Как только белый фургон Оронцо скрывается за поворотом, я подхожу к смотровой площадке и обвожу взглядом простирающийся до самого горизонта сельский пейзаж с разбросанными среди цветущих садов белоснежными домиками. Долина выглядит именно так, как я ее себе представляла прошлой ночью во время долгой дороги из Милана. Возможно, немного менее первозданной, так сказать — без фильтров.

Меня шатает от усталости и жары, но я упорно продолжаю всматриваться в даль в поисках своего старого трулло. «Он где-то в той стороне», — звучат в голове слова отца, которые он повторял всякий раз, когда я перегибалась через перила, пытаясь разглядеть наш дом. «Вон там», — говорил он, показывая на шоссе, почти скрытое за плотной стеной растительности.

В деревню мы заезжали почти каждый день: за сладостями, за свежей газетой, на аперитив, за мороженым или просто прогуляться. Но чаще всего — чтобы навестить Флору, мою бывшую няню из Милана. Флора была родом из этой местности и возвращалась сюда при первой возможности, когда позволяла работа. Именно благодаря ей мы и открыли для себя этот край и его обитателей.

На мгновение мне кажется, что родители снова рядом, и я представляю, как мы вместе идем по улице. «Ребята из Индийского центра», — переговариваются старики, когда мы проходим мимо. Без всякой враждебности или страха, просто произносят это как фамилию: Селена из Индийского центра. Отец — с голыми мускулистыми руками, отросшими волосами и открытой, немного рассеянной улыбкой, все время погруженный в размышления о смысле жизни. Мать — элегантная, с каждым днем все более неторопливая, всегда с книгой, газетой или блокнотом для записей. Диана — застенчивая, одетая как мальчишка, постоянно опекающая бездомных животных. И я — с длинными золотистыми волосами и тонкими, как прутики, ногами, хрупкая, будто тонущая в полосатом платье. Вся словно сотканная из веры в прекрасное будущее. Что стало с той девочкой, мечтавшей остаться здесь навсегда? Неужели она превратилась в эту сломленную и опустошенную женщину?

«Есть только один способ это выяснить, — говорю я себе. — Найти тот самый пункт назначения. Не точку на карте, а конкретного человека».

Я боялась, что не вспомню дорогу, но ноги сами ведут вперед. Ландшафт городка прочно отпечатался в памяти. Иду по улочкам, вымощенным светлой брусчаткой, прохожу мимо известняковой церкви, поворачиваю на первую улицу налево — и оказываюсь в лабиринте узких тенистых переулков, где вплотную друг к другу ютятся двух- и трехэтажные дома самых разных форм, с разномастными балконами, увешанными сохнущим бельем. Из открытых окон спускаются каскады петуний. Многие дома выглядят свежевыкрашенными, другие же беззастенчиво несут на себе отпечатки времени — словно уверенные в себе пожилые дамы, давно переставшие стесняться признаков увядания.

Кажется, что городок преображается в такт временам года и течению дня: вдруг показываются арки, проливающие свет на улочки и крошечные площади; стены скругляются, уступая дорогу; лестницы взбегают к утопающим в цветах балконам.

Улицы пустынны, как будто в городе объявлен комендантский час. По моим подсчетам, сейчас около половины второго. Обычно в это время я собираюсь в свой ресторан, где сажусь за столик в дальнем углу и погружаюсь в папки с отчетами, заказами и счетами. Злюсь на пыхтящую, как паровоз, пароварку, поглядываю на Гвидо, нарезающего продукты, которые все равно никто не съест, и уже подумываю, куда их потом пристроить: приберечь на завтра или отдать нуждающимся. Размышляю, не пора ли обновить меню и будет ли сегодняшний вечер таким же унылым и серым, как обычно.

Сегодня я могу ответить на этот вопрос отрицательно — и это внушает мне одновременно восторг и страх. На мгновение жизнь в Милане кажется чем-то выдуманным и уже почти забытым.

Наконец я выхожу на главную площадь. Останавливаюсь и осматриваюсь — хочется разглядеть ее во всех деталях. Этого дня в моей жизни быть не должно, и все же он есть. Я есть. Я здесь. Мне хочется кричать от радости. Я почти бегу к знакомому до боли переулку.

Все та же желтая дверь. Я на месте. Пытаюсь собраться с мыслями — найти нужные слова, привести себя в порядок, придумать хоть какое-то разумное объяснение. И вдруг дверь распахивается настежь, и мне на ноги обрушивается ведро ледяной воды.

— Ну и?! Ты там бабочками любуешься? — восклицает дама, случайно опорожнившая ведро прямо на мои кроссовки.

Она ниже меня минимум на двадцать сантиметров. Цветастое домашнее платье облегает округлые формы, на ногах — сандалии, волосы коротко подстрижены и выкрашены в теплый каштановый цвет. И в этот момент она меня узнаёт:

— Да поразит меня молния!

— Привет, Флора! — Я бросаюсь обнимать ее, чувствую под руками прохладу ее чуть влажной кожи.

Озадаченная, она стоит неподвижно, но потом улыбается и кивает:

— Жива, значит.

— Жива, — откликаюсь я, не в силах сдержать радость. — Да и ты тоже.

Она здесь, передо мной, и от этого у меня слегка кружится голова.

— Ты выросла, моя Селена. Выглядишь усталой… и голодной, — заключает она, внимательно вглядываясь в мое лицо.

Я невольно поглаживаю малу из семян рудракши.

Вот она — та самая девочка. Она здесь.