Ветклиника представляла собой отдельно стоящее трёхэтажное здание. Белоснежный фасад, панорамные окна, идеальная чистота территории — всё буквально кричало о премиальном статусе и немалых расценках этого заведения. Нужный ориентир я обнаружил сразу: на гостевой парковке стоял знакомый белый пикап. Я подошёл к машине и набрал номер.

— Вы приехали? — спросила Кира, приняв звонок.

— Да, — ответил я. — Стою возле вашего пикапа.

— Хорошо, я сейчас выйду.

Она появилась из стеклянных дверей клиники почти сразу. И я зафиксировал нетипичные для этого человека физиологические изменения: лицо раскраснелось, глаза припухли. А ещё, подходя ко мне, она украдкой, тыльной стороной ладони смахнула слезу.

— Вот, держите, — сказала Киры, протягивала мне пластиковую папку, и её голос при этом сильно дрожал. — Пришлось, конечно, повозиться. Машина раритетная, каталоги на неё специфические. Но все цены в экспертизе точные, ущерб выверен до копейки.

— Спасибо, — поблагодарил я, принимая документы и отмечая про себя, что руки девушки тоже слегка дрожат.

Кира коротко кивнула, быстро развернулась и уже сделала шаг обратно к стеклянным дверям, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Но я не мог просто так уйти. До этого момента Кира казалась мне эталоном непробиваемого профессионала, человеком со стальным стержнем. А сейчас этот стержень явно дал трещину.

— Кира! — окликнул я её. — Что случилось?

Девушка обернулась, и её лицо исказила гримаса неподдельной боли.

— У меня… — пробормотала она. — Я им Конго отдала… а потом…

Она не договорила. Железная Кира, способная хладнокровно оценивать несущие балки и автомобильные двигатели, вдруг закрыла лицо руками и зарыдала, изо всех сил стараясь сдерживать рвущиеся наружу всхлипы.

— Успокойтесь, — сказал я, стараясь придать голосу максимальную уверенность, чтобы сбить её эмоциональный пик. — Выдохните и расскажите мне всё по порядку.

Но по порядку у Киры не получалось, стресс блокировал её когнитивные функции.

— Я… я им отдала Конго… — снова с трудом выдавила она сквозь слёзы.

— Конго — это ваш питомец? — уточнил я.

— Да. Сервал. Это такой большой экзотический кот… Он на даче неудачно спрыгнул с вольера. Стал немного прихрамывать на заднюю лапу, и аппетит чуть пропал. Несущественная болячка! Ну как мне казалось. Я пару раз его сюда привозила, ему ставили противовоспалительное. А потом лечащий врач сказал, что нужно сделать глубокое обследование под наркозом, и для этого необходима госпитализация на сутки…

Она снова запнулась и разрыдалась. Я дождался, пока она снова возьмёт себя в руки, и попросил:

— Продолжайте. Я вас внимательно слушаю. Вы оставили его в клинике. Что было дальше?

— Я оставила его… А ему стало хуже. Потом ещё хуже. Вчера перевели в реанимацию. Врачи говорили, что у него пошла какая-то острая инфекция, почки отказывают… Я привезла сюда здорового кота с ушибом лапы, а они… они его… убили…

— Как убили⁈ — растерялся я.

— Вот так… — ответила Кира. — Мне сегодня утром позвонили и сказали, что Конго больше нет!

Я замер, поражённый внезапным осознанием собственной беспомощности. Мой внутренний Трибунал мог катком пройтись по любому юридическому нарушению, разобрать по косточкам мошенническую схему и заставить виновных платить по счетам. Но отменить смерть — даже если это была самая чудовищная несправедливость на свете, я был не в силах.

— Я приношу вам свои глубочайшие соболезнования, — произнёс я, подбирая слова. — Скажите, а там не было признаков врачебной ошибки?

— Ошибки? — Кира посмотрела на меня потерянным взглядом, будто не понимала значения этого слова. — Я… я не знаю… Но Конго умер, а они мне его ещё и не отдают!

— Не отдают? — я мгновенно сфокусировался на факте, который лежал в правовом поле. — На каком основании?

— Я не знаю! — голос девушки сорвался. — Они просто твердят, что не могут, и всё тут!

— В юриспруденции нет термина «не могут», — жёстко отрезал я, чувствуя, как холодная ярость вытесняет растерянность. — Есть термин «обязаны». Кира, вам лучше посидеть в машине, пока я пойду и улажу этот вопрос.

— Вы что? — спросила она, вытирая слёзы рукавом. — Уладите?

— Улажу, — уверенно ответил я.

— Я нигде сидеть не буду. Я с вами пойду.

— Вы уверены? — уточнил я.

— Абсолютно! — твёрдо ответила Кира.

По её побелевшему лицу было видно, насколько тяжело ей возвращаться в клинику, где оборвалась жизнь её любимца, но и отстраниться от процесса она не могла.

Мы вошли через стеклянную дверь в здание, проследовали по стерильно чистому коридору до конца и поднялись на второй этаж. Там располагался блок интенсивной терапии. Возле поста медсестры мы чуть не столкнулись с женщиной в зелёном хирургическом костюме.

— Федотов! — гаркнула она вглубь коридора, смерив нас с Кирой откровенно вызывающим взглядом. — Опять эта пришла!

Тут же в коридоре появился нескладный, долговязый доктор и торопливо зашагал к нам. На его медицинской шапочке были нарисованы весёлые мультяшные зайчики, и это выглядело совершенно неуместно в контексте происходящего.

— Что значит «эта»? Перед вами ваша клиентка, — я попробовал воззвать к деловой и врачебной этике.

Женщина презрительно фыркнула и ответила:

— Ну и что? Это же не значит, что нам тут можно с утра мозги крутить и работу стопорить.

— Элла Владимировна, хватит! — сказал подошедший врач и нервно потёр руки. — Идите в процедурную, я сам поговорю.

Медсестра удалилась, громко хлопнув дверью, а доктор с зайчиками на голове остался стоять перед нами.

— Нам добавить нечего, — сказал он, почему-то пряча глаза. — Наша клиника сделала абсолютно всё возможное, чтобы спасти вашего сервала, но… — он развёл руками. — К сожалению, мы не всесильны. И я не понимаю, зачем стоило устраивать скандал и приводить вашего мужа…

— Это не мой супруг! — перебила его Кира.

— Я её законный представитель, — представился я.

— Юрист? — уточнил врач и заметно напрягся.

— Именно, — ответил я. — И у меня к вам очень много вопросов.

— А зачем сразу юрист? — наигранно удивился доктор Федотов. — Вы что, судиться с нами собрались из-за кота?

— Вполне возможно, — сказал я. — Всё зависит от того, насколько честными будут наши с вами дальнейшие договорённости.

— Все наши договорённости чётко прописаны в договоре! — заявил врач. — А что касается сервала… Мне тоже говорить об этом не очень приятно. Поймите, потеря пациента — это всегда трагедия.

— Кира, договор на оказание услуг вы подписывали при госпитализации? — не оборачиваясь, спросил я.

Девушка дрожащими руками извлекла из своей сумки смятый лист формата А4 и протянула его мне. Это был типовой, максимально урезанный договор, составленный явно без участия грамотного корпоративного юриста.

— Вот, видите? — доктор Федотов осмелел и ткнул пальцем в бумагу. — Последний пункт! В нём чёрным по белому сказано, что клиника не несёт ответственности за жизнь питомцев в случае летального исхода. Мы стараемся, но гарантий не даём!

— А я тогда почему должна нести ответственность за оплату вашего так называемого лечения⁈ — со злостью воскликнула Кира.

— Прошу вас, не нервничайте, это контрпродуктивно, — сказал я девушке, после чего поднял документ на уровень глаз врача и обратился уже к нему: — Этот пункт юридически ничтожен. Согласно статье 137 Гражданского кодекса, к животным применяются общие правила об имуществе. А статья 16 Закона о защите прав потребителей прямо гласит, что условия договора, ущемляющие права потребителя по сравнению с правилами, установленными законами, признаются недействительными. Вы не можете заранее снять с себя ответственность за порчу или уничтожение вверенного вам имущества. Так что оплату мы вам не просто не переведём, мы вернём всё, что было уплачено ранее.

— Да не в оплате дело! — упавшим голосом перебила меня Кира. — Плевать на эти деньги… Они не отдают мне Конго!

Я сложил договор и убрал его во внутренний карман пиджака, затем спросил ветеринара:

— Действительно, а на каком основании вы удерживаете тело животного?

Глаза доктора Федотова как-то странно забегали.

— Ну а как мы можем вам его отдать? — сказал он. — Я же уже сто раз повторил вашей клиентке, что у её сервала при вскрытии мы обнаружили крайне редкий и агрессивный вирус. Атипичный лептоспироз с зооантропонозным потенциалом!

Ветеринар выпалил этот сложный медицинский термин как заученную скороговорку, сделал небольшую паузу, чтобы мы могли впечатлиться, и продолжил:

— Это смертельно опасно и для человека! Именно этот вирус дал такое стремительное развитие болезни и отказ почек. По санитарно-эпидемиологическим нормам мы не имели права выдавать вам труп, представляющий биологическую угрозу! Нам пришлось незамедлительно передать вашего сервала на утилизацию в крематорий!

От последней фразы Кира едва не потеряла сознание. Если бы я не стоял вплотную и не успел жёстко перехватить её за локоть, она рухнула бы прямо на глянцевый кафель коридора.

— Проявите элементарный такт! — потребовал я от Федотова.

— Я его уже всё утро проявляю! — нервно огрызнулся тот. — Мы приносим свои извинения, но таковы правила! Это форс-мажор! Да если бы мы не…

— И акт предоставьте! — оборвал я его оправдания.

— К-какой акт? — растерялся ветеринар.

— Акт об утилизации биологических отходов, — ответил я. — И не только его. Если у животного, как вы утверждаете, была выявлена особо опасная зооантропонозная инфекция, угрожающая людям, вы не могли просто выкинуть его в печь. У вас есть акт или нет?

— Есть у нас этот акт, — ответил Федотов. — Но вам он зачем?

— Несите! — со злостью рявкнула Кира.

— Да зачем он вам⁈ — возмутился врач. — Это сугубо внутренний документ клиники!

Я открыл было рот, чтобы с позиций закона пояснить ему правовой статус запрашиваемой бумаги, но не успел.

— Какой ещё внутренний⁈ — воскликнула Кира. — Он же… он же про моего Конго! Вы угробили моего кота, а теперь прячете бумаги⁈

Доктор затравленно оглянулся на пустующий пост медсестры, словно ища там поддержки.

— Предоставьте, пожалуйста, акт! — с нажимом произнёс я.

Федотов обречённо ссутулился, окончательно понимая, что отбиться от нас дежурными отговорками не выйдет.

— Хорошо. Ждите здесь, — процедил он сквозь зубы. — Я сейчас попробую его найти.

— Что значит, попробую? — уточнил я. — Вы должны точно знать, где он лежит.

— Сказал же, сейчас! — огрызнулся доктор.

Он развернулся и, нелепо размахивая длинными руками, отправился в ординаторскую и скрылся за её дверью.

Мы остались в коридоре вдвоём. Кира прислонилась спиной к прохладной кафельной стене и закрыла глаза. Гнев, на мгновение придавший ей сил, начал стремительно отступать, оставляя после себя лишь глухую пустоту.

— Илья… — тихо произнесла она, открыв глаза. — Может, мы зря это всё развели? Конго это уже всё равно не вернёт, а мне сейчас так тяжело, что просто физически нет сил ни на какие бумажки, разбирательства и скандалы. Может, стоит просто уйти?

Я покачал головой. Земляне слишком часто путают отстаивание своих законных интересов с банальным скандалом, сдаваясь под воздействием стресса именно в тот момент, когда нужно проявить наибольшую твёрдость.

— Вы ошибаетесь, Кира, — сказал я. — Не зря. Дело не в эмоциях, дело в фундаментальных принципах. Если Закон наделяет вас правом знать правду, значит, вы должны этим правом пользоваться. Обязаны пользоваться! Иначе система ломается, иначе те, кто совершает ошибки или скрывает халатность, решают, что им всё дозволено, и завтра на вашем месте окажется кто-то другой. Правосудие и порядок работают только тогда, когда мы сами приводим их в движение.

Кира вздохнула, переваривая мои слова.

— Вы правы, — прошептала она, отрываясь от стены и расправляя плечи. — Давайте дождёмся этого акта. Мне очень хочется посмотреть, что именно они там написали.

— Но вам не обязательно находиться здесь, — напомнил я. — Вы можете подождать в машине, я выбью из них этот акт и покажу его вам.

— Нет! — отрезала девушка. — Вместе выбьем!

Дальше мы ждали молча. А доктор Федотов, как ушёл в ординаторскую, так и не возвращался. Похоже, с поиском акта что-то пошло не так. Минут через двадцать моё терпение иссякло, я подошёл к двери ординаторской и постучал костяшками пальцев по пластику.

— Да, ищу я, ищу! — донёсся из-за двери приглушённый голос ветеринара.

— А вы не могли бы искать быстрее? — поинтересовался я. — Или вы надеетесь, что нам надоест ждать, и мы уйдём? Так, я вас предупреждаю: мы не уйдём.

— Да иду, — огрызнулся Федотов, и почти сразу же после этого дверь открылась.

Врач вышел из ординаторской и, избегая смотреть нам в глаза, протянул распечатанный на официальном бланке акт. С печатями, всё как положено.

Первой документ взяла Кира. Её глаза быстро пробежались по строчкам, и она тяжело выдохнула. До этой секунды в ней ещё теплилась крохотная, иррациональная надежда на ошибку, но бумага с печатями поставила жестокую точку.

— О-о-ох… — застонала девушка, прижимая ладонь ко рту. — Значит, правда. Конго больше нет.

Я аккуратно забрал у неё акт и вчитался в текст. На первый взгляд всё казалось юридически безупречным: в документе значилось, что клиника передала, а специализированный центр по утилизации официально принял биологический материал на уничтожение. Стояли дата, время, подписи сторон и синие печати обеих организаций. Комар носа не подточит.

Но я не мог понять одного: врач явно не хотел нам этот акт показывать, он специально «искал» его так долго, в надежде, что мы отступим. Но зачем? Что в этом акте могло быть не так? Почему Федотов так не хотел его показывать?

Я прочитал акт несколько раз, и наконец-то мой разум, привыкший искать несоответствия в мельчайших деталях, зацепился за одну цифру в таблице спецификации.

— Кира, — обратился я к девушке, не отрывая взгляда от документа. — Сколько весит ваш сервал?

— Какая теперь разница? — ответила девушка и всхлипнула. — Его сожгли, Илья! Какая разница, сколько он весил⁈

— И тем не менее. Сколько?

— Килограммов пятнадцать… плюс-минус. Но какое это имеет значение?

— А здесь черным по белому указано: пять килограммов, — сказал я и ткнул пальцем в соответствующую графу. — Как такое может быть? Трёхкратная усушка биологического материала в процессе транспортировки?

Доктор выхватил у меня документ и уставился в него, словно видел впервые.

— Ну… пять, — пробормотал он. — Видимо, опечатка. Девочки в регистратуре забыли единицу впечатать, торопились. Человеческий фактор, неужели вы не понимаете?

Вместо ответа я аккуратно вытянул акт из его рук, сложил лист пополам и убрал во внутренний карман пиджака — туда же, где уже покоился их юридически ничтожный договор.

— Погодите! — возмущённо воскликнул врач. — Это наш документ! Отдайте немедленно!

— Как заказчики услуги, мы в полном праве получить на руки точно такой же акт, — невозмутимо парировал я, застёгивая пуговицу пиджака. — Будем считать, что вы только что выдали нам наш законный экземпляр.

Доктор Федотов от такой моей «наглости» растерялся. Он выпучил глаза, открыл рот, но ничего не сказал — видимо, не мог подобрать нужных слов.

В этот момент из глубины коридора, из-за наших спин раздался громкий возглас:

— Эй! Вы чего там творите⁈

Я обернулся и увидел, что к нам подходит та самая Элла Владимировна, неприветливая женщина в зелёном костюме. Видимо, она уже давно незаметно подошла сзади и наблюдала за нами.

— Это что ещё за самоуправство такое в медицинском учреждении⁈ — возмущённо прикрикнула она на нас с Кирой. — Ну-ка верните бумаги доктору! А не то я сейчас полицию вызову!

Я не удержался и улыбнулся, хоть это и могло показаться верхом бестактности в сложившейся ситуации. Но угрожать Судье полицией — это всё равно что пугать рыбу водой, меня это ужасно рассмешило.

— Вызывайте, — миролюбиво произнёс я. — Будьте так любезны. Нам как раз крайне необходима следственно-оперативная группа для фиксации факта подделки документов. Ждём с нетерпением.