Пицца с салями превратилась в муравейник. Муравьи разбегаются в разные стороны, и я не знаю, что с ними делать. Пробую одеяло, огнетушитель, бейсбольную биту — бесполезно, они наводняют кухню, и я чувствую полное бессилие. Беру телефон, чтобы звонить в службу спасения, как вдруг что-то тяжелое обрушивается мне на голову — это морозильная камера Флоры, из которой катятся сотни фрикаделек.

Я резко просыпаюсь.

Где я? Хлопаю по тумбочке в поисках выключателя. Наконец из-под абажура Луиджи какого-то там проливается мягкий свет. Из темноты возникают оранжевые стены, письменный стол, французское окно, выходящее на улицу.

Вдалеке слышится рев Вергилия.

Вдруг оживают воспоминания о вчерашнем вечере: ресторан, Флора, мысли о будущем. На душе становится так тревожно, что я не могу оставаться в постели. Быстро одеваюсь и выхожу из дома.

Город спит, только несколько туристов-полуночников еще слоняются с бутылками и бокалами в руках. Ночь теплая и безветренная, воздух наполнен ароматом цветов. Я шагаю, глядя в небо.

— Панцанелла — блюдо вегетарианское, — говорю я Вергилию, протягивая контейнер.

Он непринужденно принимается за еду.

— Дорогой мой, — продолжаю я, — хватит чувствовать себя одиноким и безутешным. Старайся смотреть дальше своего носа: у каждой проблемы есть как минимум одно решение. Ты здоров и полон сил, а здоровье лежит в основе любой пирамиды. Тебе может казаться, будто дальше нет пути, что перед тобой стена. Но на самом деле это ступенька: достаточно взглянуть на ситуацию иначе — и понимание придет само собой. Не веришь? Вспомни того парня, у которого сгорела крыша дома. «Теперь я могу любоваться луной», — сказал он. Да, это не я придумала. И что с того? Знаешь, кто мне это рассказал? Человек, который, возможно, скоро станет твоим другом. Сейчас ты одинок, но это лишь ощущение, а не реальность. Ты не один. Я рядом. И я устрою тебе прекрасный отпуск.

Вергилий смотрит на меня, словно что-то обдумывает.

Я думаю, что бы добавить, и вдруг слышу рычание. Это явно не мой друг-осел. Опускаю глаза и вижу два желтых глаза, устремленных прямо на меня. Большая черная собака, оскалясь, медленно приближается ко мне. Я перестаю соображать, просто разворачиваюсь и бегу. Не глядя по сторонам, перебегаю шоссе, собака мчится за мной, я бегу в гору, задыхаюсь, но не останавливаюсь, кровь стучит в висках, но я не сбавляю темп, мне нужно добраться до дома. Ни открытой двери, ни бара на пути, но сдаваться нельзя, я бегу и вдруг чувствую неожиданный прилив сил и острое, почти болезненное желание жить. Да, все плохо, но я не хочу умирать, не сейчас, не так, не когда я еще не нашла смысл жизни. Задыхаясь, я бросаюсь на дверь, колочу в нее из последних сил — и она распахивается сразу, словно только этого и ждала. Я падаю прямо в руки Антонио — он стоит на пороге в пижаме и смотрит на меня с недоумением.

— Что происходит? У меня слабое сердце! — восклицает он, захлопывая дверь. Собака за дверью лает еще какое-то время, потом уходит.

— Я просто ходила покормить осла.

— В четыре утра?

— Он ревел.

Антонио качает головой, будто перед ним непослушная дочь, еще не доросшая до серьезного порицания.

Я пытаюсь отдышаться и прийти в себя:

— Я думала, смерть моя пришла.

— И что? Вся жизнь перед глазами и все такое?

— Вообще-то нет. Но я поняла, что предпочла бы остаться живой.

— Уже неплохо. Это из-за панцанеллы ты не могла уснуть?

— Думаешь, она тяжеловата для желудка? Я даже ослу ее дала.

— Думаю, пора прекратить попытки спасти мир. Может, для начала попробуешь позаботиться о себе?

— Быть здесь — уже спасение. Кстати, могу я пригласить тебя кое-куда в воскресенье? На вечеринку.

— На вечеринку? Ты меня вообще видела?

— Ну разумеется, ты не пойдешь туда в пижаме.

— Я не об этом.

— Это особая вечеринка. Я бы хотела, чтоб ты пришел. Это своего рода выражение благодарности судьбе. А еще я хочу тебя кое с кем познакомить.

— Это имеет отношение к открытке с индийской богиней, которую ты оставила на письменном столе?

— Совершенно верно.

— Я должен буду надеть тюрбан?

— Возможно, — смеюсь я. — Уверена, он у тебя где-нибудь есть.

— Разумеется, — кивает он. — Настоящий, из Индии. А ты как думала?

Остаток ночи я провожу за альбомом с карандашами.

Зарисовываю все накопившиеся рецепты — вид сверху, клетчатая скатерть, яркие цвета. Это приносит удовольствие и позволяет хотя бы на несколько часов забыть о разговоре с Флорой и о том, что моя жизнь стала похожа на подгоревшую кашу.

Сидя на кровати, спиной к стене, в свете ночника Луиджи какого-то там, я не отрываю глаз от бумаги. Когда рисую, мне легко. Я полностью погружаюсь в процесс, позволяя творческой энергии течь сквозь меня. В такие моменты вдруг чувствуешь, как в тебе что-то пробуждается, как будто приходит кто-то еще, хотя это все еще ты. Это твоя лучшая сторона, которую хочется показать миру. Закончив, я долго рассматриваю готовые рисунки. Фотографирую их на телефон. Не хотелось бы их потерять.