– Это что же, я буду один спать в своей палатке? – спросил Вовка наконец. – Ты же главный и отвечаешь за нас. И за меня отвечаешь. Тебе отец велел.

– Он мне велел всех нас оберегать, а не тебя одного, – ответил Семён Семёныч. – Когда ночью придёт кабан отомстить тому, кто в него стрелял, пусть он одного тебя заест.

Семён Семёныч помолчал.

– Кабаны – они такие, – продолжил он. – Мстительные. Я про них по телику передачу видел в «Живой планете». Иди давай от нас. С тобой в одной палатке спать противно.

Вовка какое-то время ещё постоял, глядя на Семён Семёныча и не веря, что тот не простит его и не переменит своего решения. И что Даша не заступится за него и не уговорит Семён Семёныча. Но и Семён Семёныч, и Даша молчали. И Вовка резко повернулся и пошёл к своей палатке.

* * *

И опять, как прошлым вечером, Семён Семёныч с Дашей молча сидели возле догорающего костра.

– Не пустишь? – наконец спросила Даша.

– Нет, – ответил Семён Семёныч.

– Ты недобрый.

– А если бы он выстрелил? В меня, в тебя? В Гульку? От злости или случайно? Мог.

– В ружье дробь была. Не убила бы.

– Значит, простить нельзя, только если бы убила? А если бы глаза выбила? Или лицо испортила? Тебе! Это простить можно?

– А если он не знал, что ружьё заряжено? Если думал, что не заряжено?

– Ещё хуже. Мог бы на курок нажать сдуру. Мой отец часто говорит, что если ружьё висит на стене, то оно обязательно выстрелит. А ружьё в руках, да ещё у гада.

– Это не про то.

– Про это самое.

– Нельзя так, Сёма. Он же человек. А если он несчастный? А если с ним никто дружить не хочет?

– Сам виноват. Кто же захочет дружить с таким. Даже ты, сводная сестра, не захотела.

– Всё равно нужно быть добрым. Сначала поговорить с ним, объяснить, постараться его понять.

– Я уже был добрым. Два раза. А он только хуже.

– Надо быть всегда добрым. Жалко его.

– А он тебя пожалел, когда ты волосы над костром подпалила и руку обожгла? Веселился вовсю, кричал: «Дашка-обгоряшка, Дашка-погоряшка».

– Всё равно жалко.

– Да?! Ух, какая ты жалостливая! Может быть, пойдёшь ночевать к нему в палатку, чтобы он от страха там не помер один?

Уже на середине фразы Семён Семёныч осознал, что такое нельзя говорить ни за что, но от злости договорил до конца и обмер от ужаса. Даша вскочила – плед упал на песок.

– Вот как! Вот ты какой! И пойду! – выкрикнула она дрожащим голосом и убежала в палатку.

Семён Семёныч вскочил на ноги, не зная, что делать. Злость мгновенно испарилась, осталась растерянность. Даша вылетела из палатки в обнимку со своим спальным мешком, и тут Семён Семёныч очнулся и успел схватить её за руку:

– Не пущу. Я больше не буду. Ну пожалуйста. Честное слово.

Даша попыталась вырвать руку, уронила мешок, опустилась на остывший песок и заплакала. Семён Семёныч сел возле неё, не зная, что делать, и только осторожно вздыхал. Наконец она перестала плакать:

– Я совсем не из-за тебя плакала, не вздумай. Просто ты мне руку больно сжал.

– Да-да, конечно, не из-за меня, – торопливо проговорил Семён Семёныч, понимая, что плакала она именно из-за него, из-за обиды на его слова. От боли, от злости или из-за ещё чего-нибудь не так плачут. И это почему-то было приятно.

– Никогда-никогда больше не говори так. Ладно?

– Никогда! Но этого гада в наш дом всё равно не пущу!

Даша безнадёжно махнула рукой, подобрала спальник и ушла обратно в палатку.

* * *

Семён Семёныч сидел у костра и думал. Он вспоминал Вовку, орущего «А-а-а-а», когда лодка увозила его отца неизвестно куда и он оставался один, среди людей, которые его не любят, без отцовской защиты, и жалость к Вовке снова вспыхивала в нём. Вспоминал, как Вовка называл его «домохозяйкой» нарочно при Даше, чтобы она услышала, и жалость исчезала. Нет, наверное, не исчезала совсем, а только пряталась. Вспоминал себя в воде и Вовку с ружьём, направленным на него, его счастливую злобную улыбочку: «Ну, командир, кто кого теперь будет слушаться?» – и жалость исчезала совсем и вспыхивала ненависть. Потом отпускала, и снова проступала жалость.

Чтоб совсем задавить её, Семён Семёныч представил себе, как Вовка выстрелил и заряд дроби попал в Дашу и Гульку. Он даже застонал, когда перед глазами встала эта жуткая картина: кровь Гульки и Даши, проступающая сквозь прижатые к лицу пальцы, визжащий в воде Фантик. Он сам, пытающийся отнять их руки от лица, чтобы увидеть, целы ли глаза. От безудержной, слепящей ненависти даже заболела голова. Тут уж никакой, даже самой слабой жалости места не было. О том, что весь заряд мог попасть прямо в него, почему-то не думалось.

Сидеть на одном месте было невозможно. Он вскочил и стал ходить вокруг костра. Сейчас его московские обиды на Вовку казались такими смешными! Подумаешь, ну, кричал из окна своё «няня Сёма». «Нет, не права Дашка! Нельзя быть добрым с такими гадами. Он бы выстрелил, если бы не боялся, что я останусь живым и убью его самого». И вдруг Семён Семёнычу мучительно захотелось узнать, выстрелил бы Вовка, если бы уверен был, что ему ничего за это не будет, или нет? И понимал, что, к счастью, ему этого никогда и никак не узнать.

Он как-то сразу ослабел и медленно пошёл к палатке. Все спали. Только Фантик поднял голову и тут же уснул. Он лежал между Дашей и Гулькой, привалившись, как обычно, к Гулькиному спальнику. Брать его под одеяло папа запретил под страхом отдать Фантика обратно волчихе, и Гулька, под неусыпным надзором Семён Семёныча, строго выполняла запрет. Свой собственный спальник, уложенный Дашкой по другую сторону от Гульки, он перетащил к входу, поперёк палатки. Нож под подушкой, топорик под правой рукой, чтобы никто, не разбудив его, не мог напасть на женщин.

«Я защитник. Скорее бы папа приехал», – подумал Семён Семёныч уже в спальном мешке и сразу заснул.

* * *

Семён Семёныч проснулся первым, вышел из палатки, огляделся. Вовкина палатка была открыта. «Душно ему, что ли?» – подумал он, почувствовав с удивлением, что вчерашней ненависти к Вовке в нём уже нет, а осталось ощущение какой-то неприятной помехи, которую нужно перетерпеть. Он умылся. Все ещё спали. Семён Семёныч пошёл за дровами для костра – аккуратно нарубленная куча лежала возле леса.

Проходя мимо Вовкиной палатки, он заглянул в распахну тую дверь. Пусто. Странно. Семён Семёныч огляделся. Вовки нигде не было видно. «В лес ушёл? – размышлял он. – Не-ет, леса он боится. Так. Лодка на месте, да и не смог бы он уплыть на ней, не умеет. В баке бензина нет, где искать отца, не знает. К нам залезть не мог, это точно, я лежал поперёк входа». Он ещё раз заглянул в Вовкину палатку – вдруг не заметил его за вещами. Нет его. И спального мешка нет! Семён Семёныч забеспокоился. Заглянул за его палатку, потом за свою. «Вот он! Спит под скатом крыши нашего дома, гад, как в норе. Скаты ведь длинные, чтобы вода с крыши стекала подальше и не затекала под палатку. А я должен искать и волноваться?! А почему я волнуюсь из-за него? Это понятно. Как потом отчитаться перед папой за потерю порученного для охраны имущества! И Дашка станет переживать, она же добрая: “Ах, пропал Вова, бедный. Это ты, Сёма, виноват, ты не был к нему добр”».

Семён Семёныч почувствовал, как он опять накаляется, и постарался справиться с собой. Он подошёл к Вовке, толкнул его ногой. Вовка открыл глаза. Семён Семёныч приложил палец к губам, показывая, что нужно вести себя тихо, и жестом предложил Вовке вылезти из мешка и идти за ним. Вовка подчинился, и это удивило Семён Семёныча.

Они вместе прошли от палатки до озера и сели на уже заметно нагревшийся песок.

– Отвечай, зачем прилез к нашей палатке? Ещё хотел нагадить? – начал допрос Семён Семёныч.

Он ожидал любого ответа, например: «Не твоё дело!» или «А пошёл ты, что хочу, то и делаю», но Вовка вдруг тихо заплакал.

– Ты чего? – спросил Сёмка почти шёпотом. Хотел добавить «Совесть заела?», но вместо этого сказал: – Испугался, что кабан за тобой ночью явится?

– Нет, про кабана ты наврал, я знаю, – так же тихо ответил Вовка. – Страшно одному, когда тебя все не любят.

– Так чего же ты тогда. – начал Семён Семёныч.

– Всё ты виноват, – вдруг почти закричал Вовка. – Старый ты какой-то. Такой правильный, такой ответственный, что просто ужас. Смеёшься и то серьёзно, всё знаешь, лучше всех всё понимаешь, учишь, указываешь, кому что делать.

– Так я и сам всё делаю. – растерянно начал Семён Семёныч.

– Командовать любишь: «Я решил, я велел, а вы исполняйте мои приказы!» А может, я считаю, что надо по-другому сделать?

– Так ведь отец меня назначил.

– А мой отец меня бы назначил. Я, может, не хуже тебя всё знаю и понимаю. А ты ни разу даже не спросил у меня, что я об этом думаю, не посоветовался ни разу!

– Как это «посоветовался»?

– Как-как? Ты что-то предлагаешь и спрашиваешь меня, что я думаю по этому поводу. Я говорю тебе, что думаю я. Мы обсуждаем и приходим к общему решению.

– Я с тобой советовался, когда мы разбирались с ружьями.

– Это потому что в ружьях ты ничего не понимаешь. И вообще, кончай мне приказывать. Мы с тобой ровня, и я тебе не слуга. Я сам знаю, что мне делать.

Семён Семёныч почувствовал, что сейчас взорвётся, но вовремя вспомнил Дашины слова, что нужно сначала поговорить с человеком, постараться его понять, объяснить, в чём он не прав. Он пересилил себя, подышал и спросил спокойным голосом:

– А когда кабан бежал на нас, я должен был сказать: «Вова, вон на нас бежит кабан. Клыкастый. Он, кажется, хочет запороть нас своими клычищами. Как ты думаешь, что нам делать? Поговорить с ним? Спросить, чего он хочет? Давай обсудим».

Вовка растерянно молчал.

– А если мы ровня, как ты сказал, то почему мы с Дашкой должны мыть посуду, а ты нет? И почему я должен закапывать остатки еды в глубокую яму, а ты вываливаешь их сверху, чтобы развелись мухи и кабан опять прибежал? Ровня! Никакая мы с тобой не ровня! Ты лентяй и бездельник! Это ты хочешь командовать, и чтобы мы с Дашкой тебя кормили-поили, посуду мыли, прибирали за тобой и спрашивали: «Чего ещё прикажете, Вова?» Ты вчера в палатке даже спальник свой не сложил, одежду раскидал. Дашка за тобой прибирала. Думаешь, ей приятно с твоим барахлом возиться? Гулька и та игрушки, одёжку и книжки прибирает, а ей только пять лет недавно исполнилось. И за Фантиком прибирает. Миску свою ты так и не вымыл, из грязной ел. Я должен её тебе мыть? Дашка? И ты ещё требуешь, чтобы советовались с тобой, что и как нам делать?! Иди давай от меня. Мне пора костёр разводить, завтрак готовить, я ведь домохозяйка. Не нужен ты нам. А кабана не бойся, спи в своей палатке, не придёт он. Я вчера всё в яму закопал и сверху вонючкой из баллончика побрызгал, чтобы всяких-разных отпугнуть.

Вовка молчал, опустив голову.

– А можно я костёр разведу? – тихо попросил он.

* * *

Папа приехал ближе к вечеру, усталый, но спокойный. Гулька первая услышала треск мотора и помчалась на берег. За ней, конечно, Фантик, потом Дашка и Семён Семёныч. Из своей палатки выскочил Вовка. Лодка ещё не остановилась, а он уже начал кричать:

– Как папа, дядя Андрей?

– С папой твоим всё как надо. Он в городе, в больнице. Даша, твоя мама с ним. Потерпите, приду в себя, всё расскажу. Не ел с утра. Есть какая-нибудь еда? И чаю побольше.

Семён Семёныч сгорал от нетерпения услышать, что и как с дядей Борей. И Даше было невмоготу быстрее узнать, как мама и что делать дальше. А уж Вовке.

Пока папа умывался в озере и переодевался, Семён Семёныч разбудил костёр, а Дашка быстро разогрела еду и вскипятила чай. Вовка в это время молча ходил за папой и вздыхал, а тот отвечал ему: «Потерпи, потерпи, не волнуйся, всё в порядке, насколько это в порядке может быть».

Наконец папа поел-попил и стал рассказывать:

– Боря в городе, в больнице, в травматологическом отделении. Перелом сложный, но врачи хорошие, сделали всё как надо. Сейчас он в гипсе, лежит на вытяжке. Ну, это когда к ноге подвешивают груз через блок, чтобы кости срастались правильно и нога потом не стала короче здоровой. Хорошо, что санитарный вертолёт был на месте. Сказали, что мы привезли его вовремя. Часа на два позже – и вертолёт улетел бы по другой заявке. Вова, настроение у твоего папы хорошее, но лежать ему придётся долго, пока не восстановится полностью и не сможет снова управлять машиной. Даша, твоя мама будет при нём. Я её уговорил доверить тебя нам: ты поживёшь у нас, пока они с Борей не вернутся в Москву.

Семён Семёныч едва удержался, чтобы не подпрыгнуть от радости.

– Ты, Вова, поедешь в Москву с нами. Твоя мама к нашему приезду должна будет уже вернуться. Если не успеет, подумаем, что делать, уже в Москве.

– Дядя Андрей, а можно вы отвезёте меня к папе?

– Нет, Вова. Санитарный вертолёт за тобой не пришлют. Без него к папе добираться не один день и столько же обратно. Оставить Сёмку, Дашу и Гульку одних на такой срок немыслимо. Я и так чуть не умер от беспокойства за вас четверых. Да и тёте Инне ты будешь непосильной нагрузкой: она почти весь день проводит с твоим папой в больнице, в гостинице только ночью. Когда ей с тобой возиться? Нет, это невозможно. Вернуться в Москву – единственный разумный вариант. Ваши вещи – палатку и всё прочее – я отвезу в деревню, из которой вы выехали сюда на лодке и где стоит ваша машина. Обо всём этом Боря договорился сам, пока ждали вертолёт. Телефоны свои мы наконец зарядили. Когда выберемся на шоссе, и ты, и Даша сможете поговорить с вашими папой и мамой. Отсюда дозвониться до больницы трудно.

– А можно, если мама ещё не приедет, я буду жить у себя дома? Ключи у меня есть, – спросил Вовка.

– Можно, если твой папа разрешит. Есть можешь у нас, а жить дома. Надеюсь, ты человек ответственный и глупостей не наделаешь.

При слове «ответственный» Вовка дёрнулся и посмотрел на Семён Семёныча. Семён Семёныч широко-широко ему улыбнулся, чтобы понял, гад, что и ему придётся что-то самому делать и заодно отвечать за свои поступки. Вовка отвернулся.