— Ну давай же, заходи, — подгоняет меня Флора, придерживая плетеную соломенную занавеску, будто мы расстались всего несколько дней назад.

Я направляюсь за ней в белоснежную кухню с каменными стенами и сводчатым потолком. Из телевизора на полной громкости вещает кулинарная программа. Я позволяю себе убавить звук и замечаю, что от такой громкости и оглохнуть можно. Флора пожимает плечами.

— Да, слышу я не идеально — пары децибел не хватает, пожалуй. Но носить слуховой аппарат не собираюсь. Сейчас кругом электроника, только в ухе мне ее не хватало. Клапан в сердце, протез в колено, тут деталька, там деталька… И что это будет, робот?

— Конечно, я понимаю.

— Тем более что я все прекрасно слышу, ты только что сказала: «Я тебя понимаю».

— Ну… вроде того. А что говорят соседи?

— Да я их и не слышу. У нас здесь толстые стены.

— Я имею в виду громкость телевизора.

— А, ты про это… Так кто их знает, я же глухая — мне не слышно, что они там себе говорят!

Она все та же — как и манящие ароматы ее кухни. Кажется, я чую томатный соус и обжаренные овощи. Те же половники и прочая утварь над плитой, те же пирамиды кастрюль у раковины, те же баночки со специями и травами на подоконнике. Я помню, как впервые попала сюда в семь лет и тут же поняла, что это дом доброй феи.

— Какое совпадение, — говорит Флора. — Вчера ко мне в гости заезжал племянник из Равенны. Я приготовила ему рис с картошкой и мидиями, чтобы напомнить вкус детства. Еще немного осталось. Будешь?

Вопрос, конечно, риторический. Рис с картошкой и мидиями — одно из моих любимых блюд. С ним могут соперничать только фрикадельки в соусе. Мне хочется верить, что это знамение: вернувшись сюда, я не ошиблась. Жизнь снова подает мне знаки и обретает смысл.

Флора открывает холодильник и достает огромную миску, накрытую пленкой. Она шагает тяжеловесно, но в ее движениях по-прежнему чувствуется живая энергия.

— У тебя, случайно, нет зарядного устройства? — спрашиваю я, показывая разряженный телефон.

Она кивает на шкафчик в углу, где стоит стационарный аппарат.

— Поищи там.

— Я уже много лет мечтаю о твоей стряпне, Флора, — признаюсь я, роясь в ящике.

— Э-э-э… — Она смеется, явно довольная собой. — Ты, похоже, уже лет десять не ела по-человечески. На редиску похожа!

Я мысленно возвращаюсь к забытой на столе пицце с салями и вдруг задаюсь вопросом: не протухла ли она окончательно? Я бы предпочла не думать об этом, но мысль начинает меня серьезно тревожить. Ключа от моей квартиры нет ни у кого. С соседями я знакома только шапочно, да и заговаривают они со мной крайне редко и только по бытовым вопросам, на которые у меня обычно нет внятного ответа. На лестничных клетках многоквартирных домов всегда витает атмосфера взаимного недоверия, и ничто не в силах ее рассеять.

— Могла бы и предупредить, что заглянешь, — мягко упрекает Флора. — Я бы разморозила что-нибудь вкусненькое.

Она верна своим привычкам: готовит на целый полк, потом аккуратно раскладывает все по контейнерам и убирает в морозильник. Что бы ни случилось, можно не сомневаться: запасов у Флоры хватит для всех и на несколько месяцев вперед. Теперь я понимаю, почему сама делала то же самое.

Я нашла зарядку, и она подходит. Ты на верном пути, Селена. Не то чтобы мне так уж хочется снова включить телефон — честно говоря, совсем не хочется, — но я должна быть на связи. К сожалению, та девочка, которую знала Флора, осталась в прошлом: я взрослая, у меня есть важные обязательства. Мобильник остается лежать на вышитой салфетке рядом со старым стационарным телефоном.

Няня тем временем уже у плиты.

— Ты замужем? — интересуется она. — А дети есть? Ну-ка, покажи мне фотографии, обожаю их рассматривать. Можно даже с телефона, вряд ли они у тебя распечатаны. Ты пока все подготовь, а я схожу за очками.

— Жаль тебя разочаровывать, но я не замужем, у меня нет ни детей, ни фотографий, которыми можно похвастаться. Могу разве что показать мой ресторан на грани банкротства.

— Ресторан на грани… э-э-э… Не уверена, что хочу это слышать. Только не говори, что ты влезла в долги, моя Селена.

— Ну, до этого мы еще не дошли.

Но мы близки к этому, стоило бы добавить. Ближе, чем хотелось бы. Буквально в паре шагов.

— А что за ресторан? Надеюсь, не что-то странное вроде суши.

— Почти угадала. Ресторан правильного питания, блюда на пару.

— На пару? Что, как в отпаривателе для одежды? В ресторан ходят, чтобы вкусно поесть! Если у тебя не было четкого плана, могла бы открыть пиццерию. Что ты обычно заказываешь, когда не можешь определиться? Пиццу, верно?

— Думаю, ты права.

— Ну, что бы там ни было, выше нос. Надо замечать хорошее, даже когда все плохо. Особенно тогда, когда все плохо. Если внимательно присмотреться, всегда найдется хоть маленький просвет. На нем и стоит сосредоточиться.

Флора. Она существует, она всегда была здесь. Пока я страдала бессонницей, ходила по собеседованиям, мучила себя сомнениями и думала, что недостаточно хороша, когда открывала ресторан, отказывала себе в отпуске, чувствовала свою беспомощность и не видела смысла двигаться дальше, — здесь была моя Флора. С включенным на полную громкость телевизором, в платье в цветочек, с округлыми плечами, которые так и хочется обнять. Я могла в любую минуту сесть в машину, провести всю ночь за рулем, чтобы в итоге оказаться тут и позволить ей стиснуть меня в объятиях.

— Ну, расскажи-ка лучше, как там твоя мама?

— Все отлично, она сейчас в Калифорнии.

— По-прежнему увлечена наукой и своими книгами?

— Ага, преподает в Стэнфорде и даже успела прославиться.

Я умалчиваю о том, что на самом деле уже давно с ней не говорила. Из-за разницы во времени и плотного графика дозвониться до нее почти невозможно. Беспокоить маму не хочется, но и врать ей тоже. А если я вдруг рискну пожаловаться, как обычно, то услышу мотивирующую историю о ком-нибудь из ее знакомых, кто начал в тех же условиях — а то и в худших, — но потом получил Нобелевскую премию или совершил прорыв в общественном сознании. Я от такого невольно чувствую себя ничтожеством.

— А что твой папа? Все так же погружен в свои индийские проекты?

— Он теперь вообще живет в Индии.

И пообщаться с ним нельзя даже по телефону. Там, где он сейчас, связь возможна разве что в виде дымовых сигналов.

Няня Флора вздыхает:

— Все-таки уехал.

— Время от времени от него приходят открытки.

Я помню, что взяла их с собой, но показывать нет смысла. Флора не оценит.

— Он так чувствует, — поясняю я. — Для него это единственный способ остаться собой. В нашем обществе ему не нашлось места.

На словах «в нашем обществе» мои губы начинают дрожать.

— И для этого обязательно нужно было ехать в такую даль? Разве у нас здесь мало монастырей?

Я хочу ответить, что каждый ищет свое место в жизни, что мир огромен и полон возможностей. Но чувствую, как голос предательски дрожит, и поэтому молчу. И я уже совсем не уверена, что это действительно так.

— Подумать только… ведь это я во всем виновата, — тем временем продолжает Флора. — Если бы вы тем летом не приехали ко мне в деревню, если бы твой отец не встретил того парня, не обнаружил храм… или как вы его там называли… если бы…

— Флора, история не терпит слова «если». Ашрам — это чудесное место. Помнишь моих друзей, которых я приводила к тебе на обед?

— Конечно! Паоло с круглыми глазами… Такой милый, порядочный парень. А еще эта твоя подруга, немного взбалмошная. Как же ее звали?

— Майя.

— Точно, Майя. Она была вегетарианкой.

— Ну, это же не болезнь, верно?

— Вопрос спорный… Хотела бы я посмотреть, сколько ты протянешь на одном горохе и фасоли. На ростках да корешках! Кто же еще там был?.. Ну тот, который тебе нравился. Мне лично он был не очень симпатичен — теперь-то я могу это сказать. Все время из себя что-то строил, надутый, как индюк! Но красавец, тут ничего не скажешь. Его же Саверио звали, верно?

— Саверио, да.

На мой взгляд, он ничего из себя не строил, просто витал в облаках. Я часто видела его во сне. И каждый раз, просыпаясь, была вынуждена мириться с реальностью: мы не пересекались уже пятнадцать лет и я потеряла с ним всякую связь. Когда-то мне казалось, что чувства были взаимны, но я так и не нашла в себе смелости в этом ему признаться. А потом все изменилось — и шансов что-либо выяснить уже не осталось.

— А как поживает твоя сестренка Диана?

— По-своему неплохо, как она сама обычно говорит. Живет с гражданским мужем в небольшой деревушке в Кьянти, занимается волонтерством, опекает целую тучу кошек и явно не собирается на этом останавливаться.

— Уж лучше Тоскана, чем Индия. — Флора удовлетворенно кивает. — Я объездила всю Италию и точно знаю: в мире нет места лучше. Конечно, проблем хватает и здесь, но ведь они есть везде.

Когда мы в последний раз общались, Диана сказала, что счастлива помогать другим. Это то, чего она всегда хотела. Я восхищаюсь и даже немного завидую ей.

Мой телефон на кружевной салфетке мигает: уведомления сыплются одно за другим. Но у меня нет сил даже встать, чтобы их просмотреть. Может быть, это бухгалтер или хозяин ресторана, который ждет моего ответа. Или адвокат, который сообщает о задолженности по коммунальным платежам. А может, это банк с решением по поводу дополнительного кредита? Гвидо с очередной сокрушительной тирадой? Или Надя, желающая обсудить свой отпуск?

«Что ж, — говорю я себе, — пока я их не прочту — считай, их и нет. Лучше останусь в неведении». Мне нужно продышаться, побыть в этом лимбе. Я заслужила немного покоя: рис уже готов, я чувствую его запах. Еще десять минут передышки, жизнь — это все, о чем я прошу. Десять минут и десять ложек риса. Потом я к тебе вернусь, обещаю. В конце концов, разве у меня есть другой выбор?

Но пока оставь меня в покое: няня Флора уже ставит передо мной тарелку.

— Ну вот, все готово. Ora magna e sta zet[12].

— Разве это не романьольский диалект?

— А что ты имеешь против Романьи?

Да ничего, все в порядке. Прежде чем переехать к нам, Флора несколько лет проработала в Римини.

В памяти всплывают семьи, в которых она жила, и дети, которых воспитывала по всей Италии, — они казались мне сказочными персонажами. Джанни, который не любил умываться, вечно пачкавшая одежду Линда, близнецы, договаривающие друг за друга фразы… Она рассказывала об их проказах, чтобы развлечь меня, накормить или уложить спать, — кто знает, сколько в них было правды. В придачу к сказкам она, словно гостинцы, привозила из каждого уголка страны старинные поговорки и домашние рецепты.

Я зачерпываю вилкой рис и закрываю глаза.

Флора слегка подогрела его, именно так, как я люблю. Жую размеренно, не спеша. Это блюдо способно заставить меня забыть обо всем. На секунду я словно перестаю существовать.

«Как еда может быть настолько прекрасной?» — думаю я, с каждым новым кусочком пытаясь различить отдельные ингредиенты: помидоры, сыр пекорино, лук… Мой желудок успокаивается. Я ощущаю, как постепенно распускаются узлы в мышцах, будто под горячим душем.

— Эта еда говорит сама за себя. Она настоящая, — заявляю я наконец.

— Ух ты! — смеется Флора. — Пожалуй, сочту за комплимент.

Я снова малышка Селена, болтаю ногами, сидя на стуле. Я снова дома — второй раз за сегодня.

— Нет такой беды, которую не облегчил бы хороший обед, Селена, — говорит няня, ласково коснувшись моего плеча.

Она, должно быть, догадывается, что я приехала сюда не просто так, но ни о чем не спрашивает. Я выросла у нее на глазах, она знает обо мне все — и, возможно, именно поэтому молчит. Флора обладает первозданной, временами суровой мудростью человека, понимающего истинную природу вещей.

Наконец няня садится рядом и начинает рассеянно ковырять в тарелке.

— Мне не стоит, — твердит она после каждого кусочка. — В последнее время я почти ничего не ем. Мне не стоит, но…

Но в результате мы все доедаем.

— Если б ты предупредила, я б испекла миндальное печенье, — наконец произносит Флора.

— Это мне следовало его привезти.

— И хорошо, что не привезла. Мне все равно нельзя. А теперь к делу. Поели — теперь можно и поспать.

Это одна из ее любимых поговорок.

Она указывает на гостиную за арочным проемом:

— Тот диван, знаешь, не так уж и плох.

Мне и правда нужно прилечь. Встаю со стула, с трудом удерживая равновесие.

— Ты уверена, что я тебе не помешаю?

— О моя Селена! С каких это пор ты задаешь такие вопросы? — Флора смотрит на меня с выражением, которое можно описать как смесь недоумения и легкой угрозы. — Неужели ты стала одной из этих, вечно извиняющихся?

— Да нет, просто…

— Успокойся. В моем доме ты никому не мешаешь.

От этих слов у меня наворачиваются слезы, но я стараюсь сдержать их, притворяясь, что подавляю чих. Я наклоняюсь к ней и крепко обхватываю за плечи, словно она — буй, внезапно возникший в бурном потоке.

Уже и не помню, когда в последний раз обнимала кого-то по-настоящему.