Роберт тащил меня не то под руку, не то за талию к парковке, предназначенной для спортсменов, тренеров и команды, работающей на играх. Он держал меня до тех пор, пока не запихнул на заднее сиденье и не залез рядом.

– Что ты делаешь? – прошипела я, пытаясь открыть неподдающуюся дверь.

– Не хочу, чтобы ты сбежала, пока я обхожу машину, – раздался голос Роберта.

– Но мы замерзнем, – не верилось, что он так хорошо меня знает. Я и в самом деле хотела выпрыгнуть из машины, пока Роберт будет садиться на водительское кресло. – Если не заведем двигатель.

Роберт кивнул:

– Я заведу машину только при одном условии: если буду уверен, что ты останешься здесь. Иначе мне придется заблокировать двери, но я бы не хотел прибегать к таким мерам. – Он чуть помедлил и добавил: – Пожалуйста.

От напряжения зачесалась шея, похоже, деваться мне некуда. Мысли закружились, я прикидывала сценарии, кусала губы, но не видела ни одной лазейки.

– Хорошо. Буду вести себя предсказуемо, – мой голос прозвучал сдавленно, словно я уже поняла, что деваться мне некуда. Роберт рассмеялся:

– Предсказуемо с тобой – это как раз ловить тебя по всему Стокгольму. Поклянись, что не сдвинешься с места, пока я завожу мотор и настраиваю печку.

– Клянусь, – прошептала я, накрываемая осознанием того, что разговор все же состоится. Господи.

Роберт быстро выскользнул из машины, пересел на водительское кресло и завел двигатель, включил отопление и протянул мне бумажный пакет, как он делал это миллион раз за эти почти три недели

– Что это? – мой голос был хриплым. Я смотрела на пакет, не решаясь его взять.

– Твоя любимая булочка с корицей и кофе, который, скорее всего, превратился в лед, – просто сказал он. Со своими влажными после душа волосами и открытой мальчишеской улыбкой он выглядел так, что его хотелось схватить, сунуть за пазуху и целовать до умопомрачения. Но вместо этого я выхватила пакет, хотя не должна была, как и не должна была разворачивать его и совать туда нос. Наверное, нервы сделали свое дело.

– Спасибо, – я вытащила булочку, и запах корицы наполнил салон. Такую булку я ела две недели назад, когда Роберт возил меня в кафе. В тот день, когда я в первый раз привезла ему клюшку. Внутри все скрутилось. Да уж, как бы ни повернулся разговор, это будет непросто, очень непросто.

Роберт снова пересел на заднее сиденье и теперь внимательно смотрел, как я медленно пережевываю кусок булки. Мне нужно было чем-то занять себя, иначе буду просто смотреть на его красивое лицо и, наверное, плакать. Булка оказалась как нельзя кстати.

– Мира, – начал Роберт, и у меня внутри все упало. Все барьеры, которые я выстроила. Потому что он снова произнес имя так… словно снял его с небес. – Почему ты не отвечала на звонки и сообщения? – он дотронулся до моей руки. – Только честно?

Я сглотнула комок, который поцарапал мне горло. Вот и что сказать?

– Э-э-э… мне было некогда.

Роберт кивнул с видом «я так и знал».

– Ты испугалась? – спросил он так нежно, словно разговаривал с лесной ланью, которая вот-вот сорвется с места.

– Что? – не поняла я и откусила огромный кусок, чтобы набить рот до отказа и скрыть за невнятной речью дрожь, которая уже охватывала меня. – Чего мне бояться?

– Поцелуя? – он скользнул пальцами по моей руке, его ладонь накрыла мою. – Того, как я набросился на тебя в машине? Прости, если тебе показалось это чересчур, я понимаю, что это может напугать, шокировать, но я тогда… чуть не сошел с ума, мне было трудно совладать с собой. Да ты и сама знаешь, как непросто мне управлять эмоциями, ты все видела на играх, – он переплел свои пальцы с моими. – Я говорил уже, что это была какая-то безумная… ревность. Не думал, что могу испытать подобное чувство, но испытал…

Он сжал мои пальцы, показывая, как трудно дается ему искренность. И я перестала жевать, моргать, дышать наконец. Я могла только смотреть, слушать и не верить.

– Я напугал тебя? – снова спросил он, а его большой палец рисовал круги на тыльной стороне моей ладони.

Что отвечать ему? Напугал, но не напугал. Не напугал, но я веду себя так, будто напугал.

– Нет, – мой ответ прозвучал глухо. – Я правда не могла…

– Хорошо, – сказал Роберт. – Пусть будет так. Тогда поговорим о том, что теперь нам делать, – не отпуская мою ладонь, он дотронулся другой рукой до моей щеки, и… от внезапной мягкости в его словах из-под моих ресниц выкатилась слезинка. – Мира… Ты боишься меня? Или переживаешь из-за реакции Миши? Или думаешь о том, что нам придется расстаться? – он оставил в покое мою руку и теперь поглаживал щеку, медленно убирая волосы мне за ухо. – Поговори со мной, пожалуйста.

Господи, да что с ним такое сегодня? Решил убить меня нежностью? Разорвать мне сердце?

– Я не знаю, чего боюсь, – на щеку выкатилась вторая слезинка.

– Ты меня обманываешь, – сказал он и коснулся губами моей щеки ровно там, где секунду назад замерла соленая капля. Я закрыла глаза, затаила дыхание. Как можно дышать, когда его губы так близко, когда дыхание обжигает кожу? Когда они шепчут что-то, что не разобрать, но такое нежное, что сердце не бьется секунду… двенадцать секунд.

– Да.

Он коснулся моего лба своим, а руки теперь двигались вверх по предплечьям и замерли на плечах.

– Почему?

Его вопрос такой простой и очевидный, но причиняет так много боли. Я помотала головой. Лучше ничего не говорить, может удастся отмолчаться? Но его горячие обжигающие губы заскользили по моей шее, щекоча дыханием, по щекам, по лбу. Слезинки продолжали выкатываться даже из закрытых глаз. Почему он, черт возьми, такой нежный? Такой внимательный? Почему? Как в нем могут уживаться два полярных человека? Тот, который сейчас целует меня, и в его руках я распадаюсь на кусочки, и тот, который бросил Кристину.

Мысль о ней немного отрезвила меня. Я нашла в себе силы положить руку Роберту на грудь и надавить, отодвигая его.

– Роберт, не нужно.

– Нужно, – его голос был уверенным, словно он для себя все решил. – Хватит бегать от меня и от себя, Мира. Мне казалось, ты всегда была смелой и неистовой. Что случилось?

Ага, будешь тут смелой и неистовой, когда хочется нырнуть в то, что он предлагает, захлебнуться теплотой и сладостью, которую он дарит, и сказать «да» всему, что он дает, но на другой стороне весов его поступок, моя боль и клятва.

Я смотрела на него и молчала.

– Ты же чувствуешь то же самое – продолжал напирать он. Вот, блин, упрямый хоккеист, никак не отстанет. – Я не ошибаюсь, – его голос был твердым и не оставляющим сомнений.

Роберт снова принялся легко целовать меня, и я держалась, пока он не касался губ, но он коснулся… и я потеряла голову.

– Да, – выдохнула ему в губы. – Я чувствую…

Но что я чувствовала, я не могла объяснить. Просто хотелось, чтобы он меня трогал так, словно каждое прикосновение доставляло ему удовольствие, чтобы смотрел на меня так, словно я и на самом деле была красивой, обнимал так, чтобы я чувствовала себя в безопасности, как сейчас, чтобы… Дальше я не смогла продолжить, потому что он прошептал:

– Я знал.

Его губы обрушились на мои. В первый момент я не отреагировала – это все было так нереально. Но в ту секунду, когда он прикусил мою нижнюю губу, а потом углубил поцелуй, и его рука сжала мой затылок, я осознала, что это все по-настоящему. Роберт целовал меня или я целовала его? Мои руки потянулись к его шее, его плечам. Кто-то из нас застонал, наверное, я; кто-то зарычал, наверное, он. Его рука зарылась в моих волосах, моя скользнула вниз под майку. Я потеряла счет времени, секунды растягивались в бесконечность, и наоборот, вечность съежилась до этого момента, до этой машины и до нас с Робертом.

– Мира, – Роберт на мгновение оторвался от меня, заставляя меня протестующе выдохнуть:

– Нет, не уходи.

Он фыркнул:

– Я не уйду. Открой глаза, мне нужно что-то тебе сказать.

Я боялась, что как только открою глаза, волшебство исчезнет. Все исчезнет.

– Мира, – потребовал он, – посмотри на меня.

Нехотя я подчинилась. Он снова легко коснулся моего лица и провел большим пальцем по моим губам.

– Ты свела меня с ума, – прошептал он.

О нет. Только не это. Не произноси того, что ты хочешь сказать, пожалуйста…

– Мы столько времени были рядом, и я никогда не смотрел на тебя, как на девушку…

Нет, прошу тебя, молчи.

– Но все изменилось. Я не могу точно сказать, когда это произошло, но кажется… я… влюбился.

Наверное, я потеряла сознание от его слов, потому что Роберт схватил меня за плечи и встряхнул; его лицо на мгновение стало испуганным.

– Мира, что с тобой? – испуганно произнес он.

– Зачем ты это сказал? – вопросом на вопрос ответила я. Слезы уже не капали, они бежали по моим щекам, как весенние ручьи.

– Но почему я должен скрывать? – недоумевал Роберт. – Последние три дня без тебя я думал. Много думал, анализировал свои чувства, свои действия, твои. И я все понял. – Он чуть отодвинулся, чтобы видеть меня целиком. Мне сразу стало холодно.

– Что ты понял? – сдавленно прошептала я, чувствуя себя так, будто это были мои предсмертные слова.

– Что ты тоже испытываешь чувства ко мне, – он заглянул в мои глаза. Голубого цвета его глаз не рассмотреть, но мне и не нужно. Я знала их лучше, чем свои собственные. – И что я… влюблен в тебя.

О, вселенная…

У Роберта все просто в том, что касается чувств, он тверд в них и в своих убеждениях. Он их осознал и принял. Ни сомнений, ни сопротивления.

Ну почему, черт возьми, он так поступил с Кристиной? А я… мне придется поставить финальную точку. Потому что я не смогу жить так, не смогу принять его с тем, что он сделал.

– Роберт, – прошептала я. Язык не слушался. Все протестовало во мне. Чувства орали: «Не говори! Не говори!» Разум твердил: «Доведи дело до конца». – С самого начала это был мой план.

Ну вот, я сказала и почувствовала, как один за одним шелковистые розовые бутоны, расцветшие у меня внутри от поцелуя, стали чернеть. Почему стало так тяжело, будто я взвалила на свои плечи всю ношу мира?

– Какой план? – не понял он. – Что ты имеешь в виду?

– Влюбить тебя и бросить, – сказала я так тихо, что не услышала сама, но Роберт каким-то образом понял.

– Что за ерунда? – на его лице полное недоумение, неверие, непонимание.

– Это был мой план. Влюбить тебя и бросить.

Почему губы у меня так пересохли?

По лицу Роберта было видно, что он не верит мне, не может найти логику, принять услышанное.

– Зачем?

– Я должна… отомстить, – не знала, куда деть глаза, руки, вообще всю себя. Мои щеки горели, в глаза словно насыпали песка.

– За что? – он все еще смотрел на меня с надеждой, что сейчас я ему все объясню, и он переубедит меня.

– Есть причина. Ты… ты не такой, каким представляешься, – я и сама не верила, что говорю это. – Ты сделал слишком ужасную вещь. Я никогда… никогда не смогу жить с этим и никогда тебя не прощу.

В моих словах горечь. В моих словах сожаление. В моих словах утрата. И ни намека на торжество от мести, которую я совершила. Нет эйфории, поднимающей меня на небеса, нет желания танцевать и петь, есть только огромное непостижимое горе. Я представляла этот момент совсем по-другому: что уйду с гордо поднятой головой, вытру об него ноги и буду вспоминать с удовлетворением от того, что восстановила справедливость на земле. Но на деле я чувствую себя ровно наоборот – растерзанной, кровоточащей и больной.

Он смотрел на меня так, словно я только что призналась, что питаюсь тараканами, раскатываю клубки с красными нитками по мостовой и бегаю голая по улицам. В это же мгновение между нами выросла тяжелая стена; она была невидимой, но я ее почувствовала. Господи, почему же так больно?

– Не припомню, чтобы я сделал что-то настолько ужасное, – наконец выдавил он. – Просвети меня.

Я молчала. Не могла сказать. Одно мое слово, и я прощу, останусь с ним на ночь, может, даже на всю жизнь, но тогда… тогда я не прощу себя.

– Ты про нашу с тобой многолетнюю вражду? – он смотрел на меня испытующе, словно ища подтверждения слов. – Я был не прав, грубил и глупил, но ты тоже была хороша… Мы стоили друг друга… Но все осталось в прошлом, разве нет?

Я покачала головой. Конечно, я не про это.

Салон машины озарился ярким светом, таким, что мы на мгновение ослепли, – это фары проезжающей мимо машины выхватили из темноты наши растерзанные силуэты. Роберт на секунду зажмурил глаза и как будто пришел в себя.

– Так не пойдет, Мира, – прошептал он. – Я не сдаюсь так просто.

Он молча открыл дверь, чтобы пересесть вперед, увлекая меня за собой.

Двигатель заурчал, и машина рванула с места. Я не знала ни направления, ни цели, ни того, хочет ли Роберт меня убить или вывезти за город и бросить в лесу. Мы просто ехали по улицам Стокгольма, не говоря ни слова. Звуки и слова были лишними, потому что он положил мою руку к себе на колено, а я ее не убрала.

Когда спустя тридцать минут мы запарковались у небольшого современного дома, я догадалась, что Роберт привез меня к себе. Наверное, следовало испугаться, вырваться и убежать или поставить ультиматум, что я готова встречаться с ним только в месте, где есть люди, но, когда он протянул мне руку, я без колебаний ее взяла. Словно сейчас мною снова управляли рефлексы, подчиняющиеся его воле.

Квартира была небольшой и безликой, но мне было бы все равно, даже если бы здесь были леопардовые стены и алые диваны, потому что я смотрела только на Роберта, и у меня щемило в груди. От своих чувств я испытывала физическую боль, не фантомную, а самую настоящую. Сжала зубы от этой пытки и подумала, каким враньем напичканы романы, в которых романтические чувства описываются как неземное счастье, окрыляющее человека. Роберт, кажется, испытывал нечто подобное, потому что он не улыбался, – он морщился, словно тоже терпел острую боль.

Мы стояли посередине гостиной, не сводя друг с друга глаз, но не испытывая при этом радости. Расстояние между нами было небольшим, только шаг – и упадешь в объятия, но никто не решался двинуться. Мы оставались в тишине и испепеляли друг друга взглядами. От его голубых глаз во мне стал подниматься жар; он распространялся с такой скоростью, что через секунду мне захотелось снять кофту, но я заставила себя остаться на месте. Отчасти потому, что чувствовала такой же жар, разгорающийся и внутри Роберта, и даже небольшое движение могло спровоцировать то, чего нужно было опасаться.

Мысленно я видела красную черту, как и то, как близко мы к ней стояли. Внутренне боролась со своим безрассудством, которое грозило вырваться наружу. Издалека я слышала голос: ты здесь, он здесь, он любит тебя, как и ты его, протяни руку, позволь себе быть той, кем ты так хочешь. Но та часть мозга, в которой выстраивались картинки с образом Кристины и моего отца, не давала мне это сделать.

Роберт выдержал нашу безмолвную схватку еще мгновение, а потом закрыл глаза, вздохнул и… шагнул ко мне. Мое тело потянулось к нему, словно только и ждало сигнала; его руки обвили меня, мои – его. Он наклонил голову, я запрокинула. Его губы были близко, очень близко. Я привстала на цыпочки, и… мы поцеловались… жадно, требовательно. Мы хотели друг от друга многого, больше, чем я могла дать и взять от него. Его руки двигались, исследуя изгибы моего тела, пока одна не коснулась моего затылка, а вторая – спины. Я тоже исследовала его тело, но оно было таким огромным, что я с трудом обнимала его.

Время остановилось, мы впадали в безумие. Роберт углубил поцелуй, и я позволила. Я вообще была готова позволить делать все, что он мне предложит, несмотря на твердые убеждения еще секунду назад. Его губы оставили мой рот и теперь целовали мои щеки, глаза, лоб. Я застонала, он тоже, потом поцелуи спустились ниже к шее, и еще ниже…

Так, стоп. Что я делаю?

Собрав волю в кулак, я стиснула зубы и попробовала оттолкнуть его, но это было бесполезно; он не замечал моих усилий. Его поцелуи спускались ниже, а меня все больше охватывала паника.

– Роберт…

Он не слышал.

– Роберт…

Ничего.

– Роберт, – завопила я, мой голос был хриплым от долгого молчания. Он вздрогнул, отстранился и посмотрел на меня, глаза его были осоловевшими, моргнул раз, второй, чтобы осознать, что происходит. Я тяжело дышала, он тоже.

– Мира, – протянул он шепотом, словно не веря тому, что только что произошло. Не верил в наши… поцелуи.

– Остановись, – выдохнула я.

Он непонимающе посмотрел на меня, но потом тряхнул головой и сделал два шага назад.

– Прости… я… я не знаю, что на меня нашло, – он одновременно хотел отвести взгляд и смотреть на меня, я видела борьбу в его глазах. Я тоже боролась с собой, с ним, даже с высшей целью, которая и привела нас сюда.

И я поняла, как устала сражаться, как же мне хотелось наплевать на все, разбежаться и прыгнуть в его распахнутую душу, больше не причинять боли ему, одновременно причиняя и себе.

– Зачем? Зачем ты привез меня сюда? Мы же… я же… я все сказала.

Если я думала, что видела Роберта злым, то должна сказать, что ни черта я не видела. Сейчас он вспыхнул, словно взорвался заряженный снаряд. Ядерный гриб по сравнению с ним – детский лепет. Еще секунду назад он смотрел на меня с растерянной нежностью, а теперь… ярость перемешивалась со всепоглощающей злобой.

– Мне плевать, что ты сказала, – закричал он. – Ты не выйдешь отсюда, пока мы не поговорим и ты мне все нормально не объяснишь. Хватит играть со мной в тупые игры. Мне нужна правда и доводы, очень убедительные доводы. Ты поняла?

Сердце у меня ухнуло прямо к пяткам, потому что таким я его еще не видела: он кипел от бешенства. Покраснел, а потом побледнел – у него под кожей бурлило слишком много эмоций. Но самым удивительным было то, что я не боялась его. Я боялась себя – за то, что привела нас обоих к черте, у которой мы сейчас стояли, словно по две стороны постепенно расширяющейся расселины, и нам нужно было решиться прыгнуть или остаться каждому на своей стороне.

Трещина становилась шире, а мы… замерли на местах. И вот тут я возненавидела. Я прежде никогда ни к кому не испытывала такой ненависти; это вообще было не в моем характере, а может, у меня стоял блок на сильные чувства. Но сейчас поднявшаяся волна ненависти захлестнула меня и почти сбила с ног. Если бы воздух вокруг меня можно было потрогать, уверена, он был бы твердым, как металл.

Я ненавидела своего отца за то, что он бросил меня, ненавидела Кристину за то, что она так глупо подставилась, и ненавидела Роберта за его поступок, потому что вместо того, чтобы любить друг друга, мы сражались. Я билась не только с ним, но и с собой. В основном с собой.

А потом я закричала. Как в каком-то страшном кошмаре. Стояла и кричала, не в силах ничего изменить – ни прошлого, ни настоящего. По моим щекам текли слезы, а я все кричала и кричала, пока не почувствовала, что сильные руки обняли меня, подхватили и усадили на колени. Роберт баюкал и качал меня, как маленькую девочку, шептал на ухо обещания о будущем… которое никогда не наступит.

Как же я их всех ненавидела. Крик уступил место тихому рыданию. Мы сидели молча, не знаю, сколько времени. Мои плечи вздрагивали, а он все гладил и гладил меня по спине.

– Я люблю тебя, – прошептала я между всхлипами. – Ты даже не можешь представить, как я тебя люблю.

Я сказала это тихо, была уверена, что он не услышит, но он услышал. Замер, словно не мог поверить, и я почувствовала, как быстро заколотилось его сердце.

– Что ты сказала? – все-таки переспросил он.

– Я люблю тебя так, что, если бы ты попросил меня вырвать сердце и отдать его тебе, я бы с радостью это сделала, – заорала я.

Меня трясло от эмоций, и мне кажется, я не вполне понимала, что делала. А потом меня оглушила тишина; только в ушах гремело сердце, бившееся со скоростью света. Я тяжело дышала и вообще чувствовала себя так, будто напилась крови. Не то, чтобы я знала, как должна после этого себя чувствовать, но ощущалось это именно так. Слезы продолжали течь неиссякаемым потоком, намочив майку Роберта, в которую я уткнулась.

– Мира, – он погладил меня по волосам, аккуратно заправив за уши выбившиеся пряди, а его губы снова стали покрывать меня поцелуями: лицо, шею, волосы, руки. – Мира, я тоже тебя люблю, – прошептал он куда-то в шею. – Я думал, что умру за то время, пока ты пряталась от меня. Почему бы нам не поговорить и просто не стать счастливыми? – он уговаривал меня, убаюкивал мою жажду мести. Да это была уже не жажда, скорее так… остаточные конвульсии.

– Не могу, – я покачала головой.

– Можешь, – теперь он мурлыкал мне в ухо и нежно терся носом о мой висок, – Я люблю сложности. Спортсмены обожают вызовы, ты знаешь? Мы с тобой со всем разберемся, обещаю. Позволь мне помочь, – его руки удержали меня, когда я дернулась. – Позволь мне облегчить твою ношу.

Если бы я не любила его до этого, полюбила бы после этих слов. Почему он столько лет прятал себя под маской абсолютного придурка? И почему теперь, когда я не могла ничего изменить, он так искушал довериться ему?

Я молчала. Да и что тут скажешь, когда его слова проникали мне под кожу, раздевали и целовали меня. Или это я раздевала и целовала его? Мои руки скользнули по его крепкому торсу, по буграм мышц на спине, ухватились за напрягшиеся мускулы на руке. Он тоже исследовал мое тело губами и руками.

– Мира, я правда понятия не имею, когда, как и, главное, почему я влюбился в тебя. Наверное, это случилось давно, может быть, в самый первый раз, когда я увидел тебя. Может быть, в детстве ненавидеть проще, чем любить, язвить и ругаться проще, чем нормально разговаривать, а чувства, которые появляются, проще проявлять агрессией, чем любовью, – его горячие пальцы блуждали по моей обнаженной спине. – Но сейчас я вырос, я понял и принял свои чувства, и я не хочу бороться. Давай будем вместе, мы придумаем как. Сезон вот-вот закончится… Я приеду в Москву. Мы найдем решение, – продолжал жарко шептать он. – Позволь нам наслаждаться любовью.

Наслаждаться.

Любовью.

Эти слова привели меня в чувство. Как бы мне ни хотелось поверить Роберту и позволить ему сделать для нас все, что он обещал, я не могла. Иначе рано или поздно я бы себя возненавидела. А этого допустить нельзя. Потому что тогда я бы возненавидела и его. Не так, как когда узнала про Кристину, не так, как когда мы годами ругались из-за всякой ерунды… а так, как может ненавидеть только тот, кто испытывает отвращение к самому себе. Беспощадно и сокрушительно.

Я медленно убрала его руки и слезла с его колен. Мне стало холодно и неуютно, я подняла кофту с пола.

– Роберт, – я хрипела и скрипела, словно голосовые связки сопротивлялись тому, что собиралась сказать. – Когда я приехала в Стокгольм и случилась эта ситуация с клюшкой, у меня родился план влюбить тебя, а затем бросить, заставив страдать. Так получилось, что я сама полюбила тебя. Этого не должно было случиться, но случилось… – я помолчала, собираясь с мыслями. – Я с радостью бы открылась тому будущему, что ты предлагаешь, но не могу.

– Но… – начал было он.

Я прервала его.

– Дай договорить, мне и так очень трудно, – легкие вытолкнули воздух. – Когда мы ночевали в поле, я призналась тебе, что меня бросил отец. Не просто меня, он бросил всю свою семью: троих детей и женщину – свою жену. Ты не знаешь, что значит расти без отца. Даже не так… ты не знаешь, что значит расти с ощущением, что носишь в себе ДНК равнодушного чудовища. Ты не знаешь, что значит делать все не для, а вопреки, не знаешь, как отращивать броню, рассчитывать только на себя, сражаться за пространство и право быть услышанной, терпеть издевательства и отвратительные шутки, прятать настоящие чувства, растить в себе сарказм и цинизм и постепенно, с каждой оплошностью, разочаровываться в людях… Ты… – мой голос стих до шепота, плечи вздрагивали от еле сдерживаемых рыданий, – не знаешь всего этого… Эта рана со мной каждый день, она кровоточит и болит… иногда мне кажется, что она и меня превращает в чудовище… Но тем не менее я никогда не смогу быть с человеком, который бросил своего ребенка.

Ну вот, я это сказала. Хотела бы, чтобы земля разверзлась и поглотила меня, но этого не случилось. Поэтому я стала надевать кофту.

Тишина. Много тишины. Сплошная глухая стена тишины. Много часов или всего лишь одну секунду. Не имело значения. Больше уже ничего не имело значения.

– О чем ты говоришь? – медленно произнес Роберт, пытаясь осознать мои слова. Притворялся он, конечно, хорошо: хмурился, так натурально почесывал лоб и непонимающе смотрел на меня. – Кто бросил ребенка?

– Ты.

Секунда, и я снова оказалась в его объятьях, на этот раз очень жестких и очень злых.

– Мира, – он заглянул мне в глаза. – Я мечтаю о детях. Хочу иметь большую семью. Хочу целовать и тискать их, играть со своими сыновьями в хоккей, когда они подрастут… Как ты можешь говорить такое? Как ты даже можешь подумать о таком? – он задыхался от смятения и ужаса.

Если я до сих пор не умерла от разрыва сердца, то вот теперь точно умру.

– Я видела ее… с ребенком, – шепотом выталкивала слова. – И я… я знаю, что это твой ребенок. И я слышала, как ты отказался от него. Факты легко сопоставить, и со счетом у меня все в порядке, а уж отмотать девять месяцев от того вечера сможет любой школьник.

Он нахмурился, силясь вспомнить, а потом рявкнул так, что дрогнула каждая молекула, а Марианская впадина углубилась еще на двадцать метров:

– О чем ты, черт возьми, говоришь? О ком? Кого ты видела с ребенком? Что ты отмотала?

Я сглотнула и обернулась, надеясь найти пути отступления.

– Ты не уйдешь отсюда, пока все мне не расскажешь, – в правдивости его слов можно было не сомневаться.

– Кристина, – рыдания захлестнули меня. – Ее я видела с ребенком через девять месяцев после того, как застукала вас тогда.

От неожиданности он опустил руки, и я сделала шаг назад.

– Кристина?

В его голосе было столько искреннего удивления, что мне захотелось ему поверить. Сильно. Очень. Но я себе не позволила.

– Не прикидывайся, что ты не знал, – слова звучали зло, холодно.

Он запустил руку в волосы и запрокинул голову, сцепив пальцы на затылке.

– Но я не знал… впервые слышу. Ты не можешь быть уверена, что это мой ребенок.

Я рассмеялась, смех вышел нехорошим, каркающим:

– Это очень по-мужски. «Ты уверена, что это мой ребенок?» Я видела ее, Роб. И я слышала ваш разговор, когда она пришла к тебе, а ты послал ее. Как же ты мог так поступить?

Я отступила, думала, что он будет возражать, отнекиваться, оправдываться. Но у него был такой пришибленный вид, словно он и в самом деле слышал это впервые. Врун.

– Мы с ней столкнулись в женской консультации где-то через месяц после того, как я вкатилась к тебе в комнату в то время, когда ты… вы… в общем, неважно. Помню, что подумала, что ты ее заразил чем-нибудь…

Он поморщился.

– Потом, через пару месяцев, я встретила Кристину в детском магазине, она стояла у полки с одеждой для новорожденных и выбирала костюмчики. А перед отъездом в Стокгольм заметила ее с коляской и самым настоящим ребенком. Дальше – просто. Я вспомнила ваш с ней разговор, который подслушала, открыла календарь и посчитала. Ровно сорок недель. Сорок недель. День в день, – я почувствовала себя смертельно уставшей от эмоций и боли, от любви и потери ненаступившего счастья и от того, что мне придется потерять его снова. – Это твой ребенок, Роберт. И за то, что ты бросил его, я тебя ненавижу.