид, будто его нет?

— Издевательство и игнорирование — это тоже один из видов внимания, — мягко сказала бабушка и погладила меня по щеке.

— А! — вдруг вскрикнула я каким-то нелепым голосом. — Так, может, мы… ну… из такой семьи?

— Совершенно верно, — лукаво улыбнулась бабушка. — Но на сегодня хватит. Уже совсем поздно.

В ту ночь, лежа в постели, я стала вспоминать, случалось ли когда-нибудь что-то подобное со мной. Перебрала в памяти все, что только могла, и в конце концов решила, что никаких таких способностей у меня, похоже, нет. С этой мыслью — наполовину успокоенная, наполовину разочарованная — я уснула.

Мне приснился сон.

Черное море без края, а над ним — такое же черное небо, без единой звезды. Морская вода липла к телу, как бархат из сплошной тьмы. Вокруг раздавался только плеск волн, которые поднимала я сама.

Было ли мне одиноко? Не знаю. Я даже не успевала об этом подумать. Просто плыла. Все время плыла. Совсем одна.

И вдруг прозвучал голос — сразу и внутри меня, и снаружи:

— На запад.

На следующее утро, когда я проснулась, бабушка уже была в саду и поливала растения. День снова выдался ясный, без единого облачка, как и вчера. Я вышла к ней прямо в пижаме.

— Доброе утро, бабушка.

— Доброе утро, Май.

Бабушка перекрыла воду, вытерла руки о фартук и, лукаво улыбнувшись, спросила:

— Интересно, много ли названий растений ты знаешь?

Я приложила руку к губам и задумалась.

— Ты ведь уже показывала мне кое-что раньше. Вот это османтус, это розы, а большое дерево посередине — дуб, да? Осенью с него еще куча желудей падает…

— Верно. Молодец, хорошо запомнила. А вот это, как ты думаешь, что такое?

С этими словами бабушка указала на пучок длинных, похожих на нарциссы листьев, буйно росших между розовыми кустами.

— Нарциссы? Нет?

Бабушка, все так же лукаво улыбаясь, молча покачала головой.

— Не знаю… Что это, бабушка?

— Ты очень хорошо знакома с этим растением. Чеснок.

— Что? Тот самый вонючий чеснок? А где он тут растет?

— Хе-хе. Клубни чеснока собирают из земли, как луковицы. Если посадить его вот так, между розами, на розах будет меньше вредителей, да и пахнуть они будут лучше. Ну а теперь иди переоденься, будем завтракать. Сегодня у нас рис и мисо-суп.

— Хорошо!

Мне нравилось, когда бабушка рассказывала такие вещи. Казалось, в этом тоже есть что-то от тех необычных историй, которые я услышала от нее накануне вечером.

После завтрака мы открыли дверь курятника и выпустили кур. Точнее, одного петуха и трех куриц. Петух, с важным видом задрав голову и грозно озираясь, вышел первым, а за ним следовали курицы. Именно их яйца мы каждое утро ели на завтрак. В этот день стояла хорошая погода, так что петух, явно довольный, грелся на солнце, хлопал крыльями и время от времени кукарекал. Потом, разгребая лапами землю и беспрестанно кивая, он принялся искать червей и жуков. Курицы тоже, глядя на него, начинали копошиться каждая в своей стороне. Но стоило одной из них найти червяка или какого-нибудь жука, как петух тут же подскакивал и отбирал добычу. Петух казался мне смешным, но в такие моменты я всякий раз ужасно злилась и готова была отомстить за куриц. Правда, однажды я ткнула его палкой от метлы, и взбешенный петух бросился на меня, так что с тех пор я старалась держаться от него подальше.

С того случая между мной и петухом установились какие-то неловкие отношения. Мы оба как будто все время друг за другом следили. Во всяком случае, что там думал петух, никто, конечно, знать не мог, но то, что он то и дело косился в мою сторону, было чистой правдой… Я, чувствуя на себе взгляд петуха, прошла мимо кур, миновала лесок, где росла земляника, и поднялась на холм. Оказавшись наверху, я глубоко-глубоко вдохнула. Грудь до краев наполнил запах молодой майской листвы. От холма вниз по склону наискосок тянулась узкая тропинка. Она была наполовину скрыта под зарослями горца, щавеля и полыни, но я помнила, что когда-то давно бабушка водила меня по ней, поэтому не задумываясь направилась вниз. Куда мы тогда ходили? Я уже толком не помнила. Но осталось чувство, будто там было что-то странное. Пройдя метров пять, я вышла к залитому солнцем пятачку, со всех сторон окруженному деревьями. Слева от него начиналась бамбуковая роща, справа — кедровая, а тропинка уходила дальше, вглубь кедровой чащи.

Это солнечное место, словно распахнутое небу среди полутемных, сырых бамбуковых и кедровых зарослей, совсем не было похоже на то, что осталось у меня в памяти. Но почему-то оно сразу мне понравилось. Тут и там торчали старые пни, а в углублениях на них прятались кустики фиалок, уже отцветших, зато с тугими, готовыми вот-вот лопнуть коробочками. Я представила, как красиво здесь, когда все фиалки в самом цвету; я обрадовалась, но тут же пожалела, что этого не увидела.

Я села на один из пней, и на душе сразу стало тихо и спокойно. Меня охватило какое-то мирное, ровное чувство. Вокруг стояли молодые камфорные деревья, каштаны, березы. И, сидя там, я вдруг почувствовала, будто где-то совсем рядом спрятано что-то очень важное, теплое, пушистое, милое. Что-то вроде крошечного уютного гнезда, сплетенного из пуха с грудки маленькой птички.

— Я обожаю это место, — тихо сказала я неизвестно кому.

Как и вчера, где-то снова закричала кукушка, и сквозь деревья прошелестел свежий ветер.

Я попыталась еще раз спокойно обдумать все, что бабушка рассказала мне вчера вечером. Если это правда — а наверное, правда, потому что я не могла представить, чтобы бабушка стала выдумывать что-то настолько невероятное, — то значит, и во мне течет ведьминская кровь. А если так, то, может быть, у меня тоже когда-нибудь появятся сверхспособности. Немного страшно, конечно. Но если все это действительно так обстоит, тогда, может быть, мне больше не придется мучиться из-за школы. Может, я смогу жить легко и свободно, обходя все препятствия как рыба в воде. От этой мысли мне вдруг стало так радостно, будто все вокруг сразу посветлело.

В тот вечер после ужина бабушка снова сидела в гостиной с шитьем, и я наконец решилась спросить:

— Бабушка, а если я буду очень стараться… у меня тоже могут появиться, ну… эти сверхспособности?

Бабушка посмотрела на меня так внимательно, словно услышала что-то совершенно неожиданное, и я подумала, что, наверное, сказала ужасную глупость. Щеки у меня вспыхнули.

— Ну что ж, — медленно проговорила бабушка, будто подбирая слова, — раз уж от рождения у тебя таких способностей нет, значит, придется очень постараться.

— Я постараюсь, — сказала я с каким-то отчаянным упрямством в голосе. — Тогда научишь меня, бабушка? Что мне нужно делать?

— Хорошо, — ответила бабушка нарочито серьезно. — Но для начала нам придется пройти базовую подготовку.

— Базовую подготовку?

— Именно. Сверхспособности рождаются в духовном мире, а значит, чтобы ими управлять, нужна сила духа. Вот, например, в спорте: даже пловцы тренируются на суше, а волейболисты или бейсболисты делают упражнения, которые вроде бы напрямую с их видом спорта не связаны: отжимания, растяжку и все такое. Почему?

— Чтобы стать сильнее, наверное.

— Вот именно. Как для спорта нужна физическая сила, так и для магии и чудес нужна сила духа. Если в руках совсем нет силы, ты ведь не сможешь ни ракеткой махнуть, ни битой.

— Ты хочешь сказать, что базовая подготовка нужна для того, чтобы развить силу духа?

— Именно так.

И тут у меня появилось очень нехорошее предчувствие.

— А сила духа — это что-то вроде силы воли?

Я давно втайне признавала, что у меня начисто отсутствует все то, что обычно обозначают словом «выдержка», — всякие там стойкость, выносливость и тому подобное. Если для того, чтобы стать ведьмой, нужна именно такая вещь, то я начинаю даже не с нуля, а с минуса. Перспективы вырисовывались довольно мрачные.

— В словах «сила воли» есть что-то такое… будто надо просто упрямо терпеть и стараться изо всех сил, — сказала бабушка. — А под силой духа я понимаю другое: нужно поднять внутри себя антенну, которая улавливает правильное направление, и сделать так, чтобы и тело, и душа могли это направление принять.

— Понятно… — сказала я, хотя на самом деле ничего толком не поняла. — Получается, мне нужно сидеть в позе лотоса и медитировать?

Бабушка снова лукаво усмехнулась.

— Для этого тебе еще рановато. Это все равно что сразу махнуть битой и вывихнуть плечо.

Я совсем сникла. Если даже до медитации мне еще далеко, то до предсказания будущего, превращений и прочих настоящих ведьминских умений, наверное, вообще как до луны.

— Слушай внимательно, Май, — сказала бабушка нарочито заговорщическим тоном и понизила голос. — В этом мире демоны так и кишат. Они только и ждут, чтобы завладеть человеком, у которого сознание оторвалось от тела во время медитации, а сила духа при этом слаба.

Я понимала, что она, наверное, шутит. Но все равно у меня по спине пробежал холодок.

— Бабушка… а дьявол правда существует? — осторожно спросила я, почти уверенная, что сейчас она все-таки скажет «нет».

Но бабушка ответила коротко и ясно:

— Существует.

Я на секунду замерла.

Бабушка усмехнулась:

— Но если закалить дух, бояться нечего.

— А как его закалить? — практически перебила я бабушку.

— Ну, для начала — рано ложиться и рано вставать. Хорошо есть, много двигаться и жить по режиму.

Можно себе представить, как я пала духом, услышав такой ответ. Некоторое время я молчала, потом вздохнула.

— Это точно не про меня. По ночам я читаю допоздна, а в выходные могу проспать чуть ли не до полудня. На физкультуре я чаще сижу на скамейке, чем занимаюсь. И ем тоже как придется… Но все, что ты сейчас перечислила, — это ведь про здоровье и выносливость, а не про то, как закалять дух, разве нет?

Бабушка кивнула:

— Странно, правда? Но в начале путь почти один и тот же.

Я все еще не сдавалась:

— Но если, как ты говоришь, дьявол и правда существует, разве его можно остановить такими простыми вещами?

— Можно. И для того, чтобы защититься от дьявола, и для того, чтобы стать ведьмой, важнее всего сила воли. Умение решать за себя. И умение доводить до конца то, что сама решила. Если эта сила окрепнет, дьяволу уже не так-то просто будет к тебе прицепиться. Ты говоришь: «такие простые вещи», но, может быть, именно они для тебя и есть самые трудные?

Это была чистая правда, так что я только надула губы и нехотя кивнула.

Бабушка улыбнулась:

— Возможно, то, что для тебя важнее всего, то, чего тебе хочется сильнее всего, можно получить, только пройдя через самое трудное испытание. Ну, считай, что тебе просто предлагают попробовать.

К этому времени я уже почти смирилась.

— Ладно. Попробую… наверное.

Бабушка просияла:

— Вот и хорошо. Молодец, Май. Тогда сначала сама реши, во сколько будешь вставать и во сколько ложиться. И обязательно запиши на бумаге и повесь на стену.

— А ты во сколько просыпаешься?

— В шесть.

— В шесть? Ну уж нет. Тогда пусть будет в семь.

— Тогда мы как раз сможем завтракать вместе, — ободряюще сказала бабушка.

— Если спать по восемь часов, то это значит… мне нужно засыпать где-то в одиннадцать… Но я так точно не смогу. Я всегда очень долго засыпаю.

— Ну, даже если не уснешь сразу, все равно вставай в семь. А обычно ты во сколько ложишься?

— В два… или в три.

Бабушка округлила глаза, но ничего не сказала.

— И еще надо придумать что-нибудь для тела и головы.

— Четно говоря, я физические нагрузки не очень люблю…

— Уборка и стирка. Тебе ведь приходилось таким заниматься?

— Не каждый день, но да.

— Тогда пусть до обеда у тебя будет такая домашняя физкультура. А после обеда сама составишь себе расписание — это будет время для головы. Можешь заниматься школьными предметами, можешь читать — что угодно.

У меня загорелись глаза.

— Тогда я сегодня же все продумаю!

— До одиннадцати вечера, — напомнила бабушка.

— Бабушка, а силу воли вообще можно развить? Или она только от рождения дается? — все-таки решилась спросить я.

— К счастью, даже если человек родился со слабой волей, ее можно понемногу укрепить. Медленно, шаг за шагом, уделяя этому время. Так же как и человек, у которого от природы не слишком много сил, все равно может постепенно стать крепче. Сначала тебе будет казаться, что ничего не меняется. Потом появятся сомнения, лень, желание все бросить, усталость, равнодушие. Но нужно преодолевать это и просто продолжать. И вот тогда, когда тебе будет казаться, что ничего никогда не изменится, вдруг произойдет то, после чего ты заметишь, что уже не совсем та, что была раньше. А потом по новой — упорное усилие, череда скучных дней, и вот ты неожиданно снова обнаружишь изменения. И так — снова и снова, — медленно объясняла бабушка, подбирая слова. — Только в отличие от физической силы или других способностей, силу воли труднее развивать, потому что чаще всего за это берутся именно те, у кого ее не хватает. А значит, им легче сорваться на полпути.

«Понятно», — подумала я.

— Ну а теперь иди к себе и составь план на завтра.

Когда я уже выходила из гостиной, бабушка будто между прочим добавила:

— А я, кстати, никогда не думала, что у тебя слабая сила воли.

Я удивленно посмотрела на нее. Бабушка улыбалась.

— А я думаю, что слабая, — уныло сказала я и отправилась к себе в комнату.

Я забралась в постель с бумагой и ручкой и стала составлять дневное расписание.

Математику и естественные науки я не любила. Значит, на них нужно было выделить побольше времени. Японский и английский, наоборот, мне нравились, и им тоже хотелось отвести достаточно места. Подумав, я решила объединять по одному гуманитарному и одному точному предмету в один блок и делать после обеда по два таких блока. Например: японский и математика, потом небольшой перерыв, потом английский и естествознание. Для японского я решила просто брать понравившиеся книги с маминой старой полки, а английским заниматься с бабушкой.

— Ну все, решила, — сказала я себе.

Когда я посмотрела на часы, была уже половина одиннадцатого. Послышалось, как по скрипучей лестнице поднимается бабушка.

Она тихонько постучала в дверь и почти шепотом позвала меня:

— Май?

— Да, входи.

Бабушка осторожно вошла в комнату и что-то подвесила к столбику кровати у меня над подушкой. Запахло уютной кухней.

— Что это?

— Заклинание, чтобы ты спала спокойно. Night-night, sweetie[2].

— Спасибо. Спокойной ночи, бабушка.

Бабушка легонько помахала рукой и вышла.

Я присмотрелась и поняла, что над кроватью висит луковица в сетке.

А вскоре после этого я, словно и правда подпав под действие заклинания, крепко уснула. Еще даже одиннадцати не было.

На следующее утро, проснувшись в шесть, я подумала, что еще слишком рано, и снова заснула. А потом меня разбудил стук в дверь.

— Май, уже семь часов.

— Иду!

В панике я сбежала вниз прямо в пижаме, но бабушка сказала:

— Ну-ка, Май, сначала переоденься, а потом сходи за яйцами.

Пришлось снова подниматься под крышу, натягивать футболку и шорты, а потом, взяв у бабушки миску, выйти во двор и направиться к курятнику. За яйцами я шла не в первый раз. Я уже как-то приезжала сюда раньше, и тогда мы с мамой ходили за ними по утрам вдвоем. Еще теплые, только что снесенные яйца, чуть испачканные пометом и перьями. Если честно, мне было немного неприятно есть настолько свежие яйца. И крики курицы-наседки, словно спрашивавшей: «Ты что это делаешь?» — только усиливали во мне чувство вины. Но сказать бабушке об этом прямо я пока не решалась.

— Ну и трудный же я ребенок, — сама не заметив как, пробормотала я сказанные тогда мамой по телефону слова.

Сегодня тоже стояла хорошая погода. Еще прохладный и сырой от ночной росы утренний воздух прогревался первыми лучами солнца. Я зачерпнула корм из мешка, стоявшего рядом с курятником, и насыпала его в кормушку. Куры столпились вокруг нее, а я взяла длинную палку — к ручке кухонного половника был привязан тонкий прут, — осторожно приоткрыла дверцу и медленно просунула палку внутрь, стараясь никого не задеть. Потом подцепила из гнезда первое яйцо. Тот самый петух на мгновение покосился на меня, но на этот раз, будто решив меня проигнорировать, прикрыл глаза и шум поднимать не стал.

Я положила первое яйцо в миску и повторила свою манипуляцию еще раз.

Когда я вернулась на кухню, на сковороде уже шкварчала ветчина, а бабушка, едва успев сказать «спасибо», сразу достала из миски два яйца, стукнула ими о край раковины и разбила их на сковороду. В одно мгновение получилась яичница с ветчиной.

Я на месте бабушки сначала помыла бы яйца, но она так ловко их разбила, что грязные места скорлупы совсем не коснулись белка. После завтрака бабушка отнесла в раковину нашу посуду и быстро все вымыла. Глядя на нее, я решила, что с завтрашнего дня буду делать это сама. И не только это: я вообще стала внимательно следить за каждым бабушкиным движением. Зачем? Чтобы когда-нибудь ей пригодиться. Я правда начала любить бабушку всем сердцем.

— Сегодня на главную дорогу приедет мусорная машина, так что, если у тебя в комнате есть мусор, принеси, — сказала бабушка.

Я сходила к себе и притащила корзинку для мусора.

— Обычную белую бумагу не выбрасывай. Бумагу с цветной печатью, пластик и всякие полиэтиленовые вещи складывай вот в этот пакет.

— Обычная белая бумага — это, например, такая? — показала я исчерченный неудачными записями лист из тетради на кольцах.

— Да. Ее мы используем на растопку.

Мусора у бабушки оказалось, наверное, раз в пять меньше, чем у нас дома. Я взяла пакет и пошла вынести его к дороге.

Тропинка от ворот к главной дороге с обеих сторон была окружена ветвями кленов, и над головой к небу тянулись, образуя зеленый потолок, молодые свежие листья. Сквозь него, казалось, течет прозрачный ветер. В том месте, где тропинка круто изгибалась, я внимательно посмотрела по сторонам. Давным-давно, много лет назад, именно здесь я однажды увидела, как дорогу переползает змея. Это было летом, в тот год, когда я только пошла в начальную школу. Подстелив соломенный коврик, я сидела здесь одна и рисовала что-то для домашнего задания. Вдруг стрекот цикад затих и стало совсем тихо, будто все вокруг погрузилось в глубокую тень. В этот момент справа из зарослей выползла большая полосатая змея. Она медленно пересекала тропинку — так, будто была единственным живым существом во всем мире. А перед тем как скрыться в кустах слева, вдруг подняла голову и, поводя ею из стороны в сторону, огляделась. Я была в ужасе: а вдруг она меня заметит? Но от страха я не могла пошевелиться. К счастью, наши взгляды не встретились. Иногда я думаю: а что было бы, если бы змея меня все-таки заметила? Мне кажется, она сразу бы поняла, что я еще маленькая и слабая, и сделала бы что-нибудь по-настоящему страшное. С тех пор, каждый раз проходя здесь, я вспоминала тот ледяной страх и невольно начинала смотреть по сторонам с удвоенной осторожностью. И все же я всегда говорила себе, что отказаться от прогулок по этой прекрасной тропинке только из-за одного страха было бы слишком обидно. Поэтому и сейчас я шла, уговаривая себя не бояться. Ну вот, и на этот раз все обошлось.

Главная дорога была залита светом. Бамбуковая роща напротив тихо шуршала от ветра. И вдруг в голос залаяли несколько собак. Это были собаки в доме того самого нахального мужчины, который тогда без спроса вошел в сад. Я уже собиралась поставить пакет с мусором под столб у дороги — это было условленное место для сбора мусора, — как вдруг заметила, что там уже лежат несколько журналов, перевязанных веревкой. На обложке верхнего была фотография голой женщины в какой-то странной, неестественной позе. Отсыревшая и изогнувшаяся от сырости, эта книга казалась в ярком утреннем свете особенно чужой, словно она одна и источала здесь что-то темное и тяжелое. Я невольно отвернулась. И мне тут же захотелось вымыть глаза с мылом. Но это тихое, мирное сельское утро словно готово было принять даже этот абсолютно чужеродный предмет. И именно эта безотказность поразила меня больше всего. Мне вдруг показалось, будто меня предало что-то, чему я уже успела довериться в этой деревенской жизни. Я быстро пошла прочь. Собаки загавкали еще громче, будто прогоняя меня.

«Наверное, это его рук дело», — подумала я. Того самого мужчины, которого бабушка с мамой называли Гэндзи-сан. Откуда-то из глубины у меня поднялось темное, как черная туча, отвращение, и я побежала обратно к бабушке. Все испорчено. Все. Теперь все испорчено. И все из-за этого грубого, вульгарного, страшного человека. Почему он вообще появился в моей жизни? Ведь все только начало налаживаться. Оттого что мне вслед лаяли собаки, от отвращения и обиды у меня почти перехватило дыхание.

Бабушка в это время вынесла на задний двор большой таз и собиралась заняться стиркой. Увидев, как я бегу к ней с перекошенным лицом, она на миг будто удивилась, но сразу же вернула свое обычное спокойное выражение лица и сказала:

— Май, принеси, пожалуйста, со стола на кухне скатерть и кухонные полотенца.

И в ту же секунду я поняла, что никак не смогу рассказать бабушке о том, что только что увидела. Это было слишком чуждо всему здесь. Да и говорить о тех журналах мне абсолютно не хотелось. Поэтому я молча пошла на кухню и принесла то, что она просила. Я просто не знала, что еще можно сделать.

Бабушка тем временем кипятила воду в большом котле. Сказав «спасибо», она взяла у меня белье, положила его вместе с мылом в кипяток и начала вываривать.

— Май, постирай, пожалуйста, простыни ногами в тазу. Нужно хорошенько на них потоптаться.

Я все так же молча сняла обувь, забралась босыми ногами в таз и принялась топтать мокрую ткань. Холодная вода приятно плескалась вокруг щиколоток. Чем дольше я топталась, тем больше поднималась грязь и вода понемногу мутнела. Я усердно мяла ткань ногами. Мне хотелось продолжать так вечно.

— Вот так, Май, очень хорошо. Молодец, молодец. А теперь, пожалуй, пора слить эту воду и перейти к полосканию.

Я вылезла из таза и вылила мыльную воду. Бабушка снова наполнила таз свежей холодной водой. На этот раз я топталась, будто выдавливая из ткани всю пену. Вода красиво блестела на солнце.

Когда с полосканием было покончено, мы с бабушкой взялись за простыню с двух концов и стали выкручивать ее в разные стороны. Воды вытекло на удивление много. Потом мы снова расправили простыню, встряхнули, хорошенько разгладили ткань руками и принялись хлопать по ней, чтобы ушли складки. После этого бабушка бережно расстелила простыню поверх кустов лаванды.

— А она не испачкается?

— Нет, я только что полила лаванду сверху, так что все чисто. Зато простыня пропитается лавандовым запахом, и спать на ней будет особенно приятно.

Полотенца и тряпки, которые кипятились в большом котле, стали удивительно белыми. Мы полоскали их в холодной воде, отжимали по одной и развешивали на веревке, протянутой через сад.

Я так усердно топтала белье в тазу, что к тому времени, когда стирка наконец закончилась, немного устала.

— А здесь что, нет стиральной машины?

— Раньше была. Но после того как я осталась одна, я почти перестала ею пользоваться, и она взяла и сломалась.

Бабушка сказала это с таким печальным видом и в то же время так невозмутимо, что я невольно рассмеялась. Будто внутри у меня сразу что-то отпустило. После обеда я снова пошла на то солнечное место на холме за домом, которое нашла вчера. Села на пень и просто сидела там, ничего не делая. На молодую сосну передо мной прилетела стайка синиц — больших, пухлых, длиннохвостых. Они немного почирикали и улетели — вокруг стало тихо.

Я подняла с земли сухой лист и положила его на ладонь. И этот свет в лесу, и мягкий шорох сухих листьев, и молодые деревца, окружавшие меня со всех сторон, будто охраняя, — все это я любила всем сердцем. Просто сидеть здесь уже было для меня счастьем. Я наслаждалась каждой минутой. Даже воздух, которым я дышала, казался сладким на вкус. И то утреннее потрясение здесь уже представлялось чем-то почти нереальным.

Так я сидела довольно долго, а потом, вдруг вспомнив, что после обеда у меня в планах было заняться учебой, вскочила, глубоко вдохнула свежий воздух и побежала к дому.

На следующее утро за завтраком бабушка вдруг, как будто что-то затеяв, сказала:

— Май, ты тоже можешь устроить себе грядку. Где захочешь.

Я сначала даже не поняла, о чем она, и только растерянно уставилась на нее.

— Выбери в саду или на холме любое место, какое тебе нравится. И я отдам его тебе.

Рука, в которой я уже подносила ко рту хлеб, так и застыла в воздухе. Это был такой неожиданный подарок, что у меня от радости чуть не перехватило дыхание.

— Правда… где угодно? — тихо спросила я, словно боялась, что удача сейчас ускользнет.

— Где угодно. Кроме места, где похоронен Блэки, — кивнула бабушка.

И в тот же миг моя душа будто вылетела из тела и вихрем понеслась по саду и холмам, выискивая место. Но потом я сразу поняла.

— Бабушка, я решила. У меня есть самое любимое место.

— Уже? Ну что ж, потом пойдем туда. Но сначала доедай.

О завтраке я уже не могла думать, но послушно все доела. Отнесла посуду на кухню и вымыла не только свою, но и бабушкину и тщательно вытерла все большой тряпкой размером примерно с обычное полотенце.

У бабушки все кухонные полотенца были большими. Закончив, я убрала посуду на полку, потом постирала тряпку, отжала ее, расправила, несколько раз встряхнула и повесила сушиться на крючок снаружи, у кухонной двери. А еще я не забыла полить тот самый сорняк, похожий на незабудку, который рос между дверями, — я решила, что буду поливать его каждое утро. Это было одно из тех дел, которые я внесла в свой список обязательных.

Бабушка в это время ловко подрезала слишком разросшийся шалфей в заднем саду и складывала ветки в корзину, сплетенную из акебии. В другой корзине уже лежала целая гора мяты, которую, видно, она успела собрать еще до завтрака. От свежего, терпкого запаха мяты и шалфея кружилась голова.

На очаге сбоку уже закипала вода.

— Май, принеси, пожалуйста, все кастрюли и миски, какие есть в доме.

Я, как мне и было велено, вошла в кухню, сложила, сколько смогла, одну в другую кастрюли и миски и вынесла их во двор.

— Спасибо. Расставь их на земле.

Когда я это сделала, бабушка стала по очереди раскладывать в них листья мяты и шалфея, а сверху заливать кипятком.

— Ну вот, готово. Когда вернемся, у нас будет мятный и шалфейный настой. Пойдем.

Бабушка улыбнулась, будто слегка торопя меня.

Пока мы шли по тропинке в сторону холма за домом, я немного тревожно спросила:

— Но бабушка… а зачем нам столько настоя? Это для моего лекарства?

— Хи-хи, нет. Все это будут пить мой сад и огород. Это средство от насекомых.

— Вот как…

Когда мы дошли до курятника, бабушка вдруг остановилась.

— Май, ты знаешь, как называется эта трава?

Она указала на одинокий кустик, крепко вросший в землю перед курятником.

— Не знаю. А как?

— Это чистотел. Самая что ни на есть обычная трава, правда? Но она ядовита. Так что с ней надо быть осторожной.

— А так и не скажешь. Похожа на траву, которая растет где угодно.

Бабушка подошла, взяла один лист и быстро надломила стебель. Тут же выступил сок — густой, яркий, почти как кровь.

— Этот сок ни в коем случае нельзя пить. Но, что интересно, он же может быть и очень сильным лекарством. Особенно от болезней глаз. Но повторяю: ни в коем случае не пей его.

У бабушки было такое серьезное лицо, что я сразу напряглась.

— Да я что, пить… Я к нему вообще близко подходить не буду, — объявила я.

Бабушка чуть улыбнулась и сказала:

— Пока что, наверное, так и лучше. Но потом я тебе напишу, как использовать эту траву. Вдруг когда-нибудь пригодится.

Петух, который копался снаружи в земле, выискивая червей, уже некоторое время поглядывал в мою сторону. Я это заметила и сказала ему:

— Ну как, жив-здоров?

Петух, конечно, не ответил, но довольно моргнул и с еще большим усердием принялся клевать землю.

— А вы хорошо ладите, — с интересом заметила бабушка.

— Да нет, — ответила я и, как бабушка, лукаво усмехнулась. — Наоборот. Мы с ним ужасно не ладим.

— Вот как, — рассмеялась бабушка. — А ты и правда становишься все больше похожа на ведьму.

Мы прошли через светлый лесок, где кое-где еще оставалась несобранная земляника, поднялись на холм, и я указала на солнечное место между кедровой и бамбуковой рощей.

— Вот здесь, бабушка.

Бабушка улыбнулась, чуть помедлила, а потом, ступив на мою полянку, подошла к одному из пней и села.

— Похоже на место, которое тебе могло бы понравиться. Эти старые пни… Когда-то, незадолго до того, как мы сюда переехали, деревья, что здесь росли, вырубили. А когда мы приезжали смотреть участок, тут был хоть и небольшой, но очень красивый лесок. Мне было так жаль его. Но потом здесь начали цвести фиалки, а молодые деревца стали свободно тянуться вверх, распуская листья… И даже дикая роза тут тоже цветет. Наверное, потому, что мне все время было грустно вспоминать о том вырубленном леске, я ни разу не сидела здесь вот так спокойно и подолгу.

Бабушка говорила, глядя куда-то вдаль, как будто беседовала сама с собой.

— А давно это было?

— Дай подумать… лет сорок назад, наверное. Тогда и дорога перед домом еще не была заасфальтирована. Видишь, где здесь проходит граница участков? Там, где земля немного уступом.

— Угу.

— Оттуда и досюда, до самой кедровой рощи, и еще весь этот склон от заднего двора до холма, плюс огород и палисадник — все это купил твой дедушка. Тогда здесь было еще глуше и неудобнее, чем сейчас, но дедушка, если бы мог, с удовольствием купил бы всю гору.

— Значит, это место — прямо у самой границы нашего участка? А вон там, за бамбуковой рощей, уже не наша земля?

— Да, именно так. Как хорошо, что тебе здесь нравится… Только вот получится ли здесь устроить грядку?

Я вдруг почувствовала, как у меня тяжелеет на душе. Столько пней. Столько корней, переплетенных под землей. Разве здесь вообще можно что-то вскопать? И главное, если превратить это место в грядку, оно перестанет быть самим собой… Но я ведь так его люблю. Если бабушка и правда хочет подарить мне какой-то уголок, я не могу представить себе никакого другого…

Увидев, что я совсем притихла, бабушка мягко сказала, будто утешая меня:

— Пусть это будет твое место. И не будем здесь ничего менять, оставим все как есть. А если что и сажать, то, скажем… чертополох, колокольчик, горечавку, разные виды фиалок — что-нибудь сильное и в то же время нежное. Такое, что можно пересадить лопатой. А осенью хорошо бы тут в разных местах закопать луковицы подснежников. Словно сокровища или клад.

Когда я это услышала, меня словно озарило. Именно таким я и представляла свое место.

— Это просто замечательно!.. Бабушка, я тебя люблю.

Бабушка довольно прищурилась и сказала:

— I know.

Надо будет сделать это место еще уютнее. Может, пересадить туда тот маленький клен, сантиметров семь высотой, который я нашла позади дома? И еще хорошо бы, чтобы там было чье-нибудь гнездо. Птичье… или, может быть, соньки… Хотя нет, может быть, лучше будет вообще ничего не менять? Оставить это место таким как есть. Моим местом. А бабушка назвала его my sanctuary[3]. По дороге назад я думала обо всем этом без остановки.

Когда мы вернулись на задний двор, травяной настой, который бабушка заранее поставила завариваться, стал совсем темным. Она перелила его в лейку, разбавила водой и велела мне пойти полить им огород. Взяв у бабушки лейку, я принялась ходить туда-обратно вдоль грядок. Бабушка тоже стала поливать задний сад из другой лейки. На внешних листьях фиолетовой капусты травяной настой собирался в прозрачные шарики цвета янтаря, которые покачивались и блестели на солнце. Сонные гусеницы и тля в панике расползались кто куда. Я громко смеялась, глядя на это, но все время думала только о моем месте. Теперь оно и правда стало моим… Много-много лет спустя я узнала, что бабушка по закону действительно оформила тот кусочек земли на меня. И в конце концов именно это помогло спасти всю бабушкину гору от застройки.

Так постепенно мои дни обрели устойчивый, приятный ритм: немного работы и немного свободного, уютного времени. Что до ведьминской учебы, то сначала она казалась мне совсем не такой, как я себе представляла. Но в этом тоже была новизна и своя прелесть. После ужина у нас как-то сами собой стали проходить настоящие «уроки ведьминской науки». Похоже, главное условие для того, чтобы стать ведьмой, сводилось к одному: уметь решать самой. Например, однажды вечером было вот что.

— Закрой глаза, — сказала мне бабушка.

Я закрыла.

— Представь свою любимую кружку. Ту самую.

— Угу.

— Получилось представить ее ясно? Так, будто стоит только протянуть руку, и ты правда сможешь до нее дотронуться?

— Что? Нет, не настолько.

Хотя я каждый день видела эту кружку и давно к ней привыкла, воссоздать ее во всех подробностях у меня почему-то не получалось.

— А это возможно. Секрет в том, чтобы научиться ловить такое состояние утром, прямо перед пробуждением, когда сон и явь еще соприкасаются. С завтрашнего дня попробуй каждый раз замечать этот миг. И тренируйся видеть именно то, что сама решила увидеть. Сначала пусть это будет кружка или яблоко — что угодно. А когда начнет получаться, можно будет попытаться увидеть то, чего сейчас в реальности перед глазами нет. Например, что лежит в этой коробке. До этого, конечно, еще далеко. Но запомни: самое важное — это воля. Желание увидеть или услышать должно исходить от тебя самой. Когда человек ничего не хочет видеть, а что-то все равно само лезет в глаза или в уши, это опасно, неприятно и совсем не похоже на то, как должна вести себя настоящая ведьма.

Я тут же подумала: но тогда что же это было с прапрабабушкой, у которой вдруг само собой возникло видение? А бабушка, словно угадав мои мысли, сказала:

— В случае моей бабушки все было иначе. Поначалу она вовсе не была ведьмой, которая осознанно владеет своим даром. Поэтому, когда что-то такое внезапно являлось ей без всякой подготовки, это причиняло ей большие мучения. С настоящей, хорошо обученной ведьмой такого не бывает. Она видит то, что хочет увидеть. Слышит то, что хочет услышать. А правильное желание, идущее в согласии с ходом вещей, становится светом и воплощается в жизнь. Это великая сила.

Мне и правда казалось, что это великая сила. Только когда же я смогу ее обрести? И правда ли бабушка сама на такое способна?

— Бабушка, а ты тоже так умеешь? — невольно спросила я.

Бабушка снова улыбнулась своей особенной ведьминской улыбкой.

— Умею я это или нет — неважно. Я такими вещами не занимаюсь. Мне это не нужно.

У меня было чувство, будто меня слегка обманули в ожиданиях.

— Почему? — воскликнула я громче, чем собиралась.

— Ну… — сказала бабушка, чуть отведя взгляд в сторону и подбирая слова. — Вот просыпаешься ты утром. Иногда еще темно, если сезон такой, а иногда, как сейчас, солнце уже встало и кругом совсем светло. Воздух ясный-ясный, холодноватый, и ты понимаешь: начался новый день. Потом ставишь воду греться, готовишь чай. Выходишь в сад и смотришь, что там изменилось. Бывает, вдруг замечаешь: из рыхлой земли показался неожиданный росток. Или где-то набухли бутоны. Или новые зеленые листья блестят в утреннем свете. Сад меняется каждый день. Потом я работаю. И кроме таких дней, мне ничего больше не нужно. Знание того, что изменится, лишает радости сюрприза. Поэтому мне это и не нужно.

— Я бы не смогла так жить.

— Почему?

— Ну…

Я замялась. Разве это не очевидно? Почему бабушка вообще спрашивает о таком?

— Потому что… мне же нужно ходить в школу. И потом…

— Ты можешь остаться здесь навсегда, если хочешь. Я могу поговорить с мамой.

Бабушка сказала это мягко, почти ласково.

Я растерялась.

Мне это даже в голову не приходило. Жить здесь, с бабушкой, все время. Это как если бы путник, долго бредущий один по пустоши, наконец увидел маленький дом, зашел внутрь, а там его ждали тепло, еда, от которой поднимается пар, и, главное, любящая улыбка. А еще ему бы сказали: больше тебе не нужно никуда уходить.

От таких слов у меня словно разом ушли все силы из тела. Я ведь все это время жила с мыслью, что однажды должна вернуться. Наверное, поэтому мое тело до сих пор находилось в состоянии боевой готовности.

— Но если я не вернусь, мама останется одна… Мне очень нравится жить с тобой, бабушка, но…

— Понятно, — сразу же твердо сказала бабушка. — Значит, тебе все-таки пригодится ведьминская подготовка.

Она улыбнулась.

Потом, много лет спустя, я не раз думала: почему же я тогда не выбрала остаться в том доме, который был для меня как единственное убежище посреди пустоши? Ведь я могла хотя бы сказать: дай мне немного подумать…

Но я почему-то отказалась сразу, почти в панике. Мама была только предлогом. Думаю, бабушка это тоже понимала.

Мое сердце как будто отказалось сложить оружие и войти в тихую, мирную жизнь. Было ли это здоровой реакцией или чем-то глубоко искаженным, я не могла понять, даже став взрослой.

Мне было немного стыдно, что я отказалась от бабушкиного предложения, и я, словно пытаясь примириться, спросила:

— А ты у кого училась ведьминскому делу, бабушка?

— У своей бабушки. Вместе с сестрой. Сестра была способнее меня. Ей все это нравилось, да и врожденного дара у нее было больше.

С бабушкиной сестрой я была немного знакома. Она каждый год присылала маме рождественскую открытку — в ней всегда находилось несколько слов и для меня. Вот, значит, и она тоже…

И вдруг вся эта английская родня бабушки, которую я до сих пор представляла смутно, стала казаться мне гораздо ближе.

— Сейчас сестра, можно сказать, почти сделала из этого профессию.

— А ты правда совсем не пользуешься этим в обычной жизни?

Губы бабушки чуть тронула улыбка, и она посмотрела куда-то вдаль.

— Ну… есть одна вещь, про которую я заранее знаю, когда она случится.

— Какая?

— Секрет, — сказала бабушка и подмигнула.

— Ну вот, теперь мне еще сильнее хочется узнать. Но ты же сама говорила, что нет смысла заранее знать, что случится. Это другое? От того, что ты знаешь, когда это произойдет, есть какая-то польза?

— Пожалуй. Хотя это и заставляет меня немного тревожиться.

— Интересно, что же это…

— Со временем и ты узнаешь.

И действительно, через два года настал день, когда я узнала.

Это случилось однажды утром, примерно через три недели после того, как я приехала к бабушке. Как всегда, еще не до конца проснувшись, я пошла к курятнику за яйцами. До сих пор помню, каким непривычно тихим было тогда утро. Я еще тогда подумала: что-то не так. Это странное чувство, будто весь пейзаж затаил дыхание и за чем-то следит, становилось все сильнее по мере того, как я подходила к курятнику. И у самого курятника достигло предела. В тот миг, когда он попал в поле зрения, что-то во мне резко приказало: не смотри. Но взгляд все равно успел все зафиксировать — будто снимал документальный фильм и впечатывал этот кадр прямо в память. Растащенное тело. Голова с гребнем. Белые перья. Жилистые лапы. И кровавое месиво из мяса и перьев. На секунду у меня перехватило дыхание. А потом, словно гоня саму себя прочь от этого места, я закричала изо всех сил и бросилась бежать.

Услышав крик, бабушка выскочила из кухонной двери.

— Что случилось?!

— Курицы…

Я закрыла лицо руками. «Всё, сейчас у меня будет паника», — откуда-то издалека спокойно отметила какая-то часть меня.

— А-а-а…

Кажется, бабушка сразу все поняла.

— Иди в дом.

Я почти вбежала в дом и машинально бросила взгляд на плиту. Огонь под сковородой был выключен. Хорошо. Бабушка, как всегда, все успела. Значит, теперь нужно просто справиться с тем, что случилось… Где-то глубоко внутри меня звучала именно такая мысль. Бабушка дала мне глоток теплого молока и осталась на кухне.

— Такое уже бывало раньше. Наверное, дикая собака или хорек… Когда Блэки был жив…

С этими словами она поставила чайник на огонь, вышла наружу за мятой и договорила уже оттуда:

— …тогда такого не случалось.

Потом она быстро сполоснула мяту, положила ее в чайник и залила кипятком.

— Бабушка, я ничего не хочу. Не хочу есть, — негромко сказала я.

Бабушка посмотрела на меня с жалостью:

— Хорошо. Но хоть чаю все-таки попей.

Она налила мятный чай в мою кружку и поставила передо мной.

Мятный чай, мне кажется, всегда на моей стороне. Что бы ни случилось, он всегда утешит, успокоит.

— Надо будет попросить Гэндзи-сан починить сетку…

От этих слов будто что-то тяжелое опустилось мне на плечи. Сейчас придет Гэндзи-сан. Даже мятный чай здесь бессилен.

Бабушка велела мне посвятить все утро уборке в доме, а сама пошла прибирать у курятника. Я решила начать со своей комнаты наверху, взяла веник и совок и медленно поднялась по лестнице. В недочитанную книгу, которая так и лежала раскрытой, я вложила закладку и убрала ее на полку. Потом, как учила бабушка, аккуратно застелила постель и набросила сверху покрывало. После этого открыла окно. Отсюда был виден курятник и бабушка, которая там убиралась. Теперь, когда вспоминаю об этом, я уверена, что посреди ночи действительно слышала, как куры подняли шум. Но такое и раньше иногда бывало, и я тогда только подумала: наверное, опять петух всполошился или мимо пробежала бродячая кошка. Я как раз недавно слышала от бабушки, что сюда порой приезжают и выбрасывают котят. Но нет, это было не то. Это был предсмертный крик куриц. Почему же я не поняла? Почему не догадалась? В бабушкиной комнате слышимость хуже, значит, заметить должна была я. Но теперь уже поздно. Больше мне не доведется в полусне слышать, как еще затемно кричит петух, предвещая утро. Я с яростью сунула веник под кровать и принялась мести. Закончив, распахнула дверь и открыла комнату дедушки. Там пахло пылью и старыми книгами. Время здесь словно остановилось. У входа потолок был достаточно высоким для взрослого человека, но дальше он резко уходил вниз, так что жить в этой комнате было бы совсем неудобно.

Из окна был виден палисадник. Совсем рядом подступала крона дуба — темная и крепкая. А на подоконнике странно мерцал зеленый камень, который дедушка привез из Англии, когда ездил туда вместе с бабушкой. Хотя камень был зеленый, он отбрасывал бледновато-синее свечение. Дедушка очень любил минералы.

На грубо прибитых к стене полках лежали кристаллы кварца, напоминающие маленькие мечи, рядом, словно осколки ледяной страны, — кусочки горного хрусталя, а также слюда, гранит и еще множество камней — красных, синих, зеленых, — названий которых я не знала. Все это было разложено без особого порядка. На полу тут и там громоздились стопки книг, не поместившихся на полках. Даже после смерти дедушки бабушка оставила эту комнату почти нетронутой.

Я открыла окно и быстро подмела пол. Потом подмела лестницу, спустилась за ведром и тряпкой и снова поднялась, чтобы вытереть стол и полки. Затем я убралась в гостиной и в бабушкиной комнате, а под конец, поставив все стулья в кухне на стол, вымыла пол шваброй.

Когда я закончила, было уже почти двенадцать. В какой-то момент я услышала голос Гэндзи-сан. Наверное, бабушка сама его позвала, но меня так передернуло, что я не вышла к нему.

Я мыла руки, когда вернулась бабушка.

— Какая чистота. Спасибо, Май. Ну что, как быть с обедом? Тебе все еще совсем ничего не хочется?

Я молча кивнула.

— Тогда я сделаю тебе красивое прозрачное желе, — мягко сказала она.

После обеда по плану у меня должно было быть чтение, или «занятие по японскому», как я это называла, но сосредоточиться я совершенно не могла. Курятник, который было видно из окна, теперь выглядел пустым и аккуратным: сетку уже сняли. По словам Гэндзи-сан, звери роют яму под сеткой и пролезают внутрь, так что землю нужно раскопать как минимум на тридцать сантиметров и залить цементом. За обедом бабушка сказала, что курятник маленький, так что, наверное, все быстро закончится. Во всяком случае, на сегодня работа уже сделана, а завтра Гэндзи-сан снова придет — уже с цементом.

Я отложила книгу и вышла во двор. Хотела пойти к своему месту, но тропинка вела мимо курятника. От одной этой мысли все внутри болезненно сжалось, но я все-таки решилась.

Снятую рваную железную сетку свалили на кусты чистотела, совсем его примяв. «Как-то уж грубо», — подумала я.

Внутри я торопила себя: нужно пройти быстро, не задерживаясь. Но тело почему-то замерло. Что за зверь мог так порвать сетку? И как именно все произошло? Вспоминались куры, еще вчера живые. Они ходили, шевелились, несли яйца, хлопали крыльями, клевали червей. А теперь… Стоило мне представить, как они валялись там безжизненными комочками, сердце переполнялось такой тоской и жалостью, что я едва могла это вынести. Вдруг я заметила на проволоке клочок светло-бурой шерсти. Хорек ли это был, собака или лиса — я не знала. Но мысль, что эта шерсть принадлежала живому зверю, вызвала во мне не только ненависть, но и какое-то странное чувство. Все это на самом деле произошло. Здесь и правда был зверь. Здесь разыгралась настоящая бойня. И этот клочок шерсти был тому доказательством. Я вдруг подумала о том, как тот гордый петух, наверное, в ужасе от внезапного нападения храбро сражался, пытаясь защитить своих кур.

Я до боли закусила губу и ушла оттуда.

Отправилась прямо к своему месту и села на обычный пень. Мне казалось, что в моем месте мне должно хотя бы немного полегчать, но вскоре заметила, что сегодня здесь что-то не так.

Сначала это было похоже просто на беспорядочную смесь звуков: шелест листьев, стук падающих веточек, далекий шум машины. Но мои обострившиеся «антенны» как будто вышли из-под контроля и начали сами выискивать в этой мешанине какой-то смысл. И тогда мне вдруг почудилось, будто шершавая кора стволов, увядающий бамбук по ту сторону и листья кустов шепчутся, шуршат, переговариваются.

И словно можно было различить что-то такое:

«Вчера ночью, вчера ночью — та страшная бойня».

«Предсмертный крик, разрезавший тьму».

«Ах, как отвратительно, как отвратительно».

«Как отвратительна плоть».

Внезапно небо потемнело. Налетел резкий ветер, и деревья разом вывернули белесую изнанку листьев. Над моей головой стремительно пронеслась птица — я отчетливо слышала свист ее крыльев на ветру. Мне стало так страшно, что я вскочила и со всех ног побежала обратно, на кухню к бабушке.

В ту ночь я сказала, что хочу спать вместе с бабушкой, и она ответила: конечно. Бабушка спала на полу, на татами. Она постелила мне футон рядом со своим. Я взяла две простыни и, почти как при застилании кровати, одну постелила на матрас, а в другую завернула одеяло. С тех пор как бабушка научила меня заправлять постель, у меня это как-то вошло в привычку.

Когда я легла на футон, бабушка выключила верхний свет, и в комнате осталась гореть только маленькая лампа рядом с бабушкиной подушкой. Погасив лампу, бабушка тоже легла.

Я торопливо заговорила, пытаясь успеть до момента, когда она пожелает мне спокойной ночи. Мне нужно было сообщить обо всем, что случилось сегодня в моем месте.

Когда я закончила, бабушка сказала:

— Ничего страшного. Просто сегодня ты была очень взволнована. Не надо обращать на такое внимание. Это нужно уметь игнорировать.

— Почему?

— Потому что это был не тот голос, который ты сама всей душой хотела услышать, правда? Если начать дорожить подобными, на вид загадочными переживаниями, они будут всё больше и больше тобой управлять. Но и бояться их слишком сильно тоже не стоит — ведь это тоже значит на них реагировать. Нужно просто держать голову выше.

С этими словами бабушка чуть приподняла подбородок.

— Игнорируй. Настоящая ведьма никогда не позволяет внешним раздражителям выбить себя из равновесия.

«Легко сказать», — подумала я.

Но сейчас для меня было важнее другое. Мне нужно было спросить бабушку о том, о чем я думала и чего боялась уже много лет. По вечерам, даже если я старалась не думать об этом, эти мысли все равно прокрадывались. Меня начинало тянуть куда-то вниз, словно в черную дыру, и хотелось вскочить и убежать. Так было уже много лет.

— Бабушка, — позвала я шепотом.

— Что такое? — так же тихо ответила она.

— Что с человеком бывает после смерти?

Услышав это, бабушка издала какой-то странный, почти беззвучный стон, а потом вздохнула.

— Если честно, не знаю. Я ведь сама еще не умирала.

Все напряжение, которое во мне копилось, вдруг как-то странно сломалось. И мне стало так смешно, что я, хотя вовсе не собиралась, вдруг фыркнула со смеху.

— Ну бабушка…

Бабушка тоже засмеялась.

— Но хоть сама я пока не умирала, смерть дедушки мне пережить пришлось, да и ведьминское обучение я проходила, так что кое-какие знания у меня все же есть. А в моем возрасте, знаешь ли, живут уже с мыслью о том, что будет после смерти.

Она посмотрела на меня и, подмигнув, добавила:

— Так что, можно сказать, я эксперт. Тебе повезло.

— Наверное. Ты, пожалуй, знаешь больше, чем папа. Надо было с самого начала спрашивать тебя.

— Ты и у папы спрашивала?

Я на секунду замолчала.

— Да. Только это было уже очень давно.

— И что сказал папа?

Я снова замолчала. Потом попыталась ответить, но в груди все сжалось, и слова застряли комом в горле.

— Папа сказал, что когда человек умирает, то это уже конец. Что потом он больше ничего не чувствует и самого его уже нет. Что вообще ничего не остается. Но когда я спросила, значит ли это, что, даже если я умру, утром все равно взойдет солнце и все будут жить как обычно, он сказал «да».

Под конец я уже говорила сквозь всхлипы.

Бабушка молча слушала. Потом приподняла край одеяла и мягко произнесла:

— Май, иди ко мне.

Всхлипывая, я перебралась к ней под одеяло. Гладя меня по спине, бабушка тихо сказала:

— Значит, тебе было очень тяжело все это время.

В ответ я только громко заплакала.

Бабушка еще долго молча гладила меня по спине. А когда мои рыдания понемногу стали стихать и прерываться, она прошептала:

— Давай я расскажу тебе, что, как я верю, бывает после смерти.

Я только кивнула в ответ.

— Я думаю, что у человека есть душа. Человек состоит из тела и души. Откуда именно приходит душа, я и сама точно не знаю. На этот счет есть разные теории. Но тело — это то, что дается нам от рождения до смерти. А душе предстоит гораздо более долгий путь. Душа существует задолго до того, как вселяется в новое тело — младенца, и после того, как покидает состарившееся, изношенное тело, она все равно продолжает свой путь. Мне кажется, смерть — это тот момент, когда душа, все это время жившая в теле, наконец отделяется от него и обретает свободу. И наверное, ей от этого становится легко и хорошо…

— Значит, душа — это и есть я?

— Нет, Май. Ты — это и душа, и тело вместе. Только вместе они и составляют тебя.

Я немного подумала, но все равно не очень поняла.

— Но тогда что будет с моим сознанием? С тем, что я вот так думаю, радуюсь, грущу? Больше всего я боюсь, что именно это исчезнет.

— Май, помнишь, я ведь говорила, что настоящая ведьма не реагирует на внешние раздражители? Но если быть точной, это все-таки не совсем так. Вообще не реагировать невозможно. Правильнее было бы сказать: чем сильнее ведьма, тем меньше она зависит от того, что приходит извне. Потому что пока человек живет в теле, он все равно чувствует боль, если поранится. Если подхватит простуду и у него поднимется жар, сознание его мутится. А есть и такие, кто становится раздражительным, проголодавшись…

— Со мной иногда так бывает.

— Вот видишь? А еще говорят, что, когда в организме не хватает кальция, человек может становиться вспыльчивым. Получается, тело все-таки влияет на сознание, — правда?

— Поэтому ты и говоришь, что я — это душа и тело вместе?

— Именно. А если смерть означает, что телесная часть исчезает, тогда трудно сказать, что после смерти Май останется в точности такой же, как сейчас.

— Значит, ведьмы как будто при жизни учатся умирать?

— Да. Можно сказать и так: они учатся умирать, чтобы по-настоящему жить.

Я надолго задумалась.

— Тогда выходит, что иметь тело — не так уж хорошо. Даже кажется, будто тело нужно только для того, чтобы мучиться.

Я думала о тех курицах — разорванных, беспомощно лежавших кусками мяса.

— Да, бедные курочки, — тихо сказала бабушка.

Я удивилась: как она поняла, о чем я думаю? Но если начать во всем этом копаться, конца не будет, и я только спросила, почти с упреком:

— Если может случиться такое, зачем вообще нужно тело?

— У тех куриц была своя судьба. Душа может переживать мир только через тело. И только через пережитое она может расти. Поэтому рождение в этом мире — это для души огромный подарок. Это ее большой шанс. Ей дается возможность расти.

— Да зачем вообще расти? — вдруг сердито сказала я, сама не очень понимая, почему так злюсь. — Можно и не расти.

Бабушка вздохнула немного устало и беспомощно.

— И правда. Было бы проще. Но ничего не поделаешь, в этом и состоит природа души. Как весной из семени появляется и тянется к свету росток, так и душа стремится расти.

Я все еще не хотела с этим соглашаться, но почувствовала, будто камень, который много лет лежал у меня на сердце, наконец убрали. И от этого на душе становилось светлее, словно открылась тайная дверь.

— И потом, с телом связано много хорошего, — продолжала бабушка. — Разве тебе не бывает хорошо, когда ты лежишь на простынях, пахнущих лавандой и солнечным светом? Разве не приятно зимой греться на солнце, а летом сидеть в тени и чувствовать прохладный ветерок? А помнишь, как ты в первый раз смогла сделать кувырок на перекладине? Разве ты тогда не радовалась тому, что твое тело тебя слушается?

Это была правда. Вместо ответа я только чуть надулась и кивнула.

Бабушка засмеялась, как будто говоря: «Ну все, хватит спорить».

— Ну а теперь давай спать.

На следующее утро, проснувшись, пару секунд я не понимала, где нахожусь, но, быстро вспомнив, посмотрела на соседний футон — бабушки рядом уже не было. После нашего ночного разговора я еще долго не могла уснуть, все думала о разном, так что в итоге заснула совсем поздно. Я взглянула на часы: была уже половина восьмого. Вскочив, я поспешила на кухню.

— Доброе утро, бабушка, — сказала я и потянулась было за миской, с которой обычно ходила за яйцами.

— Ах, Май… — как будто останавливая меня, сказала бабушка и покачала головой.

— А, точно…

Только тут я наконец вспомнила. Сегодняшний день был продолжением случившегося вчера.

Бабушка варила окаю[4]. Я протерла стол и положила на него палочки и ложки. Бабушка разлила кашу по мискам, поставила их на поднос и принесла к столу.

— Когда после свадьбы я впервые сварила окаю, то положила туда сахар. Думала, так будет вкуснее.

Я удивилась:

— Почему?

— Есть ведь сладкие блюда такого рода. Вот твой дедушка тогда простудился и сказал, что хочет окаю, и объяснил мне: это рис, разваренный до мягкости. Ну я и подумала, что с таким блюдом я точно справлюсь…

Бабушка продолжала, тихо посмеиваясь:

— Добавила туда изюм, молоко, сахар и, как он мне велел, сверху положила умэбоси[5]. Мне, правда, показалось, что сочетание получается странное…

— И дедушка это съел?

— Съел. Наверное, решил, что отказываться будет нехорошо. Да и из-за температуры вкуса он тогда почти не чувствовал, так что как-то справился.

— А дедушка был добрым, — засмеялась я. — Просто сейчас ты уже совсем как японка, и даже не верится, что когда-то было такое. Ты и японский знаешь лучше меня…

— Все приходит с годами и практикой. И в твоей ведьминской учебе тоже со временем появятся результаты.

Бабушка весело улыбнулась. И мне самой стало легче, чем вчера. И каша тоже была очень вкусной.

— Бабушка, а мне сегодня ночью приснился странный сон, — вдруг вспомнила я, продолжая есть кашу.

— Какой сон?

— Мне приснилось, будто я стала крабом. Пока я была еще маленьким крабиком, тело у меня было мягкое и в нем было уютно. Но чем больше я росла, тем тверже оно становилось. Оно все твердело и твердело, и, когда я подумала, что больше уже не выдержу, началась линька. Это, наверное, из-за того, что я раньше видела, как линяет речной краб, которого мы держали дома.

— И что ты почувствовала? — с интересом спросила бабушка.

— Как будто после долгого перерыва наконец приняла ванну. Так легко, так приятно. И я подумала, что, может быть, когда человек умирает и душа покидает тело, это примерно так и ощущается.

Бабушка закрыла глаза и серьезно сказала:

— Какой хороший сон.

— Да, мне правда стало намного легче.

Я кивнула и немного погодя добавила:

— Хотя, конечно, как оно есть на самом деле, я не знаю.

— Ну, когда я умру, я дам тебе знать, — легко сказала бабушка.

— Правда?

Я на мгновение даже обрадовалась, но тут же смутилась:

— Нет, то есть… ты не спеши, я просто…

На этот раз бабушка вдруг громко рассмеялась.

— Я понимаю. И потом, я выберу такой способ, чтобы тебя не напугать. Просто покажу тебе доказательство, что душа и правда покинула тело.

— Пожалуйста, — серьезно сказала я, склонив голову. — Но вообще, если это будешь ты, бабушка, то я, наверное, и привидения не испугаюсь. Ну, только если ты не придешь ночью, когда я буду в темноте идти в туалет.

— Я подумаю. — И бабушка снова улыбнулась ведьминской улыбкой.

В этот момент в гостиной зазвонил телефон.

— В это время, наверное, мама звонит перед работой, — предположила бабушка и встала, а я последовала за ней.

Она быстро вошла в гостиную, сняла трубку и сказала:

— Алло… Да, мы с Май как раз и говорили, что это, скорее всего, ты.

Бабушка посмотрела на меня и подмигнула, как будто говоря: «Ну вот видишь».

— …Да, все хорошо. Мне весело благодаря Май. Вчера мы даже спали вместе… Хо-хо, а вот когда ты была маленькая… Ах вот как, вот оно что… Подожди минутку.

С этими словами она протянула мне трубку.

— Алло, мама? Да, у меня все хорошо, я справляюсь… Что? Папа приедет? Почему?.. Понятно… Да нет, я не против… Хорошо. Ладно, тогда будь осторожна.

Я положила трубку.

— Мама сказала, что папа приедет.

Бабушка широко раскрыла глаза и прошептала:

— Наверное, он услышал, как мы вчера про него сплетничали.

Мы пошли обратно на кухню, продолжая обсуждать приезд папы.

— Интересно, он правда приедет специально ради меня?

— Твоя мама сказала, что папе дадут выходные вместо тех праздников, в которые ему пришлось работать.

— Но она ведь говорила, что это будет только через неделю.

— Тогда, может быть, приготовим что-нибудь вкусное. Хотя без яиц, скорее всего, будет уже не то?

— Да нет, не страшно, наверное.

В этот момент снаружи послышались шаги. Я выглянула в окно и увидела, как мимо идет Гэндзи-сан с мешком цемента на плече. Я сразу отпрянула. Бабушка тоже его заметила.

— Ах, это Гэндзи-сан. Как он рано, — сказала она и вышла ему навстречу.

Я не спеша убирала со стола, а потом, как всегда, полила маленький сорняк, похожий на незабудку, который рос в углу между дверями. Стеклянная стена этой комнатки по-прежнему была забрызгана грязью и казалась матовой как раз в том месте, где росла трава. Я решила называть этот сорняк «маленькой незабудкой». Он и правда напоминал настоящую незабудку, только был меньше, так что это имя ему отлично подходило.

Со стороны курятника послышалось, что кто-то идет, и я поспешно юркнула в дом. Это был Гэндзи-сан. Наверное, забыл что-нибудь. Он шел, покачивая плечами, словно передвигался не человек, а какой-то небольшой холм.

Как после слизня остается белесый след, который сразу бросается в глаза, так и после этого человека словно оседала липкая, несвежая мутность, от которой даже трава и деревья уже не могли прийти в себя. Приходилось лишь ждать, когда все это выветрится в холодном ночном воздухе, смоется утренней росой и просохнет под первыми лучами солнца. И от этой мысли во мне поднималось раздражение.

Потом я снова услышала, что Гэндзи-сан возвращается. Я перешла в гостиную, закрыла дверь, задернула шторы и устроилась там, как в осаде. При задернутых шторах дневная гостиная приобрела вид совсем другой комнаты. Я упрямо сидела и ждала, когда эта буря наконец пройдет. И когда бабушка ко мне вернется.

Пока я неподвижно сидела и ждала, я почувствовала, как в груди что-то засвистело. Чтобы выдохнуть, приходилось сильно напрягаться.

Ну вот, опять. Но почему днем? Может быть, из-за темноты тело решило, что уже ночь? Я, как и раньше, замерла и стала прислушиваться к себе.

— Вот ты где.

Дверь открылась, и вместе со светом вошла бабушка.

— Я хотела позвать тебя пить чай с Гэндзи-сан…

— Мне нехорошо. Можно я тут немного отдохну? — торопливо сказала я.

Я хотя бы не врала. Просто порядок был немного другой. Я спряталась здесь не потому, что мне стало плохо, а мне стало плохо, потому я здесь спряталась. Но об этом, пожалуй, можно было не говорить.

— Вот как. Тогда иди полежи наверху… Тебе лучше в темноте? Шторы совсем задернуты…

Бабушка подошла ко мне, с тревогой приложила руку ко лбу и сказала:

— Температуры, кажется, нет.

— У меня опять началось это хрипение.

Бабушка нахмурилась:

— Может быть, из-за пыли в шторах?

— Ничего страшного. Наверное, скоро пройдет, — слабым голосом произнесла я и пошла наверх, в комнату.

— Ах да, кстати, Гэндзи-сан принес яйца. Поедим потом? — крикнула мне снизу бабушка нарочито бодро.

Я остановилась на лестнице.

— Не хочу, — сухо бросила я и ушла к себе.

Лежать среди дня в залитой солнцем комнате, завернувшись в чистые сухие простыни, было удивительно приятно. И потом, здесь мне не нужно было видеть Гэндзи-сан. Если только я сама не подойду к окну и не посмотрю в сторону курятника, конечно. Свист где-то глубоко в груди понемногу утихал. А еще после вчерашней ночи меня и правда клонило в сон.

Когда я проснулась, в комнате уже начинало темнеть. На секунду я даже не поняла, утро сейчас или день.

Ах да. Я же уснула днем. И похоже, спала очень долго.

Я все вспомнила. И сразу почувствовала себя так, будто меня одну забыли во всем мире. Стало тревожно и одиноко.

«Ну вот, сейчас опять придет эта моя тоска по дому», — подумала я и заранее к этому приготовилась. Но сначала надо найти бабушку.

Бабушка была на кухне и что-то варила. Я почувствовала облегчение, увидев ее силуэт.

— Бабушка — позвала я.

Она обернулась.

— Ах, ты меня напугала, — сказала она, хотя на самом деле не выглядела особенно испуганной. — Ну что, тебе уже лучше, Май? Ты так крепко спала, что я не стала тебя будить…

Бабушка выключила огонь и подошла ко мне.

— Я так хорошо поспала, что теперь мне гораздо лучше. Уже все прошло. Просто вчера я долго не могла уснуть, все думала о разном и, наверное, не выспалась.

— Ну хорошо, если так… Хотя после дневного сна вечером обычно трудно заснуть. — Бабушка погладила меня по волосам.

— Я столько всего передумала. Может быть, теперь как раз и начну засыпать нормально.

— Хорошо, если так… — улыбнувшись, повторила бабушка.

Прошло еще два дня, и я уже почти вернулась к своему обычному ритму жизни. Даже если иногда и сбивалась, я научилась сразу возвращаться в колею, и бабушка с довольным видом говорила, что для ведьминской учебы это уже отличное достижение.

После того странного случая я решилась снова сходить в свое место. Оно было таким же, как раньше, — уютным, тихим, маленьким. Там я всегда чувствовала что-то вроде доброго настроя самого пространства, как будто оно тепло меня принимает и обнимает. И от этого мне становилось спокойно. Наверное, тот странный ужас, который я тогда там ощутила, был просто ошибкой. Мне очень хотелось так думать. Бабушка говорила, что, если слышишь не тот голос, который всей душой хочешь услышать, его нужно игнорировать. Но разве я вообще могу всем сердцем хотеть услышать какой-то голос? Мне казалось невозможным, чтобы я сама могла желать чего-то настолько жуткого… Хотя, может быть, без такой способности и настоящей ведьмой не стать?..

Курятник уже починили, но кур туда пока не подселили.

За завтраком бабушка сказала, что, если я захочу, Гэндзи-сан может достать у знакомых кур-бентамок. Но я ответила, что пока не желала видеть никаких кур. Хотя, если честно, больше всего мне не понравилось, что нужно будет что-то принимать от этого Гэндзи-сан.

— Но если тебе хочется, бабушка, тогда пусть будут, — сказала я.

Уж ради бабушки я была готова немного потерпеть.

— Да… все случилось совсем недавно. Давай еще немного побудем в трауре и подождем.

Что значат слова «быть в трауре» я раньше не знала, но смысл почему-то сразу поняла. Я подумала, что это как раз очень точно описывает мое состояние. Я уже встала из-за стола с посудой в руках, когда бабушка вдруг достала из ящика конверт.

— Ах да, кстати. С уборкой я сама справлюсь, а ты сходи, пожалуйста, к Гэндзи-сан и отнеси ему вот это.

На мгновение мне показалось, что сердце у меня замерзло. Я молча поставила посуду обратно на стол и взяла конверт.

— Сейчас? — спросила я упавшим голосом.

— Да, лучше сейчас. Пока он еще не ушел.

Похоже, бабушка совсем не замечала, что я чувствую. На этот раз отказаться было уже нельзя. Я приготовилась, но на душе было тяжело.

День выдался ветреный. Когда я проходила через палисадник, в воздух поднялась сухая пыль. Это тоже часть учебы. Ничто не должно выбить меня из равновесия. Я старалась расслабиться. Это просто одно из обычных дел — вроде поесть, подмести пол или постирать. Бабушка сказала мне пойти полить овощи — и я иду. Бабушка сказала отнести этот конверт — и я иду. Все то же самое.

Дом уже показался. Оставалось только отдать конверт и сразу уйти. По дороге одна за другой неслись на бешеной скорости две машины, и я на секунду остановилась у обочины. От столба слева все еще веяло чем-то сырым, липким и неприятным. Казалось, от этого ощущения было не отделаться, но я понимала: нужно научиться не поддаваться этим пытающимся взять надо мной верх гадким чувствам. Нужно уметь держать себя в руках. В этом ведь и состоит ведьминская учеба. Я снова и снова повторяла это самой себе.

Когда машины проехали и стало безопасно, я решительно перешла дорогу и вошла во двор к Гэндзи-сан.

— Доброе утро! — громко позвала я.

Из прохода между сараем и жилым домом сразу залаяли собаки. У входа в этот проход стояла железная решетка, а у самой границы несколько собак, налезая друг на друга, смотрели прямо на меня. Из прихожей было видно порванные сёдзи и выгоревшие, растрескавшиеся татами, а чуть дальше стояли двое мужчин и с подозрением меня разглядывали. Один из них был Гэндзи-сан. Второго я не знала, но он был очень на него похож.

— Вот… это вам…

Я протянула конверт, не переступая порога. Гэндзи-сан поднялся, взял его, заглянул внутрь и, кивнув, буркнул:

— Угу.

Похоже, так он подтвердил получение денег.

Из глубины дома подал голос второй мужчина:

— Это чья девчонка?

Гэндзи-сан, с конвертом в руке, вернулся в дом.

— Внучка той иностранки. От школы отлынивает, шляется тут без дела.

— Ну, значит, вы с ней друг друга стоите.

Оба громко расхохотались. Во мне разом вспыхнули унижение, злость и еще какая-то сила, пытавшаяся все это подавить. На секунду я перестала понимать, что вообще чувствую. Резко повернувшись, чтобы уйти, я вдруг заметила в углу двора клочок светло-бурой шерсти. Весь путь со двора я не могла оторвать от него глаз. Не посмотрев как следует по сторонам, я что есть сил бросилась через дорогу, и мне просто повезло, что в этот момент не проезжали машины. Пока я бежала обратно к бабушкиной кухне, я вдруг вспомнила, что уже видела нечто очень похожее. Точь-в-точь такая же шерсть висела в тот день на сетке курятника.

И тут меня пронзила холодная и темная догадка.

— Спасибо, что сходила, — сказала бабушка.

Она как раз развешивала выстиранные полотенца.

— Бабушка, у них во дворе была собачья шерсть. Очень похожая на ту, что была на сетке курятника, — выпалила я, запыхавшись.

Бабушка, продолжая хлопать полотенцем, переспросила:

— На сетке?

— Тогда, когда на курятник напали, на сетке была точно такая же шерсть. Светло-бурая…

— У хорьков шерсть тоже светло-бурая.

— Нет. Я уверена, это шерсть их собаки. Это их собака ночью выбралась и напала на наших кур.

Я дышала тяжело, плечи ходили ходуном.

— Но ты ведь не видела этого своими глазами.

— А мне и не надо видеть. Я и так знаю.

Бабушка вздохнула:

— Май, присядь-ка сюда.

Я села за стол, бабушка — напротив.

— Послушай. Это один из самых важных уроков в ведьминской учебе. Ведьма должна дорожить своей интуицией. Но она не должна становиться ее пленницей. Иначе интуиция превращается в яростную убежденность, в наваждение и начинает управлять человеком. Пусть твоя догадка останется догадкой. Оставь ее где-нибудь у себя внутри. Со временем станет ясно, правда это или нет. И если пережить такое много раз, постепенно ты поймешь, что значит настоящая интуиция.

— Но…

— Ты ведь думаешь, что то, что ты сказала, скорее всего, правда?

Я кивнула.

— Очень многие ведьмы, даже самого высокого уровня, именно так и губили себя: попадали в плен собственных фантазий и в конце концов шли ко дну вместе с ними.

На одно мгновение я испытала к бабушке что-то вроде враждебности. Это чувство блеснуло резко и холодно, как лезвие в темноте.

Бабушка, будто сразу все поняв, накрыла мою ладонь своими.

— Май, пожалуйста, постарайся меня услышать. Это очень важно. Я не говорю, что ты ошибаешься. Может быть, ты права. А может быть, нет. Но дело сейчас не в том, чтобы докопаться до истины о том, что уже случилось и чего все равно не исправить. Дело в том, что прямо сейчас твоим сердцем начинают управлять подозрение и ненависть.

— А мне кажется, что я освобожусь от этого только тогда, когда узнаю правду, — упрямо ответила я.

— На самом деле? А мне кажется, что тогда тебя просто захлестнут новые сомнения и новая ненависть.

Бабушка мягко погладила мои руки.

— Разве ты не чувствуешь, как такая энергия выматывает человека?

Я так сильно стиснула зубы, что заболела челюсть. Потом вдруг вся обмякла, будто из меня что-то вышло. Плечи опустились сами собой.

— Да, чувствую, — тихо сказала я.

Меня накрыла страшная усталость.

— My dear…[6] — сказала бабушка и, протянув руку через стол, погладила меня по щеке.

Приехал папа. В последний раз я видела его на Новый год. Мне было и радостно, и немного неловко, но сильнее всего было другое чувство: тревога из-за того, что он обо мне подумает.

Когда папина машина въехала во двор, я как раз была в палисаднике. Увидев меня, папа с довольным видом вышел из машины.

— Ну что, выглядишь бодро.

Я поставила лейку, которая была у меня в руках, и подбежала к нему.

— Папа, ты что, с работы отпросился?

Папа выгнулся и сладко потянулся. Он был высокий и худой, но почему-то все равно казался немного плоским.

— Ага. Очень удачно получилось. Благодаря тебе смогу немного отдохнуть.

— А бабушка на кухне.

— Ну, пойдем поздороваемся.

Папа положил руку мне на плечо, и мы пошли. Его рука показалась мне тяжелой, и я незаметно ускорила шаг, чтобы выйти чуть вперед и немного отстраниться.

Бабушка на кухне месила тесто — кажется, для пирога.

— О, приехал. Наверное, устал с дороги.

— У вас тут все-таки так хорошо, спокойно. Спасибо вам, что приглядываете за Май.

Папа склонил голову. Бабушка быстро накрыла тесто влажной тканью и убрала в холодильник. Потом вымыла руки, налила воду в чайник и поставила его на огонь.

— Благодаря Май я здесь не скучаю. С ней каждый день веселый. Я бы с радостью оставила ее у себя насовсем…

Бабушка лукаво улыбнулась и посмотрела сначала на меня, потом на папу.

Я сразу поняла, что она говорит это нарочно, и украдкой взглянула на папу.

Он улыбался, но лицо у него было напряженное.

— Папа, а гостинцы?

Я посмотрела на бумажный пакет у него в руках.

— А, точно, совсем забыл. Это мама передала.

С этими словами папа достал из пакета шоколад, банку печенья и брюссельскую капусту.

— Ой, спасибо, — обрадовалась бабушка, взяла все это и понесла убирать в холодильник. Брюссельскую капусту она очень любила.

Потом папа вынул еще один, большой коричневый конверт и протянул его мне.

— Это тебе из школы. Всякие распечатки и задания.

Можно было не объяснять, что это. Я прекрасно знала этот пугающе тяжелый на вид конверт.

— А это уже настоящий гостинец.

Папа протянул коробку со сладостями из города, куда его перевели по работе. Она была завернута в красивую модную бумагу цвета мха, а тонкий золотой шнурок, которым ее перевязали, выглядел особенно изящно.

— Какая красивая упаковка. Что там внутри? — спросила бабушка, подходя с подносом с приготовленным чаем.

— Сладости. Вроде бы вагаси, но внутри заварной крем.

— Вот как. Спасибо большое. Май, давай попробуем.

Наверное, папа выбрал это специально, чтобы порадовать бабушку как иностранку. Но если это так, значит, он до сих пор совсем ее не знает: это было вовсе не в ее вкусе. Бабушка — из тех людей, которым гораздо больше по душе что-то местное, даже если это не слишком привычное на вкус. Сладости и правда были по-своему вкусными — воздушный бисквит с мягким заварным кремом внутри. Но мне угощение показалось слишком легким и сладким, совсем не за что зацепиться. Наверное, это потому, что я привыкла к бабушкиной выпечке — тяжелой, плотной, с пряностями и сухофруктами. Бабушка ела молча, с очень серьезным лицом, как будто пробовала не просто сладкое, а что-то почти священное.

Я почувствовала, что в воздухе нарастает напряжение.

И вдруг папа произнес уже совсем другим, официальным тоном:

— Мы с мамой поговорили и подумали, что, может быть, нам уже пора переехать и жить втроем в Т. Как ты на это смотришь?

Такого поворота я совсем не ожидала. Прежде чем я успела что-то сказать, бабушка повернулась к папе и уточнила:

— Значит, мама уйдет с работы?

— Она сказала, что готова.

— А школа? — вырвалось у меня так громко, что я сама удивилась.

— Придется перевестись, — серьезно ответил папа.

Я почувствовала, как папа и бабушка почти одновременно затаили дыхание и смотрят на меня, пытаясь понять, что я сейчас скажу. А я сама не знала, как мне на это реагировать. Если подумать, то мне бы, наверное, стоило обрадоваться. Ведь тогда можно было бы больше не ходить в ту ужасную школу. Но, к своему удивлению, я почувствовала, будто что-то здесь не так. Что это совсем не то. И от этого мне стало не по себе.

— А нужно решить прямо сейчас?

Папа, похоже, был уверен, что я обрадуюсь, и потому слегка растерялся:

— Что? А… ну да. Пожалуй, да. Я сегодня останусь здесь ночевать, а завтра поеду обратно. Так что буду рад, если завтра ты скажешь, что думаешь насчет этой затеи.

— Хорошо, — кивнула я.

— Раз уж я все равно приехал на машине, может, прокатимся до города?

Папа предложил это с улыбкой, и у меня сразу просветлело лицо.

— Правда? И бабушка тоже поедет?

— Конечно.

Бабушка улыбнулась, взяла лежавшие рядом ручку и листок бумаги.

— Очень заманчиво, но у меня тут еще много дел. Так что поезжайте-ка вдвоем, вы и так давно не виделись. А по дороге захватите кое-что в магазине. Я как раз думала сегодня испечь папин любимый киш, но…

— Ура! — одновременно воскликнули мы с папой.

— Так это было то самое тесто, которое вы месили? А я ведь, честно говоря, очень на этот киш надеялся, — сказал папа.

— Хорошее чутье, — улыбнулась бабушка — Так, тогда нужны шампиньоны, красный сладкий перец, яйца, молоко… Ах да, еще бекон…

Бабушка записала все, что пришло ей в голову. Я взяла список и тут же вскочила.

— Тогда мы поехали, бабушка.

— Что, уже? — Папа поспешно допил чай и тоже поднялся.

— Хорошей вам поездки.

Мы с папой вышли, а бабушка проводила нас взглядом, пока мы садились в машину.

— Ты и правда загорела. И выглядишь гораздо бодрее, — с довольным видом сказал папа, когда вел машину.

— Что, правда загорела?

— Загорела. Да и вообще, как будто стала здоровее. Прямо как Хайди[7].

— Что?

— Ну, помнишь, там ведь есть момент, когда Хайди заболевает в городе, а потом возвращается в горы и сразу оживает.

— А, точно.

«И правда похоже», — подумала я.

До города ехать было около получаса. Я так давно не сидела в машине, что с удовольствием смотрела в окно и не могла оторваться от меняющегося пейзажа. То вдруг открывался просторный вид, то тянулись ярко-зеленые поля, то мелькали птицы. Потом дорога начинала спускаться, между деревьями показывалась река, а рядом с ней — рисовые поля. В окно приятно дул ветер.

— Если ты переедешь в Т., то, может быть, уже не сможешь так часто навещать бабушку…

— Но если на синкансэне[8], это ведь часа три?

— Примерно. Но бабушкин дом далеко от станции. Пока доберешься до станции в Т., пока дождешься поезда, потом еще ехать от станции до бабушкиного дома… В итоге выходит почти полдня. Получается, на поезде ехать примерно столько же, сколько и на машине.

— Понятно.

Я прожила на свете еще совсем немного, но каким-то чутьем понимала: пейзаж за окном был чем-то драгоценным. И так будет не всегда. За рисовыми полями ровным рядом стояли кедры, и ветер одинаково трепал их верхушки. За ними текла чуть темная река, дальше тянулись зеленые горы, белели облака, а еще выше раскинулось синее небо. Я смотрела на все это с каким-то щемящим, почти ностальгическим чувством.

— Знаешь, бабушка ведь на самом деле очень рада, что мама, возможно, уйдет с работы, — уверенно сказал папа.

— Откуда ты знаешь?

— Бабушка, наверное, из тех, кто считает, что женщине лучше быть дома и заниматься семьей. Когда мы с мамой только поженились, бабушка сказала, что маме стоило бы оставить работу. Но мама не ушла. Тогда она как раз очень сопротивлялась бабушкиному взгляду на жизнь.

Папа не сказал, что тогда мама говорила ему, как рядом с бабушкой чувствует, будто ее раздавливают. Но даже того, что мама когда-то спорила с бабушкой, мне оказалось достаточно, чтобы удивиться.

— Я никогда бы не подумала, что между ними могло быть что-то такое. Выглядит так, будто они прекрасно ладят.

— Они и правда ладят. Просто, может быть, бабушка слишком уж выдающийся человек. Я тоже ее уважаю. Но иногда мне кажется, что она не очень понимает, как устроен современный мир.

Да, в мире папы были компьютеры, громоздились горы бумаг, текли реки факсов и копий. Все это оставило след на его худом лице, лице человека, который когда-то тоже был мальчиком: усталые морщинки, легкие тени под глазами. Но в этом было и что-то надежное, реальное, что-то от настоящего мира, с которым приходится иметь дело каждый день. Это был тот мир, который я оставила по ту сторону гор.

— Уже целый год прошел с тех пор, как я уехал от вас по работе. Я давно думал, что надо что-то менять. Просто мне было трудно начать этот разговор с мамой. Так что, если честно, я даже благодарен тебе за то, что все это начало двигаться из-за тебя… Хотя, наверное, звучит странно.

— Странно, — кивнула я.

Впереди показался первый светофор у подножия перевала. Загорелся желтый, папа мягко сбавил скорость и остановился. Мама всегда тормозила резко, и меня бросало вперед, а папина машина останавливалась так плавно, осторожно.

Я глубоко вдохнула, стараясь выровнять дыхание.

— Пап…

— Что?

— Ты помнишь, как я однажды, давно, спросила тебя, что бывает с человеком после смерти?

— Разве такое было? И что же я тогда ответил?

Я поразилась, но все-таки терпеливо напомнила:

— Ты сказал, что после смерти все кончается.

Из-за того, как низко и обиженно прозвучал мой голос, папа невольно рассмеялся.

— Значит, это было очень давно. Тогда так в основном и думали. Но сейчас, если честно, я уже и сам не знаю. Есть много разных мнений. В последнее время идея, что после смерти совсем ничего нет, кажется, уже не так популярна.

Светофор загорелся зеленым. Папа, как и в тот раз, когда остановился, мягко нажал на газ и тронулся с места.

— Не популярна?.. — рассеянно повторила я.

Киш у бабушки получился замечательный. Папа выпил пива, которое мы купили по дороге, и сразу начал клевать носом, так что бабушка велела мне отвести его наверх, в мою комнату под крышей.

— Возьми простыни и застели для папы постель. А я пока постелю тебе футон у себя в комнате.

Я кивнула и встала.

— Пойдем, пап.

— Простите. Совсем не высыпаюсь в последнее время.

— Тяжело тебе пришлось. Отдыхай как следует, — с улыбкой ответила бабушка.

— Спасибо. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

По дороге я открыла дверцу шкафа в коридоре и достала оттуда две простыни.

— Я и не знал, что здесь есть такой шкаф. Как все аккуратно устроено. И банные полотенца, и обычные — все сложено как надо. Ты тоже помогаешь?

— Да. Мы все складываем по-особенному, чтобы потом красиво стояло в ряд.

Я почувствовала легкую гордость.

— Вот это да.

Папа мягко похлопал меня по голове. У двери в мою комнату он вдруг остановился и положил руку на дверь дедушкиной комнаты.

— Знаешь, я очень любил дедушку. Мама к камням была равнодушна, и, когда стало ясно, что мы с ней поженимся, дедушка каждый раз при встрече начинал рассказывать мне про камни. Как родному сыну. Стоило заговорить о камнях, и у него сразу загорались глаза, совсем по-детски. Как-то мы вместе гуляли в горах, и он вдруг остановился, поднял с земли камень, долго его разглядывал, а потом раз — сунул в рот и начал грызть.

— Съел?..

— Нет. Так он определял, что это за камень.

— …

— Я очень любил твоего дедушку, — опустив голову, почти шепотом сказал папа.

Мы зашли комнату, и я принялась застилать для папы постель, а он с удивлением смотрел, как ловко я справляюсь.

— Поразительно. Кажется, еще совсем недавно ты была малышкой, а теперь уже и такое умеешь. Придется заплатить бабушке за твое обучение.

Я в последний раз похлопала ладонью по одеялу.

— Ну вот, готово. Тогда спокойной ночи, папа. И спасибо тебе за сегодня.

— Это тебе спасибо. Весело мы покатались. Спокойной ночи.

Я, чувствуя себя настоящей хозяйкой в доме, вернулась на кухню в приподнятом настроении. Бабушка как раз убирала со стола и заворачивала в бумагу оставшийся киш.

— Это завтра передадим твоей маме.

— Хорошая идея. Мама точно обрадуется.

Я встала к раковине, засучила рукава и принялась мыть посуду. Бабушка стояла рядом и вытирала полотенцем помытые мной тарелки.

— Что ты думаешь насчет перевода в другую школу, бабушка?

— Ну… я считаю, что семье лучше жить вместе, но…

— А папа, между прочим, даже не помнит, что сам говорил. Ну, про то, что после смерти все кончается…

— Хо-хо, ты, значит, на него сердишься? — спросила бабушка.

— Да уже нет. Даже сердиться не хочется. Он сказал, что теперь так уже не модно думать. И что сам он теперь тоже толком не знает.

Бабушка расхохоталась. Я тоже не выдержала и прыснула.

— Ну это же просто безответственно, разве нет? Ужасно. Совсем никакого чувства отцовского долга.

— Твой папа всегда с тобой честен. Он считает, что должен быть с тобой откровенным как с равной.

Бабушка сказала это с легким укором, но глаза у нее были полны слез от смеха, так что эффекта ее слова не произвели.

— Ну, он не плохой, конечно. Просто ему, мне кажется, немного не хватает воображения. Мог бы подумать, как подействуют его слова на маленькую дочку…

— Да. Но людей, которым не хватает такого воображения, на свете очень много.

— Знаю, — коротко сказала я и вылила воду из миски.

Бабушка вытерла последнюю тарелку, потом постирала кухонное полотенце и повесила его сушиться.

— Дальше я сама все доделаю, а ты иди готовься ко сну.

Я почистила зубы, переоделась в пижаму и легла на футон у бабушки в комнате. Бабушка тоже пришла, выключила свет и устроилась рядом.

— Ты быстро, бабушка.

— Это потому, что ты помогла. Уже больше ничего и не оставалось.

— Бабушка…

— Что, Май?

— Почему папа ни разу не спросил, из-за чего я не хожу в школу?

— А мама спрашивала?

— Нет. И кстати, ты тоже не спрашивала, бабушка.

— Наверное, потому, что все тебе доверяют. Раз ты сказала, что не пойдешь, значит, у тебя есть на то весомая причина.

Я натянула одеяло до самого подбородка.

— У девочек в общении все это как-то по-особенному устроено, — пробормотала я и вздохнула. — Сначала в классе быстро образуется несколько групп, а потом они вместе ходят в туалет на переменах, болтают про любимых звезд и все такое.

— Тяжело, наверное.

— Если ты успеешь приспособиться, то не так уж тяжело. Самое трудное в самом начале, пока не вольешься в компанию, которая тебе вроде бы подходит. До прошлого года у меня это очень хорошо получалось. А в этом году почему-то вдруг стало противно.

— Противно вступать в группу?

— Да. Все эти психологические игры, которые начинаются, когда группы только складываются. Поймать взгляд девочки, с которой хочешь сблизиться, улыбнуться ей, старательно поддакивать разговорам, хотя они тебе совсем не интересны. Идти в туалет за компанию, хотя тебе вовсе туда не нужно. Все это вдруг стало казаться мне каким-то жалким и унизительным.

— Понимаю.

— И в этом году я просто перестала все это делать. Совсем. Ну и что вышло? Даже те девочки, с которыми я до этого дружила, ушли в другие компании. И в итоге я осталась одна.

— А те девочки, которые ушли в другие компании, уже совсем не могут с тобой дружить?

— Не могут.

Я повернулась к бабушке. У меня было странное чувство, будто я объясняю ей, как пользоваться магнитофоном.

— Даже если им захочется со мной поговорить. Все равно, если их позовут девочки из новой компании, они должна сразу идти к ним. В такие моменты как будто проверяют, кому ты преданнее. Кого выбираешь.

— Как все сложно.

— Вполне. Но я на них не злюсь. Это же понятно. Ничего не поделаешь.

Я сказала это ровным, почти бесстрастным голосом.

— А компании общаются между собой?

— Бывает. Иногда они враждуют, иногда, наоборот, между ними все довольно мирно. Но мой новый класс — редкость. Кажется, все группы решили, что будут жить дружно.

— Такое возможно?

— Очень даже просто. Надо всего лишь всем вместе выбрать одного человека и сделать его врагом.

— …

Этого было более чем достаточно.

Бабушка вздохнула, а я некоторое время молчала, стараясь успокоиться. То, что я не расплакалась, я считала почти подвигом.

— И еще. Я ведь сказала папе, что отвечу насчет перевода до завтра, и все это время думала…

— Ведьма решает сама. Ты это помнишь, да? — Бабушка легонько ткнула меня пальцем в лоб.

— Да, помню. Но ты все-таки послушай.

— Ну хорошо, хорошо.

— Даже если я переведусь и избавлюсь от своего нынешнего класса, самая главная проблема все равно никуда не денется. Поэтому я и не могу искренне радоваться. Получается, это как будто бегство с поля боя. Мне стыдно.

— В одиночку решить такую большую проблему начинающей ведьме — такой, как ты, — не под силу. Здесь главная проблема — это тревога, которая завладела твоим классом. Каждый из них по-своему сильно тревожится.

— Но и моя проблема тоже никуда не делась, — упрямо сказала я. — Мне кажется, я все-таки была слабой. Нужно было или воспитывать в себе силу быть одиночкой и стоять на своем, или выбрать легкую жизнь в стае…

— Почему бы не решать по обстоятельствам? Если человек ищет место, где ему легче жить, он не обязан чувствовать за это вину. Кактус не обязан расти в воде, а лотос не цветет в воздухе. И если белый медведь предпочитает жить в Арктике, а не на Гавайях, разве кто-нибудь станет его за это упрекать?

Это звучало убедительно. Но я не собиралась так легко сдаваться. К этому времени я почти совсем перестала стесняться бабушки.

— Ты все время говоришь, что я должна решать сама, но мне почему-то кажется, что ты очень ловко направляешь меня именно туда, куда тебе самой хочется.

Бабушка широко раскрыла глаза, уставилась куда-то в сторону и сделала самое невинное лицо на свете.

На следующее утро папа спустился вниз, когда мы с бабушкой уже пообедали. Он сошел по лестнице в пижаме, еще сонный и растрепанный. Увидев его, бабушка засмеялась и сказала, что он точь-в-точь как я. Я слегка надулась. Папа смущенно улыбнулся и сел за стол.

— Я отлично выспался. Спасибо, Май.

Я тут же принялась готовить ему еду. Бабушка переглянулась с папой и улыбнулась.

— Ну что, — спросил папа, отпивая чай, — ты решила, как хочешь поступить?

На этот раз переглянулись уже мы с бабушкой.

— Я все-таки поеду к тебе. К вам с мамой.

У папы сразу просияли глаза.

— Правда? Ну вот. Я так и думал.

Я посмотрела на его счастливое лицо и поняла, что, наверное, поступаю правильно. Я не знала, окажется ли новая школа моей Арктикой, но попробовать стоило. Пусть это и будет моим следующим местом ведьминской учебы, моей новой маленькой школой испытаний. Так я тогда и решила.

— Тогда лучше не тянуть и покончить со всеми формальностями поскорее.

— Только я хочу сама посмотреть школы перед переводом… Я сама выберу, куда пойду.

— Вот это я понимаю — настрой! Серьезный и взрослый подход к жизни. Молодец, молодец.

Папа был в отличном настроении. Тем временем бабушка все хлопотала без остановки: укладывала в коробку овощи, которые только что собрала в огороде, связывала травы в пучки. Составляя в красивую коробку банки с джемом, которое мы сварили вместе, она с гордостью сказала:

— Между прочим, этот джем Май делала сама.

Папа восхищенно покачал головой:

— Ну надо же. Май у нас стала совсем настоящей деревенской девочкой.

Слова «бабушкиной идеальной» он проглотил. С чувством, что теперь все будет хорошо, папа поехал обратно к маме. А мы с бабушкой вышли в сад его проводить.

Вечерние насекомые суетились как-то особенно беспокойно. Целой колонной куда-то двигались муравьи, мелкие мушки и пчелы тоже без конца носились в воздухе. С запада наползали густые темно-серые тучи.

— Похоже, будет дождь, — тихо сказала бабушка.

На следующее утро шел дождь. Еще на рассвете, сквозь сон, был слышен его шум. Я посмотрела в окно на сад. Травы и деревья чуть поникли и блестели под мягким дождем. В моей жизни все словно пришло в движение. Через два-три дня нужно будет уезжать от бабушки, и я начинала готовиться к переезду. Мама теперь звонила чаще. Если я буду жить в Т., то уже вряд ли смогу бывать здесь часто. Ни я, ни бабушка этого вслух не говорили, но обе прекрасно понимали. Когда дождь немного стих, я пошла в свое место. Как всегда, села на пень и постаралась снова почувствовать это пространство, отгороженное от внешнего мира.

И тут впереди, у самой опушки, кусты вдруг как-то странно зашевелились.

Сначала я подумала, что, наверное, там копошится птица, но, приглядевшись, увидела: это был Гэндзи-сан с мотыгой. Меня будто ударило током. Сердце заколотилось с бешеной скоростью. Он, кажется, меня не заметил. Стоял и сосредоточенно рыхлил землю там, где шел уступ между бамбуковой рощей и леском. Что он делает? Что он… Да ведь он залезает на мою землю, вырубая бамбук. Захватывает ее и расширяет свою! В тот миг, когда я это поняла, во мне проснулась такая ярость, что волосы встали дыбом. Я невольно вскочила. И тут Гэндзи-сан поднял глаза и увидел меня. На мгновение у него сделалось неловкое лицо, но почти сразу он криво ухмыльнулся. Наверное, почувствовав, с какой ненавистью я на него смотрю, он, что для него было редкостью, принялся оправдываться:

— Да я просто побеги бамбука выкапываю.

Я посмотрела на него в упор так, как только могла, и, не сказав ни слова, бросилась бежать.

— Бабушка!

Увидев, в каком я состоянии, бабушка поспешно вернулась с огорода.

— Что случилось?

Она усадила меня за стол и выслушала. А когда я договорила, села рядом и погладила меня по спине. Я все еще дышала так, что плечи ходили ходуном.

— Май, ты что, уже забыла все про ведьминскую учебу?

Я тихо ахнула, и внутри у меня будто что-то тяжело опустилось.

— Ну разве можно так терять голову? У тебя вид такой, будто тебя чуть не убили.

«Именно так я себя и чувствую», — подумала я. Оттого что этот грубый, отвратительный человек вторгся в мое святое место, меня буквально трясло.

— Нет, я не смогу перестать его ненавидеть. Это уж точно.

В этом я не собиралась уступать бабушке ни на шаг.

— Но он ведь сказал, что выкапывает побеги бамбука. Ну и пусть, значит, так и есть.

— Да это же не может быть правдой!

Почему бабушка этого не понимает? Почему она вообще общается с таким грубым, мерзким человеком? Стоило заговорить о нем, и бабушка как будто сразу отдалялась от меня, становилась почти чужой. От этого было так обидно и одиноко, что хотелось расплакаться. Я с трудом выговорила:

— Это преступление.

Бабушка молчала.

— Если ему и дальше позволять такое, он ведь утащит себе весь кусок земли.

Бабушка посмотрела на меня и улыбнулась.

— Там же идет граница, разве нет? К тому же там еще растет каштан и другие деревья. Дальше этого он не зайдет. Даже если, допустим, он и правда делает то, о чем ты говоришь.

Я уже собиралась возразить, но бабушка мягко остановила меня и продолжила:

— И потом, мне кажется, ты очень грубо обошлась с Гэндзи-сан. Ты ведь даже не поздоровалась и просто убежала, да? На его месте я бы очень обиделась.

Я прикусила губу. А то, как он до сих пор обращался со мной, — это что? Бабушка ведь ничего не знает. Не знает и того, как он говорит о ней у нее за спиной. Но сказать ей этого я не могла. Просто не могла…

— Я никогда не смогу относиться к такому спокойно. Никогда не смогу его не замечать. И никогда не смогу его полюбить. Он такой мерзкий, такой грязный… Лучше бы он вообще умер.

— Май!

Бабушка коротко вскрикнула и шлепнула меня по щеке. Все произошло в одно мгновение. Я даже не сразу поняла, что случилось. А потом глаза защипало, и по щекам покатились слезы.

— Получается, для тебя этот человек важнее меня.

Я еле выговорила это, вскочила и с грохотом помчалась наверх, в свою комнату под крышей. Бросилась на кровать и с головой накрылась одеялом.

Бабушка ужасна. Как она могла так со мной поступить? И все ради того, чтобы защищать этого человека. Это ужасно. Я не думала, что она может быть такой грубой. А ведь все из-за него. Из-за него одного. Если бы не он, у нас с бабушкой все было бы хорошо. Такой человек вообще не стоит того, чтобы жить. Как же обидно…

Наплакавшись, я сама не заметила, как уснула.

Ночью меня разбудил какой-то звук. Это бабушка тихонько открыла дверь. Мне было немного неловко, но я все-таки подала голос хотя бы для того, чтобы показать, что не сплю.

— Который час?

В затихшей комнате мой голос прозвучал особенно резко. Бабушка ответила почти шепотом:

— Одиннадцать. Ты, наверное, голодная. Может, спустимся вниз и что-нибудь поедим?

И тут, как нарочно, у меня громко заурчало в животе — странно и очень протяжно. Бабушка невольно прыснула. Я тоже чуть не рассмеялась, но у меня только скривилось лицо. Пришлось вставать и идти вниз.

На столе стояли томатный суп и салат из бананов и яблок с йогуртом. Бабушка быстро подогрела суп и поджарила тонкие ломтики хлеба. Я сидела надувшись и молчала. Бабушка была со мной так ласкова и осторожна, словно я простудилась. Во мне боролись упрямое чувство, что я на это не куплюсь, и желание, чтобы все снова стало как раньше, чтобы вернулась наша теплая жизнь. Я сама не знала, что мне делать.

Когда я поела и уже собиралась уйти к себе, бабушка окликнула меня:

— Night-night, sweetie.

Я обернулась и так, будто бросала веревку лодке, которая уже успела далеко отплыть, сказала:

— Но ведь и ты, бабушка, тоже дала чувствам себя захватить. Ты тоже вышла из себя из-за моих слов.

Бабушка лукаво улыбнулась и подмигнула:

— И такое бывает.

На следующее утро все еще шел дождь. И в доме, и на улице было тихо. Сидя в комнате, я слышала, как дождь падает на листья и, казалось, медленно пропитывает их насквозь. И так же он словно просачивался в сердце, а я сидела неподвижно, как раненый зверек. Постепенно дождь перешел в морось, а после полудня совсем прекратился. Но небо оставалось таким, будто в любую минуту мог снова хлынуть ливень. Предупредив бабушку, я пошла на холм за домом. Завтра мне уже нужно уезжать.

Земля совсем размякла от воды, и следовало внимательно смотреть под ноги, чтобы не поскользнуться. Но, добравшись до своего места, я почему-то не решилась туда идти. Из глубины кедровой рощи, за тропинкой, медленно выползал туман. И ноги сами повели меня в чащу. Мне казалось, что там меня ждет другой мир — не такой светлый, но более тихий и исполненный спокойной печали.

Наверное, мне просто хотелось погрустить.

Я шла между хвойными деревьями и обнаружила, что за этим леском тек горный ручей, а туман поднимался именно оттуда. Здесь все было не так, как в ясную погоду. Влажный, приглушенный запах трав и леса, казалось, проникал в меня и, словно мелкая водяная пыль, оседал на коже и волосах. Мне вдруг почудилось, что я уже когда-то здесь была.

Внезапно небо посветлело — сквозь него чуть пробивался свет. Одновременно я уловила очень сладкий запах и всмотрелась в ту сторону, откуда он доносился. Я увидела на склоне горы за ручьем огромное дерево — наверное, метров двадцать или тридцать высотой. И на нем было множество белых цветов — больших, сантиметров по двадцать, а то и тридцать, — и висели они так, будто на ветвях зажгли белые бумажные фонари. Цветы были одновременно похожи и на магнолию, и на лотос, только гораздо крупнее.

Вот оно. Лотос, цветущий в воздухе. А бабушка говорила, что лотос в воздухе не цветет. Он цвел в тумане, как во сне. Я стояла завороженная, не в силах пошевелиться. Ах, если у человека и правда есть душа, как говорит бабушка, то как было бы прекрасно стать одной только душой и легко, невесомо кружить возле этих цветов. Меня слишком сильно тянуло туда, от этого даже стало страшно. Мне вдруг показалось, что я снова услышу тот самый голос, который совсем не хотела слышать. Я резко повернулась, чтобы уйти, и в тот же миг поскользнулась. Нога провалилась, и я рухнула в яму, как будто там был глубокий уступ. Я не ушиблась, но вымазалась в грязи с головы до ног. Попыталась встать и вдруг застыла. Сбоку от ямы была еще более глубокая ложбина, и вся она была усыпана красивыми серебристыми цветами. В глубине темного леса, в таком месте, куда, казалось, почти не доходит свет. У этих растений были серебристо-белые стебли, будто покрытые чешуйками, без единого листа, высотой сантиметров двадцать, а на верхушке у каждого сидел маленький цветок, похожий на изящную орхидею из серебра. Их там росли десятки, словно грибы или хвощи, пробившиеся прямо из земли. Это было какое-то невероятное зрелище. Я долго смотрела на цветы, а потом услышала, как дождь снова зашуршал в ветвях, и медленно встала. Колено болело. Я осторожно сорвала один из этих странных красивых цветов и выбралась из ямы.

У заднего двора, возле кухни, я встретила бабушку. Она как раз собиралась идти куда-то с зонтом. Наверное, хотела меня искать, так как дождь снова начался. Увидев, какая я грязная, бабушка сразу подбежала ко мне.

— Что случилось? Вся в грязи… Ты не ушиблась?

— Я нашла цветок, которого никогда раньше не видела. Может быть, это вообще новый вид.

Я старалась, чтобы голос звучал ровно. Мы ведь еще не до конца помирились. Господи, до чего же все это бывает утомительно.

Бабушка на секунду растерялась, но сразу же радостно сказала:

— Надо же.

Она взяла цветок у меня из рук.

— А… Это гинрёсо[9]. В этом году я и сама вижу его впервые. Значит, ты упала в ту яму? Ладно, сначала иди в дом и переоденься.

Мне стало немного досадно, что это оказался не новый, никому до этого не известный цветок. Я быстро приняла душ, переоделась и вернулась на кухню. Гинрёсо уже стоял в маленькой вазочке перед дедушкиной фотографией. Бабушка налила мне горячего чаю.

— Это был один из самых любимых цветов дедушки. Он называл его духом минералов. Поэтому каждый год в это время я ставлю его вот так перед фотографией. Когда ты была маленькая, мы однажды ходили за ним. Но в этом году…

Бабушка сказала это так, будто обращалась прямо к дедушке:

— …в этом году Май сама его для тебя принесла.

Я молча слушала и пила чай.

— Он цветет только в это время года?

— Да. Каждый год после долгих сильных дождей, когда земля вдоволь напитается влагой, он оживает. Этому цветку солнце не нужно.

— А еще там, за оврагом, было большое дерево со множеством белых цветов.

— А, это хооноки[10]. Ее цветы раскрываются на солнце. Когда они становятся чуть старше, то могут оставаться распущенными, но стоит небу потемнеть, как они закрываются, а посветлеет — они снова распускаются. Цветение хооноки легко отследить по аромату.

— Да, правда. В воздухе был какой-то сладковато-кислый запах.

— Вот именно. Такой, что так и тянет пойти за ним, правда?

Я смотрела на гинрёсо. Дух минералов. Красота мира под землей, куда не доходит свет. Мне почему-то казалось, что это подарок от дедушки, и я чувствовала, словно он совсем рядом. В тот день, в тот момент, за кухонным столом и правда было ощущение, что рядом со мной и бабушкой тихо сидит и пьет чай кто-то еще.

День, когда мне наконец нужно было уезжать от бабушки, оказался совсем не таким, как предыдущие. После продолжительных дождей он выдался ясным и спокойным. Мама приехала за мной и сразу заметила, что я какая-то притихшая, но, наверное, решила: это просто потому, что мне тяжело расставаться с бабушкой. Бабушка спросила ее, правда ли она собирается уйти с работы. Мама убедилась, что я стою достаточно далеко, между дверями у кухни, и ответила:

— Мы обсудили это с папой. Получается, что семья у нас живет врозь, а я еще и все время занята работой. Наверное, для Май это и правда слишком тяжело. Поэтому пока что, наверное, самое разумное — мне уволиться и поехать в Т.

— Нелегко же тебе далось такое решение.

— Ну… просто я подумала о том, что для меня важнее всего.

Бабушка лукаво улыбнулась:

— Неужели нужно было думать, чтобы понять?

Это задело маму.

— Я сразу хочу тебе сказать: мой уход вовсе не значит, что я навсегда отказываюсь от работы. Я не смогу жить так, как ты. У меня будет моя жизнь. И только потому, что ты моя мама, ты не можешь навязывать свой образ жизни ни мне, ни Май.

Бабушка печально улыбнулась:

— Возможно, я и правда старомодна.

Разумеется, весь этот разговор я слышала от начала до конца. В это время я в последний раз поливала «маленькую незабудку». Оттого, как грустно прозвучали бабушкины слова, мне стало тяжело. Кажется, и мама тоже почувствовала укол в сердце.

— Что с тобой? Это на тебя не похоже.

— А что, по-твоему, на меня похоже?

— Ты же всегда так полна уверенности…

Я и сама думала так же, как мама. Бабушка всегда знает, что ей делать в каждый момент. Она живет своими надежными, спокойными днями, как садовые растения. Рядом с ней я всегда ощущала, насколько сама полна тревоги и никогда по-настоящему не уверена в том, что делаю.

Через некоторое время мы все вместе, как и в день моего приезда, сделали бутерброды и сели есть. Мама заметила, что я больше не вынимаю из них листья настурции, но ничего не сказала.

Когда я садилась в машину и прощалась с бабушкой, мне хотелось плакать. Но не столько оттого, что я с ней расставалась, сколько от тяжести того комка, что был у меня в сердце. Бабушка смотрела на меня с тревогой и печалью. Я понимала, чего она ждет. Она хотела, чтобы я, как раньше, до той истории, сказала ей: «Бабушка, я тебя люблю». Но я не смогла.

Машина тронулась, выехала за ворота, свернула с дорожки, и бабушки уже не стало видно, а мне все казалось, что я по-прежнему чувствую на себе ее будто просящий о чем-то взгляд.

С тех пор прошло два года.

Теперь я каждый день хожу в школу.

В новой школе, конечно, тоже были свои компании, но они не казались мне такими удушающими, как в прежней. И потом, у меня появилась новая подруга. Ее звали Сёко. У Сёко был очень своеобразный вкус, собственный взгляд на вещи, и мне даже просто находиться рядом с ней было интересно. За словом она в карман не лезла, но говорила всегда без злобы, и в ее словах почти всегда была логика. При этом в классе она держалась немного особняком. Ее индивидуальность проступала так чисто и ясно, что казалось: даже если бы Сёко подстригла ногти, то и отрезанные кусочки ее ногтей оставались бы чем-то, что невозможно спутать ни с кем, кроме Сёко. Мы сблизились почти сразу после моего перевода в новую школу из-за одного случая. И с тех пор как-то само собой вышло так, что мы почти все время были вдвоем.

Но и про ведьминскую учебу я не забыла. Я стараюсь, если сама что-то для себя решила, обязательно доводить это до конца. Может быть, именно такими стараниями я и пыталась не дать окончательно оборваться той нити, что связывала меня с бабушкой. Когда я думала о ней, у меня всегда становилось тяжело на сердце. До сих пор мне кажется, что, когда я наговорила столько ужасного про Гэндзи-сан, это был просто «выплеск» чувств, который я уже не могла остановить. (Слово «выплеск» я совсем недавно выучила из книги. В обычной жизни я его еще ни разу не употребляла, так что оно еще не стало для меня по-настоящему своим.) Но сожалеть и каяться я пока не собиралась.

Но, может быть, и для бабушки та пощечина стала невольным «выплеском» чувств, которые она уже не могла удержать? В конце концов, бабушка ведь не только ведьма. Она еще и просто человек. После того как мы расстались, я все чаще стала об этом думать. Конечно, где-то внутри у меня до сих пор есть часть, которая упрямо твердит, что я не могу ее простить. Но держать в себе такое — тоже работа, и довольно утомительная. Мне уже как-то слишком тяжело продолжать это. Да и потом… то, что я сделала в ответ, тоже было ужасно. То, как я уехала, оставив бабушку там одну, после такой ссоры, — может быть, это и было по-настоящему жестоко. Когда мое воображение отчетливо представило стоящую в одиночестве бабушку в саду, на душе у меня стало совсем тяжело. Потому что мне вдруг стало казаться, что не то, что сделали мне, а то, что сделала я сама, куда больше нуждается в прощении. Когда я снова увижу бабушку, я, наверное, решусь и расскажу ей все это. Все-все, без утайки. Предстану перед ней как на ладони и отдам себя на ее суд. И тогда бабушка снова лукаво улыбнется и скажет мне что-нибудь такое, после чего я смогу спать спокойно и крепко всю ночь.

Я всегда так себе и говорила. Только вот время между моментом встречи и тем, когда мы начнем этот разговор, обещает быть тяжелым… Ну а до тех пор я просто старалась по возможности выполнять все, чему учила меня бабушка. Чтобы, когда мы наконец увидимся снова, я смогла хоть немного ее порадовать. И я терпеливо, со всей серьезностью подходила к тому, что делала.

Для меня самой это было неожиданно, но именно эта моя черта вызывала у Сёко уважение и даже восхищение. Сёко, наоборот, была из тех, кто быстро загорается и так же быстро остывает.

Но к бабушке я с тех пор так ни разу и не съездила. Когда у меня наконец наладилась школьная жизнь, мама снова вышла на работу. Папа, как и прежде, был постоянно занят. Да и у меня самой дел оказалось полно.

По дороге к бабушкиному дому я вспоминала те дни, что провела там два года назад. И то место, которое так любила. И то, что за все эти два года почти ни разу о нем даже не вспомнила. А ведь оно по-прежнему было для меня чем-то драгоценным, почти священным. Почему же я так легко смогла о нем забыть?.. Мне было стыдно.

Когда машина въехала во двор бабушкиного дома, там уже стояла чужой автомобиль. Мы с мамой поспешно вышли и направились к входу. Из глубины дома вышел Гэндзи-сан. Я посмотрела на него впервые за долгое время, и в душе у меня все смешалось.

— Где мама? — спросила мама сухо и по-деловому, даже не поздоровавшись.

Гэндзи-сан молча указал в сторону бабушкиной комнаты. Мама ничего не ответила и сразу пошла туда. Увидев меня, Гэндзи-сан слабо кивнул. Я тоже неловко кивнула в ответ и последовала за мамой.

Бабушка лежала в постели, аккуратно укрытая. Белая ткань, наброшенная ей на лицо, поразила меня таким шоком, будто меня окатили ледяной водой. Неужели и бабушку тоже нужно было накрывать вот так?

И в этот момент мама голосом, от которого меня пробрал холод, сказала:

— У нас так не делают.

Потом она сняла белую ткань. Показалось лицо бабушки — худое, старое. Неужели человек может так постареть всего за два года?

— Именно так она и должна была умереть, — сказала мама тихим, ровным, совсем без выражения голосом.

Мне почему-то отстраненно подумалось, что бабушка похожа на брошенного ребенка.

— Май, прости, но побудь пока на кухне.

Я молча сделала, как она сказала.

Не столько горе оттого, что бабушка умерла, сколько страшное чувство непоправимости, позднего, уже бесполезного раскаяния начало медленно заливать меня, как густой черный деготь. Казалось, у меня в груди распахнулась длинная глубокая рана и все мое существо стянуло этой болью. Я поняла, что уже никогда не смогу встречать здесь утро так, как раньше.

В этот момент из комнаты донесся взрыв рыданий — это плакала мама. Я почувствовала, что губы у меня похолодели и дрожат. Долгое время я так и сидела — не шевелясь. Только когда услышала, что мама вошла на кухню, я будто очнулась.

— Нужно сообщить в Англию. Папа, наверное, скоро уже приедет сюда… Мне кажется, где-то здесь была записная книжка со знакомыми бабушки еще тех времен, когда она преподавала…

Мама открыла шкаф и начала искать. Я тоже поднялась и стала помогать. Записная книга нашлась в шкатулке для шитья.

— Тогда я пойду звонить в гостиную.

— Хорошо.

Каждая из нас несла в себе собственное сожаление. Я осталась с ним на кухне, а мама унесла в гостиную. Когда мама вышла, я положила голову на стол. Лицо у меня исказилось, и из груди вырвалось какое-то глухое «А-а-а…».

Это было не просто горе. Скорее, нечто такое, с чем невозможно было справиться и для чего не находилось слов. Наверное, ближе всего к этому подходило слово «мука». Но слез все равно не было. Этот холод. Что со мной такое?..

Тут вдруг в кухонную дверь постучали. Коротко, два раза. Я подняла голову. Это был Гэндзи-сан.

Я медленно встала и открыла дверь. Все чувства словно покинули меня, и мне казалось, будто кокон завернули в тысячи тонких прозрачных оболочек. От прежней угрожающей грубости в Гэндзи-сан не осталось и следа — он будто стал вдвое меньше. Ссутулился, почти согнулся и протянул мне что-то.

— Поставь это ей, пожалуйста.

Это был гинрёсо.

Я невольно ахнула и приняла цветок обеими руками.

— Хозяин этого дома любил его. Я-то был человеком никудышным, а он ко мне все равно по-доброму…

Гэндзи-сан говорил, моргая воспаленными глазами. И только тут я поняла, что он плачет.

— Если нужно будет что-нибудь сделать, зови.

Он уже хотел уйти, но вдруг опустил взгляд себе под ноги.

— Ух ты. Как у тебя тут много огуречной травы[11] цветет.

Я тоже посмотрела вниз. Цветок, который я про себя называла «маленькая незабудка», разросся в красивый пышный кустик и весь стоял в цвету.

— Это называется огуречной травой?

Если подумать, это были первые слова, которые я сказала Гэндзи-сан без отвращения. Наверное, потому, что я все еще чувствовала себя как будто целиком завернутой в тот прозрачный кокон.

— Так у нас его зовут, — кивнул Гэндзи-сан и ушел.

В руках у меня и правда был тот самый гинрёсо. Странный цветок, будто сделанный из серебра. Даже теперь, в такую минуту, он приковывал взгляд. Я поставила его, как это делала бабушка, в маленькую вазу перед фотографией дедушки. Я вернулась к кухонной двери, чтобы полить мою дорогую «маленькую незабудку». Наклонилась и как бы машинально взглянула на то самое грязное стекло. И в тот же миг меня будто ударило током. Я так и осела на месте.

На испачканном стекле виднелись следы, словно кто-то, как это часто делают маленькие дети, водил по нему пальцем или чем-то похожим.

От Ведьмы Запада — Ведьме Востока.

Душа бабушки благополучно выбралась. Полный успех.

«Этого только что не было», — подумала я.

Когда сюда заходил Гэндзи-сан, этого еще не было… Или все-таки было? Просто я не заметила?

Бабушка…

Бабушка…

Бабушка все помнила. Наше обещание…

В тот миг я всем телом почувствовала бабушкину любовь — такую огромную, что она будто лилась на меня светом. Этот ослепительный свет словно растопил все недопонимания, которые были между нами, и все чувства, запечатанные внутри, сразу ожили. И в то же мгновение я ясно почувствовала и другое: бабушка действительно умерла. Я больше не понимала, что я чувствую, — радость или горе. Я закрыла глаза. Крепко, до боли сжала кулаки. И, не в силах больше сдерживаться, закричала:

— Бабушка, я тебя люблю!

Слезы хлынули по щекам, и в этот миг я услышала тот самый голос, который теперь — впервые по-настоящему — хотела услышать всем сердцем. Он прозвучал в моей душе и, казалось, разлился по всей кухне, как теплая бабушкина улыбка:

I know.