– Древнейшая письменная реликвия на шведском – рунический камень, датированный восьмисотым годом нашей эры. По всей территории Швеции разбросаны камни с надписями, которые были созданы, когда эти места населяли викинги.

Лектор прохаживался по аудитории, кидая грозные взгляды на болтающих студентов. Лера и Лена сидели на максимальном расстоянии от меня, вчера я сдала их работы, и теперь они снова делают вид, что меня не существует. В целом, не очень-то и хотелось, но если копнуть поглубже, то неприятно, да. Я сидела одна за последней партой и, не слушая про надгробия с вырезанными на них рунами, выводила на руке свою любимую надпись «Man lever bara en gång», что значит «Живешь только раз». И думала, что теперь для меня это не девиз, а пустые слова, потому что на самом деле они не обо мне. Я не смогла прыгнуть в океан счастья и наслаждаться каждым прожитым днем, не смогла выбросить Кристину из головы и не смогла рискнуть. Но положила на алтарь справедливости любовь. Свою и Роберта.

После вечеринки у Миши, с которой я выползла в слезах, я стала скрываться от Миши и Арины, с завидным упорством названивающих и зовущих на встречу. Список причин по которым мы не можем встретиться, заканчивался: в первый день у меня дома накопилось много дел, во второй я должна была срочно дописать курсовые работы, и сегодня у меня запись к врачу. Все, на завтра отговорок нет. Если они будут настаивать, придется соглашаться, ну или закрыться дома, залезть под диван и выключить свет. Самое обидное, что под диваном почти нет места, свет не выключишь, потому что у нас все время кто-то ходит, да и закрыться не получится именно по этой же причине. Приватностью в нашей квартире и не пахнет.

Поэтому нужно придумать какую-то убедительную отговорку. Иначе при встрече подруги сразу заметят, что со мной не все ладно, да, собственно, мои красные глаза сами им все расскажут. Это дома и на учебе я могу плести кружева, придумывая истории о страшной аллергии, возникшей буквально из вакуума. Но Миша точно знает, что никакой аллергии у меня нет, так что этим ее не проведешь. Может, свалить на Эрика? Пусть это он разбил мне сердце и заставил страдать? Не знаю, насколько убедительно у меня получится выдать эту легенду, но шансы, наверное, есть. К тому же, Миша уже предполагала, что все дело именно в нем.

Я проводила ручкой по выведенным буквам «Man lever bara en gång» снова и снова, думая о том, как была несправедлива к Роберту, стащив подарок его родителей. Мне казалось, он не способен на настоящие чувства, и когда-то я обвиняла его в черствости и гиперопеке по отношению к сестре. Теперь мне многое стало понятно, я увидела его с другой стороны: его наспех прикрытую грубостью боль от смерти родителей, страх не попасть в НХЛ, спрятанную за семью замками мечту о большой семье.

А сейчас я должна хотя бы себе признаться в чем-то очень страшном, совершенно непостижимом. Во время полета из Стокгольма я мечтала позвонить Роберту и сказать, что на одну сотую процента верю, что он ничего не знал. И если он докажет, убедит, не знаю, поклянется на священной клюшке, то, может быть, я… то, может быть, у нас есть будущее… Но затем вспомнила, что у него есть ребенок, а этот факт уже нельзя изменить. Он найдет Кристину, увидит своего сына, и все. Его жизнь перевернется. На этой шахматной доске, в этой партии, места для меня не будет. Это конец. Эндшпиль. В шахматах термин «эндшпиль» означает конец игры. Момент, когда уже ничего нельзя изменить, можно лишь смириться с расстановкой фигур и доиграть тем, что осталось. А у меня почти ничего нет… Узнав Роберта ближе, я могу точно сказать, что он не оставит своего сына без отца, а его мать – без поддержки, они будут проводить все свободные минуты вместе. И дураку ясно, что я нужна там, как… как… в общем, понятно, что я там лишняя.

Поэтому тогда я мысленно поблагодарила авиакомпанию за то, что они не раздают вайфай в самолете. Только это удержало меня от сиюминутного порыва и огромной ошибки.

И вот теперь я страдаю на лекции по шведскому не от скуки, а от того, что не могу жить сегодняшним днем, потому что его нет, как и завтрашнего, и послезавтрашнего, и вообще больше ничего не будет. Ни счастья, ни радости, ни смысла, ни любви, ни Роберта. В моей чертовой жизни больше ничего и никогда не будет.

Раздался хлопок. Все с интересом обернулись ко мне, Лера и Лена зашушукались, приглядываясь – оказывается, это я стукнула ладонью о парту. Лектор спросил:

– Мира, у вас все в порядке?

– Комар, – сказала я, – на парте сидел комар. – Подхватив вещи, бросила: – Извините! – И пулей вылетела из аудитории.

Мне просто нужно время и место, чтобы укрыться, чтобы отстрадать хотя бы поверхностную боль. Та, что глубоко внутри, останется со мной навсегда. Но сейчас надо найти нору, чтобы затаиться. Я взглянула на часы – по моим прикидкам, дома сейчас никого. Аня и мама на работе, Маша учится. Бабушка в это время обычно ходит на прогулку со своими подружками. Я бросилась в метро и всю дорогу мысленно подгоняла поезд, потому что слезы так и норовили покатиться по щекам.

Дома я прислушалась – тихо. Тогда я закрыла входную дверь и отпустила все, что держала внутри. Я заревела, как сто индийских плакальщиц, которых нанимают на похороны для выражения скорби и горя от лица семьи, выла и всхлипывала так, что начала икать. Мне было жарко в теплой куртке, но сил ее снять не было, я просто опустилась на пол в угол и закрыла лицо руками.

– Мира? Что случилось? – в мои запланированные страдания ворвался мамин голос. А вот это уже совершенно незапланированно. От неожиданности я перестала икать и шмыгать носом.

– Мира, – снова повторила мама, ее голос был испуганным и встревоженным. – Почему ты плачешь? Что случилось?

Я наконец открыла глаза. Мама стояла в дверях комнаты и растерянно на меня смотрела.

– Что ты делаешь дома? – вместо ответа спросила я.

– Плохо себя почувствовала, отпросилась с работы, – она пожала плечами, – прилегла отдохнуть и, похоже, уснула. Проснулась от твоего плача.

– Ой, прости, – я вскочила, вытерла рукой нос. – Что с тобой?

– Да со мной-то все в порядке, – протянула мама, подозрительно глядя на меня, – а вот с тобой, похоже, не очень.

Я молчала, не зная, что сказать. Думаю, мама пребывала в шоке. Она не видела моих слез много лет, а о том, что я вообще способна вот так изливать чувства, думаю, просто не догадывалась.

– Давай-ка поступим так, – мама указала на шкаф. – Раздевайся, умывайся и приходи на кухню. Я поставлю чай.

Не в силах говорить, я просто кивнула.

Через пять минут я сидела на старом стуле на нашей небольшой, но уютной и очень чистой кухне. Бабушка помешана на чистоте, впрочем, как и все в нашей семье, кроме меня, пожалуй. Еще одно отличие, кстати. Мама накрывала на стол: достала пирожки и варенье, заварила чай и налила его в красивые старинные чашки, доставшиеся бабушке в наследство. Она села напротив и молча стала тянуть кипяток.

– Почему ты не подождешь, пока немного остынет? – не выдержала я.

– Я люблю, чтобы обжигал, – мама улыбнулась. – У нас у всех странные привычки. Аня, например, спит по пять часов, Маша все ест с кетчупом, а Мира никогда не плачет.

Я замерла, не зная, чего ожидать дальше. Не могу сказать, что у нас с мамой были душевные отношения, но они точно никогда не были плохими. Она, как могла, заботилась обо мне, не часто и не всегда вовремя, но зато искренне и с большой любовью.

– Но иногда, – продолжала мама, – нужно изменять своим привычкам. Это помогает освободиться от старого и открывает дорогу новому. Мне стоит подождать пару минут, чтобы чай не был таким горячим, Ане нужно спать дольше, Маше уменьшить количество потребляемых усилителей вкуса, а Мире… начать плакать. – Она внимательно посмотрела на меня. – Можно рыдать, когда больно, и выплескивать все страхи, сомнения и обиды, иначе никак не справиться.

Я страшилась смотреть маме в глаза и, разворачивая конфету, сосредоточила все внимание на обертке.

– Еще иногда можно молчать, когда на душе тяжело, а иногда говорить, – мама сделала глоток и аккуратно поставила чашку на блюдце. – Просто чтобы освободить душу.

Стиснув губы, я не отвечала, а мама добавила:

– Мира, я знаю тебя. Знаю, что ты бы не хотела слышать от меня слова поддержки, потому что подумаешь, что это жалость. Ты не такая, тебе все это не нужно. Поэтому я просто предлагаю тебе свое время и общество. И если ты захочешь выговориться, знай, что я всегда рядом, – и она снова сделала глоток.

Я продолжала сражаться с фантиком от конфеты, не понимая, хочу ли воспользоваться этим предложением. Ведь мы в самом деле не говорили так миллион лет, даже не знаю, была ли я с ней откровенна вообще когда-либо.

Мама смотрела добрыми глазами, ее светлые волосы были стянуты в хвост. Она протянула руку и накрыла мою ладонь.

– Это правда, что отец ушел из-за меня? – выдохнула я. – Что он не смог выдержать еще одну дочь?

Мама вздрогнула, но руку не убрала и не отвела взгляда. Через секунду ее губы растянулись в невеселой улыбке, в глазах появилась грусть.

– Конечно неправда, – она вздохнула. – С чего ты вообще решила, что имеешь к этому отношение?

– Ну… слышала, как кое-кто так сказал однажды. – Я уставилась на конфету, не решаясь поднять глаза и рассказать маме об Анином комментарии, прозвучавшем миллион лет назад.

– Понятно, – протянула мама. – Это неправда. Правда в том, что мы с твоим папой просто не любили друг друга.

Я дернулась. Была готова услышать все что угодно, только не это.

– Раньше были другие времена. Нужно было обязательно выйти замуж. В маленьком городке, где я жила с родителями, быть двадцатипятилетней девушкой без штампа в паспорте – это как совершить преступление. Не могу сказать, что ко мне стояла очередь из женихов, поэтому, как только твой папа появился на горизонте и предложил пожениться, я сразу согласилась. А у нас с ним не было ни чувств, ни общих интересов, ни планов. Мы с ним продержались, сколько могли, а потом… он ушел.

На секунду я закрыла глаза, а когда открыла, на мамином лице отпечаталась печаль.

– Но он все же бросил нас, – настаивала я, не желая принимать оправданий. – И мое рождение послужило триггером.

– Триггером послужила другая женщина, которой он увлекся, – просто сказала мама, – а не твое рождение. Ты тут совершенно ни при чем. Рано или поздно это все равно случилось бы, – она снова сделала глоток. – И ты знаешь, я его не виню, я его не любила, на самом деле даже едва терпела и испытала облегчение, когда он принял решение разорвать отношения.

У меня в горле появилась горечь, то ли от того, что мама так и не познала любовь, то ли от того, что отец ушел к другой женщине и не вспомнил про своих детей.

– Но ведь были еще мы, – не выдержала я, – его дети. Он забыл про нас.

Мама схватила мою обертку, зачем-то потеребила ее, тряхнула головой, словно решась на что-то, на секунду закрыла глаза, а затем выдохнула и выпалила, будто сказанные быстро, ее слова могли меньше ранить.

– Он не забыл.

– Что? – от изумления я привстала на стуле.

– Я заставила вас думать, что он забыл, – я потеряла дар речи. – Не показывала вам его письма и открытки, не дарила игрушки, которые он присылал ко дню рождения. А когда мы переехали в Москву, все концы ушли в воду сами собой.

Мой мир только что перевернулся вверх тормашками. Словно все, на чем основывались мои убеждения, теперь было шатким.

– Но… почему? – я не могла поверить в то, что только что услышала.

– Наверное, моя гордость все же была уязвлена, – она помедлила, – в тот момент я не понимала, чего вас лишаю. Мне хотелось наказать его. А потом… потом я убедила себя, что для вас так будет лучше, меньше боли от осознания, что он живет с другими детьми.

Я обдумывала мамины слова, оглушенная ее признанием. Это меняло если не все, то многое. Мы молчали несколько минут, потом я сказала:

– У меня два вопроса.

Мама кивнула:

– Конечно, задавай.

– Аня и Маша знают?

Мама отрицательно покачала головой, но добавила:

– Похоже, что наступило время им все рассказать.

– И второй вопрос. Сохранилось ли что-то из того, что он присылал?

Мама сделала еще глоток, откусила от пирожка, который лежал рядом на тарелочке.

– Осталось три письма. Он прислал их десять лет назад, незадолго до того, как мы переехали в Москву. По письму для каждой дочери. Для вас, – она грустно улыбнулась. – Я знала, что этот момент когда-нибудь наступит, и мне придется рассказать вам правду, поэтому сохранила их.

Она встала и вышла из комнаты, оставив меня раздавленной открывшейся правдой. Что ж, зато эта новость напрочь вытеснила из моей головы мысли о Роберте и нашем невозможном будущем.

Мама тихо вошла в кухню и протянула мне старый помятый конверт, на котором круглым почерком было выведено:

Розовой Мире,

г. Воронеж, ул. Ленина д. 110 кв. 31.

Чуть ниже был указан обратный адрес – письмо пришло из Мурманска.

Я взяла конверт и только сейчас заметила, как дрожат мои руки. Не могу его сейчас читать. Не здесь. Не при маме.

– Прочитаешь позже, – предложила она, и я была ей очень за это благодарна. – Знаешь, Мира, – продолжила она, – я никогда не лезла в твою жизнь, потому что видела, насколько ты независима – всегда сама принимаешь решения, иногда не самые удачные, но тем не менее у тебя получается справляться с последствиями. И все же я должна тебе кое-что сказать. В жизни все сложно и просто одновременно. Нужно всегда помнить об этом. Как и о том, что отношения с вашим отцом – это мои ошибки, не твои. Твои решения не должны быть основаны на них. Попробуй полюбить кого-то и учись позволять любить себя. Это очень страшно, особенно когда перед глазами неудачный пример. Но ты сильная, и ты справишься. Я уверена, что ты можешь оставить позади все, что мешает тебе быть счастливой. Моя дочь заслуживает самого лучшего мальчика и самой романтичной истории. Мира, ты такая красивая, умная и упорная, я уверена, что ты найдешь достойного парня, – мама снова улыбнулась, и теперь в ее глазах не было грусти. Она погладила меня по щеке, и от этого простого жеста из моих глаз хлынули слезы.

Всхлипывая и рыдая, я выдавила:

– Я запуталась, мам. Я люблю его настолько сильно, что не смогу больше прожить и дня без него. И он любит меня. Но… мы не можем быть вместе.

Мама сочувственно кивнула и сказала только одно слово:

– Расскажешь?

И меня прорвало: я перескакивала с одного на другое, рассказывая, как мы с Робертом были врагами много лет, находясь в бесконечной ссоре, а потом случилась встреча в Стокгольме и то, что я узнала, что он скоро станет отцом. И то, как я решила отомстить ему, влюбив в себя и бросив. Но незаметно сама влюбилась. И как Роберт признался мне первым, как тверд и чист был в своих чувствах, как он предлагал встречаться и найти способ построить отношения, и как я ушла, оставив его, потому что не смогу быть с ним, зная, что он бросил ребенка. А если это и не так, и он в самом деле ничего не знал о малыше, пока я ему не рассказала, то это не меняет дела, потому что я не хочу стоять между ним и его ребенком, потому что семья – это самое главное в его жизни.

Мама слушала, не показывая ни удивления, ни осуждения. Просто слушала. Так, как обещала. А когда я выговорилась, она подошла, села рядом и обняла меня. Так, обнявшись, мы сидели долго, пока в замке не повернулся ключ и не послышался бабушкин голос:

– Ну и кто тут разбросал вещи?

Мама подмигнула мне и добавила шепотом:

– Иди умойся и постарайся успокоиться.

Я поцеловала бабушку в морщинистую щеку.

– Забежала попить чаю с мамой, уже убегаю, – бросила я и, накинув куртку, выскочила из дома.

На улице я набрала Мишу, особо не надеясь, что она возьмет трубку, но она ответила почти сразу:

– Мира, – облегченно выдохнула она. – Как ты?

– Пойдет, – сказала я. – Слушай, звоню тебе с просьбой.

– Конечно, слушаю.

– Мне нужно где-то уединиться на некоторое время. Дома не вышло…

– Можешь идти ко мне, – сразу предложила Миша. – Макс уехал утром. У него выездная игра. Ключ у тебя остался?

– Спасибо, – прошептала я и хотела было положить трубку, но Миша выпалила:

– Если хочешь, дождись меня. Я освобожусь в районе трех. Можем посмотреть вечером фильм, поболтать. Ну, знаешь… как раньше, – в ее голосе таились грусть и страх, что я могу ответить отказом.

– С удовольствием, – сказала я.

Я собиралась прочитать письмо отца, и мне нужно было сделать это в одиночестве, там, где нет посторонних людей и отвлекающих звуков. Мне нужно видеть каждую букву, проникнуться каждой строчкой и выпить каждое слово. Наверное, я хотела понять его. И сделать это я решила в комнате Роберта. Там все оставалось на своих местах, даже ручка лежала на полке там, где я ее оставила. Я взяла ручку, словно она могла помочь мне справиться с нахлынувшим волнением, и вскрыла конверт.

«Дорогая Мира,

Я не знаю, увидишь ли ты когда-нибудь это письмо, но все же пишу тебе.

Подозреваю, что ты сердишься, не понимаешь и винишь меня. И, наверное, это правильно. Но ты должна знать: я был очень счастлив, когда ты родилась.

К сожалению, так бывает, что взрослые перестают любить друг друга, и жизнь вместе становится пыткой. Поэтому я решил уйти. Это далось мне непросто, потому что у меня была ты, Маша и Аня. Я следил за вами издалека не потому, что так хотел, а потому, что мне было так позволено. Я не хотел ругаться с вашей мамой, поскольку чувствовал и до сих пор чувствую себя виноватым. Но мы были молоды и не сумели справиться с тем, что на нас навалилось.

Я горжусь тобой и уверен, что ты добьешься успеха в том, что выберешь. Последний раз, когда я видел тебя, понял, какой красавицей ты становишься. Ты и твои сестры – самое главное, что есть в моей жизни, как бы она ни складывалась.

Ты должна помнить, что я всегда любил тебя. С самого первого дня, когда взял на руки, и сейчас продолжаю любить. Я никогда не хотел оставить ни тебя, ни твоих сестер. Прошу, не позволяй обстоятельствам сломить тебя. Будь счастлива. Каждый раз делай выбор в пользу того, что приносит тебе радость. Жизнь очень коротка.

Твой папа.

P. S. Если захочешь связаться со мной, на конверте указан мой адрес. Я буду ждать и верить, что когда-нибудь это произойдет».