Первоначальная безымянная глава VII продолжается без перерыва через то, что стало в FR главой 10 «Бродяжник», и обрывается посреди главы 11 FR «Нож во тьме», но первая часть повествования, которую я сейчас привожу, существует в двух структурно совершенно различных формах (обе чётко написаны чернилами). Их мой отец пометил «Короткая» и «Альтернативная», но для целей этой главы я буду звать их A («Альтернативная») и B («Короткая»). Соотношение между ними — текстологическая головоломка, хотя, думаю, её можно объяснить;[1] вопрос этот, впрочем, не очень важен для истории повествования, ибо обе версии явно принадлежат к одному времени. Сперва я привожу альтернативную A (на которой мой отец впоследствии написал «Использовать эту версию»).

— Вот так так! — сказал хозяин, щёлкнув пальцами. — Минуточку. Припомнилось мне, как я и говорил. Батюшки! Четыре хоббита и пять пони! В последние дни тут кое-кто справлялся о компании вашего обличья; пожалуй, мне стоило бы перемолвиться с вами словечком.

— Да, конечно! — сказал Бинго с упавшим сердцем. — Но не здесь. Не зайдёте ли к нам в комнату?

— Как пожелаете, — сказал хозяин. — Загляну пожелать вам доброй ночи и проверить, что Ноб принёс всё нужное, как только управлюсь кое с чем; тогда и потолкуем.

Бинго, Одо и Фродо пробрались назад в свою гостиную.[2] Света не было. Мерри там не оказалось, а огонь прогорел. Лишь раздув угли в пламя и подбросив хворосту, они обнаружили, что с ними пришёл Топотун. Вот он сидел себе спокойно в кресле в углу.

— Эгей! — сказал Одо. — Тебе чего?

— Это Топотун, — поспешно сказал Бинго. — Думаю, он тоже хочет перемолвиться со мной словечком.

— И хочу, и не хочу, — сказал Топотун. — То есть: у меня своя цена.

— О чём ты? — спросил Бинго, озадаченный и встревоженный.

— Не пугайся. Я вот о чём: я расскажу тебе, что знаю, и отдам, что у меня есть, и более того — сохраню твою тайну под своим капюшоном (а он плотнее, чем держите её ты и твои друзья), — но я потребую награды.

— И какова же она, позволь спросить? — сердито сказал Бинго; он не без причины заподозрил, что они напоролись на проходимца, и неуютно подумал о своём небогатом оставшемся кошельке.[3] Всего его едва ли хватило бы, чтобы ублажить проходимца, а расстаться хоть с малостью он не мог.

— Немного, — ответил Топотун с весёлой ухмылкой. — Всего лишь вот что: вы должны взять меня с собой, пока я сам не захочу вас покинуть!

— Ах, вот как! — отозвался Бинго, удивлённый, но не сильно успокоенный. — Но даже будь я склонен сказать «да», я не пообещал бы ничего подобного, пока не узнаю о тебе и твоих вестях куда больше, господин Топотун.

— Превосходно! — сказал Топотун, закидывая ногу на ногу. — Кажется, ты снова приходишь в чувство, и это всё к лучшему. До сих пор ты был и вполовину недостаточно подозрителен. Что ж, хорошо: я расскажу тебе, что знаю, а остальное оставлю на тебя. Это по-честному.

— Тогда говори! — сказал Бинго. — Что ты знаешь?

— Ну, дело вот в чём, — сказал Топотун, понизив голос; он встал, подошёл к двери, быстро отворил её, выглянул, затем тихо притворил и снова сел. — Слух у меня острый, и хоть исчезнуть в воздухе я не умею, но позаботиться, чтоб меня не видели, когда мне того не надо, — могу. Я был за изгородью, когда у Дороги недалеко к западу отсюда остановилась компания путников. Повозка, кони, пони; целая орава гномов, один-два эльфа и — чародей. Гэндальф, разумеется; его ни с кем не спутаешь, согласись. Они толковали о некоем господине Бинго Болджер-Бэггинсе и трёх его друзьях, что будто бы едут по Дороге следом. Несколько неосторожно со стороны Гэндальфа, надо сказать, но он говорил тихо, а у меня слух острый, и лежал я довольно близко.

— Я пошёл за ним и его спутниками сюда, в этот трактир. Знатная вышла суматоха для воскресного утра, скажу я тебе, и старый Барнабас носился кру́гом, но они держались особняком и не толковали при открытых дверях. Это было пять дней назад.[4] Наутро они уехали. И вот является хоббит с тремя друзьями из Шира, и хоть он называется Хиллом, он и его друзья словно знают немало о делах Гэндальфа и господина Болджер-Бэггинса из Андерхилла. Я умею складывать дважды два. Но это тебя пусть не тревожит: ответ я оставлю под своим капюшоном, как и сказал. Может, у господина Болджер-Бэггинса есть свои добрые причины оставить имя позади. Но коли так, я бы посоветовал ему помнить, что не один Топотун умеет складывать дважды два, и не всякому стоит доверять.

— Я тебе обязан, — сказал Бинго, чувствуя облегчение, ибо Топотун, похоже, не знал ничего особо опасного. — У меня есть причины оставить имя позади, как ты выразился, но не вижу, как кто-либо ещё угадал бы моё настоящее имя из того, что случилось, — разве что обладая твоим искусством в подслушивании, в… э-э… сборе сведений. И какой прок кому бы то ни было в Бри от моего настоящего имени.

— Не видишь? — сказал Топотун довольно мрачно. — Но подслушивание, как ты выразился, и в Бри не в новинку, и к тому же я ещё не всё тебе рассказал.

Но в этот миг его прервал стук в дверь. На пороге стоял господин Барнабас Баттербур с подносом свечей, а за ним Ноб с кувшинами горячей воды.

— Подумал, что вы, может, пожелаете отдать распоряжения перед сном, — сказал хозяин, ставя свечи на стол, — вот и пришёл пожелать вам доброй ночи. Ноб! Неси воду в комнаты.

Он вошёл и затворил дверь.

— Дело вот в чём, господин… э-э… Хилл, — сказал он. — Меня уж не раз просили высматривать компанию из четырёх хоббитов из Шира, четырёх хоббитов с пятью пони. Эге, Топотун, и ты тут!

— Всё в порядке, — сказал Бинго. — Говори, что хотел. Топотун с моего позволения остаётся.

Топотун ухмыльнулся.

— Что ж, — снова начал господин Баттербур, — дело вот в чём. Пять дней назад (да, верно, это было воскресное утро, когда всё было тихо и мирно) подъезжает целая орава путников. Чудно́й народ, гномы и невесть кто, с повозкой и конями. И старый господин Гэндальф был с ними. Ну, говорю я себе, что-то стряслось в Шире; они, верно, возвращаются с Угощения.

— С Угощения? — сказал Бинго. — С какого Угощения?

— Господь с вами, да, сударь! С того угощения, о котором рассказывал ваш господин Грин. С угощения господина Болджер-Бэггинса. В начале месяца тут на запад проехало редкостно много народу. И Люди были. Большой Большой Народ. На моём веку такого не бывало. Кто хоть что говорил — толковали, будто едут или везут добро на день рождения какого-то господина Болджер-Бэггинса. Сдаётся, он был в родстве с тем господином Бильбо Бэггинсом, о ком когда-то ходили чудны́е байки. Да их и поныне в Бри сказывают, сударь; хоть в Шире, смею думать, и позабыли. Но мы в Бри, так сказать, помедленнее, и любим послушать старые байки сызнова. Не то чтоб я всем этим россказням верил, заметьте. Легенды, я их зову. Может, и правда, а может, и нет. Так, на чём бишь я? Да. В прошлое воскресное утро входит старый господин Гэндальф со своими гномами и всеми. «Доброе утро, — говорю. — И куда ж вы путь держите, и откуда?» — этак приветливо. А он мне подмигивает и молчит, и никто из его народу ни слова. Но потом он отвёл меня в сторонку и говорит: «Баттербур, — говорит, — у меня позади есть друзья, что вскоре проедут через ваши места. Они должны быть здесь ко вторнику,[5] коли сумеют держаться торной дороги. Это хоббиты: один — кругленький пузатый малый (не прогневайтесь, сударь) с румяными щеками, а прочие — просто молодые хоббиты. Поедут они на пони. Скажи им, чтоб поторапливались, ладно? Я отсюда поеду потихоньку, и пусть они меня нагонят, коли смогут. Только не вздумай говорить никому другому и не подбивай их засиживаться тут на отдых. Пиво у тебя доброе, но им надо взять что можно по-быстрому и двигаться дальше. Понял?»

— Спасибо, — сказал Бинго, думая, что господин Баттербур закончил, и снова почувствовав облегчение, ибо за тайной, похоже, не крылось ничего серьёзного.

— Ах, да погодите-ка минутку, — сказал Барнабас Баттербур, понижая голос. — Это ещё не конец. Были и другие, что справлялись о четырёх хоббитах; вот это-то меня и озадачивает. В понедельник вечером въезжает верзила на огромном вороном коне. Весь в капюшоне и плаще. Я стоял у двери, и он заговорил со мной. Голос у него, подумал я, страх какой странный, и поначалу я едва разбирал его речь. Вид его мне вовсе не понравился. Но точно — он спрашивал вестей о четырёх хоббитах с пятью пони,[6] что едут из Шира. Тут что-то неладно, подумал я, но, помня слова старого господина Гэндальфа, я не дал ему удовлетворения. «Не видал я никакой такой компании, — говорю. — А что вам от них нужно или от меня?» Тут он, не сказав больше ни слова, хлестнул коня и поскакал на восток. Псы все взвыли, гуси загоготали, пока он ехал через деревню. Не жаль мне было, что он убрался, скажу я вам. Но после я слыхал, будто видели троих, что шли по дороге к Комбу за холмом, хотя откуда взялись ещё двое, никто сказать не мог.

— Но, поверите ли, они вернулись — или другие, такие же на них похожие, как ночь на тьму, явились следом. Во вторник вечером — стук в дверь, и мой пёс во дворе поднял визг и вой. «Это ещё один из тех чёрных Людей», — сказал Ноб, прибежав за мной, и волосы у него стояли дыбом. Так и есть, когда я подошёл к двери: только не один, а четверо их, и один сидел там в сумерках, и конь его почти у самого моего порога. Он склонился ко мне и заговорил этаким шёпотом. Меня аж проняло по спине, понимаете ли, будто кто за шиворот холодной воды плеснул.[7] История та же: ему нужны были вести о четырёх хоббитах с пятью пони. Но он был как-то настойчивее и нетерпеливее. Сказать по правде, он даже посулил мне изрядно золота и серебра, коли я скажу, куда они пошли, или пообещаю их высматривать.

— «Тут полно хоббитов и пони в округе и на Дороге, — говорю я (а сам думаю: до чего же чудно́, и не нравится мне его голос). — Но никакой такой компании я не видал. Назовите имя — может, и передам весточку, коли они заглянут в мой дом». Тут он смолк на миг. А потом, сударь, говорит: «Имя — Бэггинс, Болджер-Бэггинс», — и конец прошипел, как змея. «Какая весточка?» — говорю, весь дрожа. «Нет, только скажи ему, что мы ищем его и спешим, — прошипел он, — может статься, ещё нас увидишь», — и с тем он и его собратья ускакали и быстро сгинули во тьме, все закутанные в чёрное.

— Ну, что вы на это скажете, господин Хилл? Признаюсь, приходит мне на ум усомниться, ваше ли это настоящее имя, не прогневайтесь. Но надеюсь, я поступил правильно: ибо сдаётся мне, эти чёрные молодцы не желают добра господину Болджер-Бэггинсу, коли это вы и есть.

— Да! Он и есть господин Болджер-Бэггинс, — вдруг сказал Топотун. — И ему следует быть тебе благодарным. Пусть пеняет на себя и своих друзей, коли вся деревня уже знает его имя.

— Я благодарен, — сказал Бинго. — Жаль, что не могу рассказать вам всю историю, господин Баттербур. Я очень устал и порядком встревожен. Но если коротко, эти… э-э… чёрные всадники — как раз то, от чего я пытаюсь спастись. Я был бы очень благодарен (и Гэндальф тоже, да и старый Том Бомбадил, думаю), если бы вы забыли, что здесь проезжал кто-то, кроме господина Хилла; хотя надеюсь, эти мерзкие всадники больше вас не побеспокоят.

— И впрямь надеюсь! — сказал Барнабас.

— Ну, доброй ночи! — сказал Бинго. — Ещё раз спасибо за вашу доброту.

— Доброй ночи, господин Хилл. Доброй ночи, Топотун! — сказал Барнабас. — Доброй ночи, господин Браун, сударь, и господин Грин. Батюшки, а где же господин Риверс?

— Не знаю, — сказал Бинго, — но, думаю, он снаружи. Он что-то говорил о том, чтобы выйти подышать воздухом. Скоро вернётся.

— Что ж. Не стану его запирать снаружи, — сказал хозяин. — Доброй вам всем ночи! — С тем он вышел, и шаги его замерли в глубине прохода.

— Вот так! — сказал Топотун, прежде чем Бинго успел заговорить. — Старый Барнабас рассказал тебе немало из того, что мне ещё оставалось сказать. Я и сам видел Всадников. Их по меньшей мере семеро. Это ведь несколько меняет дело, не правда ли?

— Да, — сказал Бинго, скрывая тревогу как мог. — Но мы и так уже знали, что они за нами охотятся, и, похоже, ничего нового они не выведали. Как удачно, что они явились прежде нашего прихода!

— Я бы не был так уверен, — сказал Топотун. — Мне есть что добавить. [Добавлено карандашом: Впервые я увидел Всадников в прошлую субботу к западу от Бри, ещё до того, как наткнулся на Гэндальфа. Я вовсе не уверен, что они не шли и по его следу. Видел я и тех, что заезжали к Барнабасу. И] во вторник ночью я лежал на откосе под изгородью сада Билла Ферни, и слышал, как Билл Ферни разговаривает. Он малый чудно́й, и дружки его под стать. Может, ты приметил его в обществе: смуглый малый с насупленным видом. Он улизнул сразу после песни и «происшествия». Я бы ему не доверял. Он продаст что угодно кому угодно. Улавливаешь? Я не видел, с кем Ферни говорил, и не слышал, что было сказано: голоса были — шипенье да шёпот. Вот и все мои вести. С «наградой» моей поступай как знаешь. Но что до моего ухода с вами, скажу лишь вот что: я знаю все земли между Широм и Горами, ибо за свою жизнь исходил почти все, а я старше, чем выгляжу. Я мог бы пригодиться. Ибо сдаётся мне, после нынешнего происшествия вам придётся сойти с открытой Дороги. И что-то не думаю, что вам захочется повстречать кого-нибудь из этих Чёрных всадников, коли сможете того избежать. У меня от них мороз по коже.

Он содрогнулся, и они с удивлением увидели, что он надвинул капюшон на лицо, спрятав его в ладонях. В комнате будто стало очень тихо и недвижно, а огни — тусклы.

— Вот! Прошло! — сказал он спустя миг, откидывая капюшон и отводя волосы с лица. — Может статься, я знаю или догадываюсь об этих Всадниках больше даже, чем ты. Ты их пока недостаточно боишься. Но мне сдаётся весьма вероятным, что весть о вас дойдёт до них прежде, чем ночь состарится. Завтра вам придётся идти быстро и тайно (по возможности). Но Топотун может повести вас тропами, что мало хожены. Возьмёте его?

Бинго не ответил. Он смотрел на Топотуна: сурового, дикого, грубо одетого. Трудно было решить, как быть. Он не сомневался, что бо́льшая часть его рассказа правдива (подкреплённая, как-никак, рассказом хозяина), но в добром его умысле увериться было не так легко. Вид у него был тёмный — и всё же было в нём, и в речи его, что нередко отклонялась от деревенского склада следопытов и народа Бри, что-то дружеское и даже знакомое. Молчание росло, а Бинго всё не мог решиться.

— Что ж, я за Топотуна, коли тебе нужна подмога в решении, — сказал наконец Фродо. — Да и в любом случае, смею сказать, он мог бы идти за нами, куда бы мы ни пошли, даже откажи мы ему.

— Спасибо! — сказал Топотун, улыбнувшись Фродо. — Мог бы, и пошёл бы, ибо счёл бы это своим долгом. Но вот письмо, что у меня для тебя есть, — смею думать, оно поможет тебе решиться.

К изумлению Бинго, он вынул из кармана небольшое запечатанное письмо и протянул его. Снаружи было надписано: «B from G» (Б. — от Г.).

— Прочти, — сказал Топотун.[8]

Бинго внимательно оглядел печать, прежде чем сломать её. Она, несомненно, была Гэндальфова, как и почерк, и руна [G]. Внутри было следующее послание. Бинго прочёл его вслух.

Утро понедельника, 26 сент. Дорогой Б. Не задерживайся в Бри надолго — и на ночь, если сможешь. Узнал в пути кое-какие вести. Погоня близится: их по меньшей мере 7, может, и больше. Ни в коем случае не пользуйся Им снова, даже ради шутки. Не двигайся в темноте или тумане. Двигайся днём! Постарайся меня нагнать. Я не могу тебя здесь ждать, но день-другой буду идти медленно. Высматривай наш лагерь на Заверти.[9] Я буду ждать там, сколько посмею. Передаю это следопыту (дикому хоббиту) по прозванию Топотун: он смуглый, длинноволосый, в деревянных башмаках! Ему можно доверять. Он мой старый друг и знает очень многое. Он проведёт тебя к Заверти и дальше, если понадобится. Поторопись! Твой

Гэндальф[10]

Бинго поглядел на размашистый почерк — он казался столь же явно подлинным, как и печать.

— Ну, Топотун! — сказал он. — Если бы ты сразу сказал, что у тебя есть это письмо, дело пошло бы куда глаже и сберегло бы кучу разговоров. Но зачем ты выдумал всё это про подслушивание?

— Я не выдумывал, — рассмеялся Топотун. — Я порядком напугал старого Гэндальфа, выскочив из-за изгороди. Сказал ему, что повезло — это старый друг. Мы долго беседовали о разном — о Бильбо, о Бинго и о [добавлено карандашом: Всадниках и] Кольце, коли хочешь знать. Он был очень рад меня видеть, ибо спешил, а всё же тревожился, как бы связаться с тобой.

— Что ж, признаюсь, я рад весточке от него, — сказал Бинго. — И коли ты друг Гэндальфа, то нам повезло тебя встретить. Прости, если я был без нужды подозрителен.

— Не был, — сказал Топотун. — Ты был и вполовину недостаточно подозрителен. Имей ты прежде дело с твоим нынешним врагом, ты не доверял бы и собственным рукам без хорошего пригляда, раз уж знаешь, что он напал на твой след. Вот я подозрителен: и мне пришлось сперва как следует убедиться, что вы — подлинные, прежде чем вручать какое-либо письмо. Я слыхал о теневых ватагах, что перехватывают послания, для них не предназначенные, — враги и прежде так делали. К тому же, коли хочешь знать, меня позабавило, удастся ли мне склонить тебя взять меня — одним своим даром убеждения. Славно было бы (хоть и совсем неправильно), прими ты меня за обхождение, без поручительства! Но что ж — видно, наружность моя против меня!

— Против! — сказал Одо, смеясь. — Но по нраву, а не по виду, как говорят в Шире; да и сдаётся мне, мы все скоро будем выглядеть не лучше, належавшись в изгородях да канавах.

— Не одна неделя (или год) скитаний по свету уйдёт на то, чтобы ты стал выглядеть, как Топотун, — ответил он, и Одо притих. — Ты бы прежде помер, не будь ты сделан из материала покрепче, чем кажется.

— Что же нам делать? — сказал Бинго. — Я не вполне понимаю его письмо. Гэндальф сказал: «не задерживайся в Бри». А Барнабас Баттербур — надёжен?

— Вполне! — сказал Топотун. — Надёжнее хоббита не сыскать между Западными Башнями и Ривенделлом. Верный, добрый, в простом своём деле смышлёный, но не больно любопытен к чему-либо, кроме повседневных событий среди простого народа Бри. Случись что странное — он просто выдумает объяснение либо забудет. «Чудно́», — скажет, почешет в затылке и вернётся к своей кладовой или пивоварне. Это тебе же на руку! Думаю, он уже убедил себя, что вышла «какая-то ошибка», что свет был обманчив и что всем хоббитам в комнате лишь померещилось, будто «господин Хилл» исчез. Чёрные всадники недели через две обратятся в обычных путников, что ищут друга, — если только не вернутся.

— Ну, безопасно ли тогда оставаться здесь на ночь? — сказал Бинго, поглядев на уютный огонь и свет свечей. — То есть Гэндальф сказал: «поторопись», но и «не двигайся в темноте».

Именно здесь альтернативная версия B (см. с. 148 и примеч. 1) сходится или сливается с только что приведённой версией A (хотя до этого места, как будет видно, есть значительные совпадающие пассажи). Начало повествования здесь совсем иное:

— Вот так так! — сказал хозяин, щёлкнув пальцами. — Минуточку. Припомнилось мне, как я и говорил. Батюшки! Четыре хоббита и пять пони! Сдаётся, у меня есть письмо для вашей компании.

— Письмо! — сказал Бинго, протягивая руку.

— Ну, — сказал тот, замявшись, — он-то наказывал, чтоб я был осторожен и вручил его в верные руки. Так что, может, коли вы не против, будьте так добры, скажите мне, от кого вы могли бы ждать весточки.

— От Гэндальфа? — сказал Бинго. — Старого… э-э… человека (он подумал, что «чародей», пожалуй, слово неосторожное) в высокой шляпе и с длинной бородой?

— Гэндальф это и был, — сказал Баттербур, — и стар он, да только описывать его нужды нет. Его весь народ знает. Чародей, говорят, хоть оно как знать. Но какое же ваше имя, простите за спрос, сударь?

— Бинго.

— А! — сказал Барнабас.[11] — Что ж, вроде всё сходится; хотя он-то говорил, что вы будете здесь ко вторнику, а не к четвергу, как вышло.[12] Вот письмо.

Из кармана он вынул небольшой запечатанный конверт, на котором было написано: «To Bingo from G. by the hand of Mr B. Butterbur, landlord of the Prancing Pony, Bree» («Бинго от Г. через руки г-на Б. Баттербура, хозяина „Гарцующего Пони“, Бри»).

— Большое спасибо, господин Баттербур, — сказал Бинго, пряча письмо в карман. — Теперь, с вашего позволения, пожелаю доброй ночи. Я очень устал.

— Доброй ночи, господин Хилл! Воду и свечи пришлю к вам в комнату, как только смогу.

Он засеменил прочь, а Бинго, Фродо и Одо пробрались назад в свою гостиную.

Отсюда (с. 148) версия B совпадает с версией A практически слово в слово вплоть до слов Топотуна «но подслушивание, как ты выразился, и в Бри не в новинку, и к тому же я ещё не всё тебе рассказал» (с. 150), на которых в A его прервало появление господина Баттербура; так что и в B Топотун рассказывает им, как подслушал Гэндальфа, толковавшего о Бинго с гномами и эльфами на Дороге к западу от Бри. Здесь B снова расходится:

— …К тому же я ещё не рассказал тебе самого важного. Были и другие, что справлялись о четырёх хоббитах.

Сердце Бинго упало: он догадывался, что последует. — Продолжай, — тихо сказал он.

— В понедельник вечером у западного края деревни я чуть не налетел на коня и всадника, что быстро ехали в сумерках: весь в капюшоне и чёрном плаще, и конь его был высок и чёрен. Я окликнул его с проклятием, не понравился мне его вид, и он остановился и заговорил. Голос у него был странный, и поначалу я едва разбирал его речь. Точно — он спрашивал вестей о четырёх хоббитах с пятью пони, что едут из Шира. Я стоял недвижно и не отвечал, а он шаг за шагом подводил коня всё ближе. Когда он был совсем рядом, он склонился и принюхался. Потом зашипел и поскакал прочь через деревню, на восток. Я слышал, как взвыли псы и загоготали гуси. Из разговоров в трактире той ночью я понял, что троих всадников видели в сумерках на Дороге к Комбу за холмом; хотя откуда взялись ещё двое, не знаю.

— Во вторник я был настороже весь день. Точно — как завечерело, я снова увидел тех же всадников, или других, таких же на них похожих, как ночь на тьму, — они снова спускались по Дороге с Запада. Только на этот раз четверо, не трое. Я окликнул их из-за изгороди, когда они проезжали, и все они вдруг остановились и повернулись на мой голос. Один из них — он казался крупнее и сидел на более высоком коне — двинулся в мою сторону. «Куда вы едете и по какому делу?» — сказал я. Всадник подался вперёд, будто вглядываясь — или внюхиваясь, а затем, подъехав к изгороди, заговорил этаким шёпотом. Холодные мурашки побежали у меня по спине. История та же: ему нужны были вести о четырёх хоббитах и пяти пони. Но он был как-то настойчивее и нетерпеливее. И вправду (вот это-то сейчас меня и тревожит) он посулил изрядно серебра и золота, коли я скажу, куда они пошли, или пообещаю их высматривать. «Не видал я никакой такой компании, — сказал я, — да и сам я бродяга, и завтра, может, буду далеко на Западе или Востоке. Но коли назовёшь имя, может, и передам весточку, случись мне встретить такой народ в пути». Тут он помолчал, а потом вдруг сказал: «Имя — Бэггинс, Болджер-Бэггинс», — и конец прошипел, как змея. «Какая весточка?» — спросил я, весь дрожа. «Только скажи ему, что мы ищем его и спешим», — прошипел он, и с тем ускакал со своими спутниками, и чёрные их одежды быстро поглотила тьма. Что ты на это скажешь? Это ведь несколько меняет дело, не правда ли?

— Да, — сказал Бинго, скрывая тревогу как мог. — Но мы и так уже знали, что они за нами охотятся, и, похоже, ничего нового они не выведали.

— Это коли мне можно верить! — сказал Топотун, взглянув на Бинго. — Но и так я бы не был слишком уверен. Мне есть что добавить ещё. Во вторник ночью я лежал на откосе под изгородью сада Билла Ферни…

Здесь версия B снова возвращается к другой (с. 153) и почти слово в слово та же вплоть до «Молчание росло, а Бинго всё не мог решиться» (с. 154), с единственным отличием: после «Он не сомневался, что бо́льшая часть его рассказа правдива» слова «(подкреплённая, как-никак, рассказом хозяина)» по необходимости отсутствуют, ибо в этой версии господин Баттербур со Всадниками не встречался. Дальше в B следует:

— На твоём месте я бы взглянул на то письмо Гэндальфа, — тихо сказал Топотун. — Оно могло бы помочь тебе решиться.

Бинго вынул из кармана письмо, о котором почти забыл. Он внимательно оглядел печать, прежде чем сломать её. Она, несомненно, была Гэндальфова, как и почерк, и руна [G]. Он вскрыл письмо и прочёл его вслух.

Письмо то же, что и в версии A, кроме концовки, ибо в этой истории Гэндальф отдал письмо не Топотуну, а хозяину:[13]

…Если встретишь следопыта (дикого хоббита: смуглого, длинноволосого, в деревянных башмаках!) по прозванию Топотун, держись его. Ему можно доверять. Мой старый друг: я виделся с ним и велел ему высматривать тебя. Он многое знает. Он проведёт тебя к Заверти и дальше, если понадобится. Поторопись! Твой

Гэндальф [G]

Бинго поглядел на размашистый почерк. Он казался столь же явно подлинным, как и печать.

— Ну, Топотун, — сказал он, — если бы ты сразу сказал, что виделся с Гэндальфом и говорил с ним и что он написал это письмо, дело пошло бы куда глаже и сберегло бы кучу разговоров.

— Что до письма, — сказал Топотун, — я о нём ничего не знал, пока старый Барнабас его не вынес. Гэндальф натянул две тетивы на свой лук. Видно, боялся, что я могу с вами разминуться.

— Но зачем ты выдумал всю эту историю про подслушивание?

— Я не выдумывал, — рассмеялся Топотун. — Это была правда. Я порядком напугал старого Гэндальфа, выскочив из-за изгороди.

Отсюда (с. 154) два текста снова совпадают — разве что Топотун не говорит здесь «мне пришлось сперва как следует убедиться, что вы — подлинные, прежде чем вручать какое-либо письмо», а просто «мне пришлось убедиться, что вы — подлинные». Но когда Бинго говорит «Я не вполне понимаю это письмо. Он говорит „не задерживайся в Бри“» (с. 155), в версии B он не успевает продолжить, ибо:

В этот миг раздался стук в дверь. Снова явился господин Баттербур с подносом свечей, а за ним Ноб с кувшинами горячей воды.

— Вот вам вода и свет, коли надумаете на боковую, — сказал он. — Только господин Риверс ваш ещё не воротился. Надеюсь, он недолго, а то и мне самому пора на боковую, да только нынче я запирать никому другому не доверю — не с этими докучными чёрными чужаками вокруг.

— Куда же подевался Мерри? — сказал Фродо. — Надеюсь, с ним всё хорошо.

— Дайте ему ещё несколько минут, господин Баттербур, — сказал Бинго. — Простите, что докучаю.

— Ладно, — сказал он, ставя свечи на стол. — Ноб, неси воду в комнаты! Доброй ночи, господа.

Он затворил дверь.

— Что я хотел сказать, — тихо продолжил Бинго спустя миг, — это: почему бы и не остаться в Бри? Баттербур-то надёжен? Конечно, Том Бомбадил так сказал, но я учусь быть подозрительным.

— Старый Барнабас! — сказал Топотун. — Он вполне надёжен. Надёжнее хоббита не сыскать между Западными Башнями и Ривенделлом. Гэндальф боялся лишь, как бы вам здесь не было слишком уютно! Барни верный, добрый, в простом деле смышлёный — и не больно любопытен к чему-либо, кроме повседневных событий среди своего народа Бри. Случись что странное — он просто выдумает объяснение либо выкинет из головы как можно скорее. «Чудно́», — скажет, почешет в затылке и вернётся к своей кладовой или пивоварне.

— Что ж, безопасно ли оставаться здесь на ночь? — сказал Бинго, поглядев на уютный огонь и свечи. — Во всяком случае, Гэндальф сказал «не двигайся в темноте».

В этой точке две версии окончательно сливаются. Видно, что существенные отличия B от A таковы. В B письмо Гэндальфа у Баттербура, и он отдаёт его Бинго в самом начале (хотя Бинго не читает его тут же). Топотун не только, как в A, «подслушивает» Гэндальфа и его спутников на Дороге к западу от Бри, но и сам, а не Баттербур, встречается со Всадниками — и, разумеется, не у дверей трактира, а на дороге. «Материал» обоих рассказов очень схож, если сделать поправку на баттербуровский колорит одного и на разницу места.

В версии A Топотун, чтобы помочь Бинго решиться, отдаёт ему письмо, когда господин Баттербур уходит; в B он напоминает Бинго о письме (как в FR, с. 181). И в B Баттербур лишь теперь входит в гостиную, так что осознание того, что Мерри не вернулся, откладывается.

Характерное сочетание этих расходящихся рассказов — или выбор из них — обнаруживается в соотношении между окончательной историей в FR и двумя первоначальными вариантами, ибо A соблюдается в том, что господин Баттербур входит посреди разговора хоббитов с Топотуном/Бродяжником, — а B в том, что именно у Баттербура письмо Гэндальфа. Весьма характерно и то, что «подслушивание» Топотуном Гэндальфа и его спутников за изгородью на Дороге к западу от Бри уцелело в FR (с. 176), но обратилось в подслушивание Бродяжником самих хоббитов — ибо в FR Гэндальф, конечно, побывал в Бри и оставил письмо задолго до того, в конце июня, а ко времени Угощения был уже далеко. Но хотя относительная хронология — между передвижениями Гэндальфа и хоббитов — была бы полностью перестроена, хронология самих хоббитов не менялась никогда.

Чт. 22 сент. — Угощение. Гэндальф и Мерри с гномами и эльфами покинули Хоббитон (после фейерверка).

Пт. 23 сент. — Бинго, Фродо и Одо покинули Хоббитон и заночевали под открытым небом.

Сб. 24 сент. — Хоббиты провели ночь с Гилдором и эльфами.

Вс. 25 сент. — Хоббиты к ночи достигли Бакленда. Гэндальф со спутниками поутру прибыл в Бри.

Пн. 26 сент. — Хоббиты в Старом Лесу; первая ночь у Тома Бомбадила. Гэндальф со спутниками покинул Бри, оставив письмо для Бинго. Чёрный Всадник является в трактир (или встречает Топотуна на Дороге).

Вт. 27 сент. — Вторая ночь у Тома Бомбадила. Четыре Всадника являются в трактир (или Топотун встречает их на Дороге).

Ср. 28 сент. — Хоббиты схвачены умертвием.

Чт. 29 сент. — Хоббиты прибывают в Бри.

Те же даты движения хоббитов появляются в «Повести Лет» в ВК, Приложение B (с. 372). То, что 22 сентября, день Угощения, было четвергом, впервые появляется в четвёртой версии «Долгожданного угощения» (FR, с. 34); изначально это была суббота (см. с. 21, 38).

О значении карандашных добавлений на с. 153–154, которыми Топотуну приписано, что он видел Всадников «к западу от Бри» уже в субботу, до прихода туда Гэндальфа, и говорил с Гэндальфом о них при встрече, см. с. 217, примеч. 11.

С того места, где две версии сходятся, текст (чернилами поверх карандаша) идёт так. Привожу его полностью, ибо, хотя многое сохранилось в FR, различий в подробностях очень много.

— Нельзя, — сказал Топотун, — а значит, хочешь не хочешь, эту ночь вам придётся остаться здесь. Что сделано, того не воротишь, и нам остаётся надеяться, что всё будет хорошо. Не думаю, что что-нибудь проберётся внутрь этого трактира, раз он заперт. Но, разумеется, выйти нам надо как можно раньше поутру. Я буду на ногах прежде Солнца и пригляжу, чтоб всё было готово. Вы отстали дня на два-три — как-то так. Может, по пути расскажете мне, что с вами было. Если не выйдете рано и не пойдёте быстро, сомневаюсь, что застанете хоть какой-нибудь лагерь на Заверти.

— В таком случае давайте-ка спать! — сказал Одо, зевая. — А где этот глупый Мерри? Только не хватало, чтоб нам сейчас пришлось выходить его искать.

В этот самый миг они услышали, как хлопнула дверь и в проходе застучали ноги. Мерри влетел вихрем, поспешно затворил дверь и привалился к ней. Он запыхался. С мгновение они в тревоге глядели на него; потом он выдохнул:

— Я видел одного, Бинго. Я видел одного!

— Что? — вскричали они разом.

— Чёрного Всадника!

— Где? — сказал Бинго.

— Здесь. В деревне, — ответил он. — Я вернулся с прогулки и стоял как раз за полосой света из двери, глядя на звёзды: ночь погожая, но тёмная. Я почувствовал, как что-то приближается, если понимаешь, о чём я: была этакая тёмная тень, и тут я увидел его на миг,[14] как раз когда он прошёл сквозь луч света из двери. Он вёл коня вдоль травяной обочины по ту сторону Дороги и почти не издавал ни звука.

— Куда он пошёл? — спросил Топотун.

Мерри вздрогнул, впервые заметив незнакомца.

— Продолжай, — сказал Бинго. — Это посланец от Гэндальфа. Он нам поможет.

— Я пошёл за ним, — сказал Мерри. — Он прошёл через деревню до самого восточного края, где Дорога огибает подножие холма. Вдруг он остановился под тёмной изгородью, и мне почудилось, что он говорит или шепчется с кем-то по ту сторону. Я не был уверен, хоть и подкрался как мог близко. Но, боюсь, на меня вдруг напала дрожь и всё сделалось чудно́, и я кинулся назад.

— Что же делать? — сказал Бинго, оборачиваясь к Топотуну.

— Не ходите по своим комнатам! — тотчас сказал Топотун. — Это, верно, был Билл Ферни — ведь его нора на восточном краю Бри, и более чем вероятно, что он выведал, какие комнаты вам отвели. У них маленькие окна, глядящие назад, на запад, а наружные стены не очень-то толсты. Мы все останемся здесь, запрём дверь и окно и будем сторожить по очереди.[15] Но сперва лучше принести вашу поклажу — и устроить постели!

В этом месте мой отец прервал первоначальный карандашный черновик, чтобы набросать план дальнейшей истории, и, поскольку эту часть рукописи он чернилами не надписал, её можно прочесть — или можно было бы, не будь она нацарапана на самом пределе разборчивости и за ним.

Так и сделано. Подушки в постели. Ночью ничего не случается — но поутру окна открыты, подушки на полу. Пони все пропали. Тимоти [т. е. трактирщик Тимоти Тайтус] в великом смятении. Они [?счёт]. Он платит за пони[?, но больше] не достать. Нехватка в деревне. Они идут дальше с Топотуном пешком. Топотун ведёт их к норе дикого хоббита и [?уговаривает друга] бежать вперёд и послать на Заверть весть с пони? Топотун [?ведёт их тихими тропами в стороне от …] дороги, через леса. Однажды далеко-далеко на холме, что глядел вниз на отрезок дороги, им померещился Чёрный Всадник, сидящий на коне [?и озирающий] дорогу [?и округу].

….. Заверть [?около] 50 [рядом написано: 100] миль от Бри.

Обзор во все стороны.

Гэндальф ушёл, но оставил груду камней — весть. Ждал два дня. Надо идти дальше. Гнать к броду. Из Ривенделла помощь придёт легко, если я туда доберусь.

Они приходят к Тролльим Камням у Дороги. Здесь из-за Реки впереди им [?приходится] вернуться на Дорогу. Чёрные Всадники, очевидно, ждут, что они навестят Тролльий лес [> Тролльшоу], и поджидают на дороге, где тропа выходит на неё.

На этой стадии, стало быть, мой отец вовсе не предвидел нападения на хоббитов у Заверти, как в более раннем наброске на с. 126 он не предвидел нападения на трактир. Посещение Тролльих Камней уже было задумано в том наброске (там названное «глупой затеей»), и там, как и здесь, Всадники настигали их лишь у Брода.

Это первое появление имени Тролльшоу (Trollshaw), которое значится на карте ВК (Trollshaws), но нигде в тексте.

Текст чернилами продолжается:

Топотун был теперь принят как член отряда, более того — как их проводник. Они тотчас сделали, как он предложил, и, прокравшись в свои спальни, они разворошили постели и положили вдоль каждой кровати по подушке. Одо добавил бурый меховой коврик — более правдоподобную замену своей голове. Когда все снова собрались в гостиной, они свалили вещи на пол, придвинули к двери низкое кресло и затворили окно. Выглянув наружу, Бинго увидел, что ночь всё ещё ясна; тогда он закрыл и запер тяжёлые внутренние ставни, задёрнул занавеси и задул свечи. Хоббиты улеглись на одеялах ногами к огню. Топотун лёг в кресле у двери. Говорили они немного и один за другим уснули.[16] Ночью ничто их не потревожило. И Мерри, и Бинго раз проснулись в ранние, ещё тёмные часы, вообразив, что слышали или почуяли некое движение, но вскоре снова заснули. Они приметили, что Топотун, кажется, сидит в кресле бодрствуя, с открытыми глазами. Это Топотун и задёрнул занавеси, открыл ставни и впустил ранний свет. Он, похоже, мог обходиться почти без сна. Едва он их растолкал, они на цыпочках прошли по проходу в свои спальни.

Там они увидели, как хорош был совет Топотуна. Окна были распахнуты и хлопали, занавеси трепетали. Постели были раскиданы, подушки брошены на пол — вспороты. Коврик Одо был разорван в клочья.

Топотун тут же отправился искать господина Баттербура и поднял его с постели. Что именно он ему сказал, он Бинго не поведал, но хозяин явился очень быстро, и был он очень напуган и очень виноват.

— Сроду такого не бывало ни на моём веку, ни на отцовом, — сказал он, в ужасе вздымая руки. — Чтоб гости не могли спать в своих постелях, и всё такое. До чего мы дошли? Но и неделька же выдалась чудна́я, что и говорить.

Он, похоже, не удивился, что они хотят уйти как можно скорее, прежде чем народ поднимется, и засуетился, чтобы тотчас раздобыть им завтрак и снарядить пони.

Но вскоре он вернулся в смятении. Пони пропали! Двери конюшни ночью были взломаны, и они исчезли, а с ними и все прочие пони в заведении. Это была сокрушительная весть. Они и так уже, верно, опоздали нагнать Гэндальфа. Пешком на это не было надежды — им не добраться до Заверти за много дней, ни до Ривенделла за много недель.

— Что же нам делать, господин Баттербур? — отчаянно спросил Бинго. — Нельзя ли одолжить ещё пони в деревне или в округе? Или нанять? — добавил он довольно неуверенно.

— Сомневаюсь, — сказал господин Баттербур. — Сомневаюсь, чтоб во всём Бри осталось четыре верховых пони, и вряд ли хоть один из них продаётся или сдаётся внаём. У Билла Ферни есть один, бедная заезженная тварь, но он не расстанется с ним меньше чем за тройную цену, уж я-то его знаю. Но я сделаю что смогу. Подниму Боба и тотчас разошлю его по округе.

В конце концов, после задержки в час с лишком, оказалось, что добыть можно лишь одного пони — и того пришлось купить за шесть серебряных пенни (высокая цена для тех мест). Но господин Барнабас Баттербур был честный хоббит и щедрый (хотя мог себе позволить быть и тем и другим), и он настоял на том, чтобы уплатить господину Риверсу (то есть Мерри) за пятерых пропавших животных двадцать серебряных пенни,[17] за вычетом стоимости их корма и постоя. Это стало весьма ценным прибавлением к их дорожной казне, ибо серебряные пенни в те дни были очень дороги, но в тот миг это было невеликим утешением в их утрате и задержке. Для бедного старого Барнабаса это, должно быть, был довольно тяжёлый удар, пусть он и жил в достатке.*

* Сноска. Всё же, думаю, в конце концов он остался в выигрыше, ибо вышло так, что пони, обезумев от ужаса, сбежали и, обладая немалым здравым смыслом, в конце концов добрались до старого Толстого Лумпкина. И это пригодилось. Ибо Том Бомбадил увидел их и испугался, что с хоббитами стряслась беда. И он отправился в Бри разузнать, что сможет, и узнал там всё, что мог рассказать Барнабас (и немного сверх того). А ещё он выкупил пони у Барнабаса (раз уж теперь они принадлежали тому). К великой радости Толстого Лумпкина, у которого теперь были друзья, кому он мог рассказывать байки и (так как они были младше) на кого мог свалить бо́льшую часть той малой работы, что была.

Разумеется, вся эта возня с пони не только отняла время, но и выставила хоббитов и их дела на всеобщее обозрение. Сохранить их уход в тайне дольше уже не было возможности — к немалому их смятению, да и Топотуна. И вправду, они тронулись лишь после девяти часов, а к тому времени весь народ Бри высыпал поглядеть, как они уходят. Простившись с Нобом и Робом[18] и откланявшись господину Баттербуру, они побрели прочь, встревоженные и павшие духом. Топотун шёл впереди, ведя их единственного пони, нагруженного бо́льшей частью поклажи. Топотун жевал яблоко: у него, похоже, был полный карман яблок. Яблоки да табак, говорил он, — вот чего ему больше всего недостаёт, когда их не достать. Они не обращали внимания на множество любопытных голов, что высовывались из дверей и выглядывали из-за оград, пока они шли через деревню, но когда они приблизились к восточному краю, Бинго увидел приземистого хмурого хоббита (довольно гоблинского, подумал он про себя): тот глядел поверх изгороди. Глаза у него были чёрные, рот большой, ухмылка неприятная, и курил он почернелую трубку. Он вынул трубку изо рта и сплюнул через плечо, когда они проходили мимо.

— Утро, Топотун! — сказал он. — Завёл новых дружков? — Топотун кивнул, но не ответил.

— Утро, господа хорошие! — сказал он хоббитам. — Знаете ли вы, с кем идёте? Это грязный Топотун, вот кто; или так он себя зовёт — хоть я слыхал и другие имена, не такие пригожие. Но, может, следопыт вам и сгодится.

Топотун быстро обернулся.

— Билл Ферни! — сказал он. — Убери-ка ты с глаз свою уродливую рожу, не то её тебе расквасят. Не то чтоб ей это сильно повредило.

Внезапным щелчком, быстрым как молния, половинка яблока сорвалась с его руки и угодила Биллу прямо в нос. Тот пригнулся и сгинул с воплем;[19] и они не стали слушать проклятий, что понеслись из-за изгороди.

Выйдя из деревни, они какое-то время шли по Дороге. Она вилась вправо, огибая южную сторону холма Бри, а затем начала спускаться в лесистый край.[20] К северу от Дороги им видны были сперва Арчет на возвышенности, словно остров среди деревьев, а потом, в глубокой лощине к востоку от Арчета, — клочья поднимающегося дыма, что указывали, где лежит Комб. После того как Дорога сбежала вниз и оставила холм Бри позади, они набрели на узкую тропу, что уходила к северу прочь от Дороги.

— Здесь мы сходим с открытого и уходим под прикрытие! — сказал Топотун.

— Надеюсь, не напрямик? — сказал Бинго. — Это короткий путь через леса задержал нас на два дня в прошлый раз.

— Ах, но тогда со мной не было меня, — сказал Топотун. — Мои срезки, длинные ли, короткие, не подводят.

Замысел его, насколько они могли понять, не зная края, был такой: пройти близ Комба[21] и держаться под прикрытием лесов, пока Дорога ещё близко, а затем взять как можно прямее через дикую местность к холму Заверть. Так они (если всё сложится) срежут большую петлю Дороги, что дальше отклоняется к югу, обходя Мидж­уотерские топи. Была у Топотуна и мысль, что, если он наткнётся на кого-нибудь из друзей среди диких хоббитов, кому можно доверять, его могли бы послать вперёд на пони к Заверти. Но остальным замысел этот не понравился, ибо означал бы, что придётся тащить тяжёлую поклажу, и они считали, что Мидж­уотерские топи (судя по описанию Топотуна) и без того окажутся достаточно скверны.[22] Однако пока что идти было не так уж неприятно. И вправду, если бы не тревожные события прошлой ночи, эта часть пути понравилась бы им больше всякой другой до сих пор. Солнце светило, ясно, но не жарко. Леса ещё были в листве и полны красок и казались мирными, чистыми и здоровыми. Топотун уверенно вёл их среди множества перекрёстных путей, хотя сами они очень скоро потеряли всякое чувство направления, но, как он им объяснил, они пока шли не по прямой, а зигзагом, чтобы сбить со следа всякую погоню.

— Билл Ферни, уж точно, подсмотрел, где мы сошли с Дороги, — сказал он, — но не думаю, что он сам пойдёт за нами далеко, хоть и знает здешнюю землю недурно. Важно то, что он расскажет другим. Если они решат, что мы подались к Комбу, тем лучше.

Благодаря ли искусству Топотуна или по иной причине, но за весь тот день и за весь следующий они не увидели и не услышали ни единого иного живого существа: ни двуногого (кроме птиц), ни четвероногого (кроме лис и кроликов). На третий день от Бри они вышли из лесов. Путь их всё время уклонялся вниз, и теперь они вышли в местность более плоскую и трудную.

Они были на окраине Мидж­уотерских топей. Земля сделалась сырее, местами топкой, и там и сям были лужи и широкие заросли тростника и камыша, полные скрытых щебечущих птиц. Им приходилось осторожно выбирать путь, чтобы и ног не замочить, и держаться своей линии. Сперва они шли неплохо: на деле пешком они, верно, продвигались так же быстро, как и верхом. Но дальше путь делался всё медленнее и опаснее. Топи были широки и коварны, и через них вела лишь извилистая следопытская тропа, которую Топотун находил с трудом, выказывая всё своё умение. Мухи стали мучением: особенно тучи крошечной мошкары, что забиралась в рукава, штанины и под волосы.

— Меня живьём едят! — сказал Одо. — Мидж­уотер! Тут мошкары больше, чем воды. Чем они живут, когда не могут добыть хоббитов?

Два жалких дня провели они в этом пустынном и неприветливом краю. Стоянки их были сыры и холодны, ибо доброго топлива не было. Охапки сухого тростника, камыша и травы прогорали слишком быстро. И, конечно, кусачая мелочь не давала им спать. Были там ещё какие-то мерзкие переростки-родичи сверчка, что пищали со всех сторон и едва не сводили Бинго с ума. Он ненавидел сверчков, даже когда не лежал без сна от укусов, слушая их. А эти сверчки были пронзительнее всех, каких он встречал, и ещё упорнее. Они были более чем рады, когда рано на пятый день от Бри увидели, как земля впереди медленно поднимается вновь, восходя вдали к гряде низких холмов.[23]

Справа от этой гряды стоял высокий конический холм со слегка приплюснутой вершиной.

— Это Заверть, — сказал Топотун. — Старая Дорога, которую мы оставили далеко справа, идёт к югу от неё и проходит недалеко от её подножия. Мы могли бы добраться туда к завтрашнему полудню; пожалуй, так нам и стоит.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Бинго.

— Хочу сказать: когда мы туда доберёмся, неведомо, что мы найдём. Она близко к Дороге.

— Но разве Гэндальф не собирался там стать лагерем?

— Собирался — да только так и этак вышло, что вы уже на три, а то и на четыре дня отстали от срока, когда он ждал вашего прихода. К тому времени, как мы доберёмся до вершины, вы запоздаете на четыре-пять дней. Очень сомневаюсь, что мы застанем его там. С другой стороны, если некие особы прознали, что вы пошли на восток из Бри, и не сумели сыскать нас в глуши, они вполне могут и сами направиться к Заверти. С неё открывается широкий вид на земли кругом. Да тут немало птиц и зверей, что увидели бы нас с той вершины, как мы стоим. Есть даже следопыты, что в ясный день высмотрели бы нас оттуда, если б мы двигались. А не всем следопытам можно доверять, ни всем птицам и зверям.

Хоббиты тревожно поглядели на дальний холм. Одо поднял взгляд в бледное небо, словно боялся увидеть парящих над ними ястребов или орлов.

— От твоих слов мне делается прескверно, — сказал Бинго, — но, видно, это всё нам на пользу. Нам следует понимать, в какой мы опасности. Что ты посоветуешь нам делать?

— Думаю, — ответил Топотун медленно и словно впервые не вполне уверенный в своих замыслах, — думаю, лучше всего идти прямо вперёд, или как можно прямее, отсюда и держать на гряду холмов. Там мы выйдем на кое-какие тропы, что я знаю, и они приведут нас к Заверти с севера, не так открыто. А там — поглядим, что увидим.

Делать, казалось, было нечего. Да и в любом случае оставаться в том неуютном краю они не могли, а линия похода, что предложил Топотун, более или менее совпадала с тем направлением, которым им так и так нужно было идти, если они вообще хотели добраться до Ривенделла. Весь тот день они брели, пока не спустился холодный ранний вечер. Земля делалась суше и бесплоднее, но туманы и испарения лежали позади них на широких топях. Несколько унылых птиц посвистывали, пока круглое красное солнце медленно не утонуло в западных тенях. Они подумали, как мягкий свет его сейчас скользит сквозь весёлые окна, что глядят в сад Бэг-Энда далеко-далеко. Они набрели на ручей, что сбегал с холмов, теряясь в стоячей болотине, и пошли вдоль него, пока был свет. Уже почти стемнело, когда они стали лагерем под чахлыми ольхами на каменистых берегах ручья; теперь впереди них тёмной громадой высился голый склон ближнего холма, мрачный и бесплодный. Той ночью они выставили стражу, но те, что не сторожили, спали тревожно. Луна прибывала, и в ранние ночные часы серый холодный свет лежал на земле.

Наутро они снова тронулись вскоре после восхода. В воздухе был морозец, а небо — бледной ясной синевы. Они чувствовали себя освежёнными, словно проспали ночь крепким сном, и рады были, что оставили сырой тяжёлый воздух топей. Они уже привыкали к долгой ходьбе и к скудному пайку (во всяком случае, более скудному, чем сочли бы возможным для перехода в Шире). Одо объявил, что Бинго выглядит вдвое более хоббитом, чем был.

— Очень странно, — сказал Бинго, затягивая пояс, — если учесть, что меня на деле стало изрядно меньше. Надеюсь, усыхание не пойдёт без конца, не то я обращусь в призрака.

— Не говори о таких вещах! — быстро сказал Топотун, с удивительной серьёзностью.

Вскоре они достигли подножия холмов, и там нашли, впервые с тех пор, как покинули Дорогу, тропу, ясно видную. По ней они и пошли, повернув и следуя ей на юго-запад.[24] Она вела их вверх и вниз, держась той полосы местности, что ухитрялась как можно чаще и дольше скрывать их от взора — будь то с вершин над ними или с равнин на западе. Она ныряла в лощинки, жалась к крутым откосам, находила переправы через ручьи и обходные пути вокруг болот, что те разливали в низинах. Там, где она пересекала более плоское и открытое место, по обе её стороны нередко тянулись ряды больших валунов, заслонявшие идущих почти как изгородь.

— Любопытно, кто проложил эту тропу и зачем? — сказал Фродо, когда они шли по одной из таких аллей, где камни были необычайно велики и тесно поставлены. — Не уверен, что она мне совсем по душе — в ней есть, ну, этакий умертвенный вид? Нет ли на Заверти кургана?

— Нет! — сказал Топотун. — Ни на Заверти, ни на каком из этих холмов кургана нет. Люди Запада здесь не жили. Не знаю, кто проложил эту тропу и как давно, но проложена она была, чтобы дать к Заверти путь, который можно оборонять. Иные сказывают, что Гил-галад и Валандил [позднее > Элендиль] возвели здесь крепость и твердыню в Древние Дни, когда шли походом на Восток.

— А кто был Гил-галад? — спросил Фродо, но Топотун не ответил и, казалось, погрузился в раздумье.[25]

Был уже полдень, когда они подошли к юго-восточному концу гряды холмов и увидели перед собой, в бледном ясном свете октябрьского солнца, зелёно-серый гребень, что вёл вверх, как провисший мост, к северной стороне высокого конического холма. Они решили тотчас идти на вершину, пока день в разгаре. Скрываться было больше невозможно, и им оставалось лишь надеяться на лучшее. На холме не видно было никакого движения.

После часа медленного, тяжёлого подъёма Топотун достиг макушки холма. Бинго и Мерри следовали за ним, усталые и запыхавшиеся. Последний склон был крут и каменист. Одо и Фродо остались внизу с поклажей и пони, в укрытой ложбинке под западным боком холма. На вершине они нашли лишь груду камней — каирн давно забытого значения. Ни следа Гэндальфа, ни единого живого существа. Кругом и внизу открывался широкий вид, по большей части — земля пустая, безлюдная и безликая, кроме клочьев леса далеко к югу, где они улавливали и редкий проблеск далёкой воды. Под ними, с южной стороны, тянулась лента Старой Дороги, выходя с Запада и виясь вверх и вниз, пока не тонула за грядой тёмной земли на Востоке. И она была пуста. Ничто на ней не двигалось. Проследив её линию к востоку, они узрели Горы — теперь ясно видные: ближние предгорья бурые и хмурые, за ними — более высокие серые громады, а за теми — высокие белые пики, мерцающие из туч.

— Ну, вот и пришли! — сказал Мерри. — И до чего же безрадостно и неприветливо всё выглядит. Ни воды, ни укрытия. Не виню Гэндальфа, что он здесь не ждал! Ему пришлось бы оставить повозку, коней и большинство спутников где-нибудь внизу, у Дороги.

— Не знаю, — задумчиво сказал Топотун. — Сюда он наверняка приходил, раз сказал, что придёт. Не в его обычае не оставить знака. Надеюсь, с ним ничего не стряслось — хотя нелегко вообразить, чтобы он попал в беду.

Он толкнул ногой груду камней, и верхние камни со стуком осыпались. Что-то белое, высвободившись, затрепетало на ветру. Это был клочок бумаги. Топотун жадно схватил его и прочёл нацарапанное послание:

Ждал три дня. Должен идти. Что с вами случилось. Гоните к Броду за Тролльшоу как можно быстрее. Помощь придёт туда из Ривенделла, как только я смогу это устроить. Будьте начеку. Г. [G]

— Три дня! — сказал Топотун. — Значит, он ушёл, пока мы ещё были в топях. Видно, мы были слишком далеко, чтоб хоть мельком приметить наши жалкие костры.

— Далеко ли до Брода и Ривенделла? — устало спросил Бинго. С вершины холма мир казался диким и широким.

— Дай-ка подумать! — сказал Топотун. — Не знаю, мерили ли когда-нибудь Дорогу за Покинутым Трактиром — в дне пути к востоку от Бри. Но переходы, в днях для повозки, пони, коня или пешехода, конечно, известны довольно хорошо. Я бы счёл, что от Бри до Заверти около ста двадцати долгих миль — по Дороге, что петляет к югу и северу. Мы пришли путём короче, но не быстрее: восемьдесят-девяносто миль за последние шесть дней. От Брендивайнского Моста до Бри ближе к сорока, чем к тридцати, миль. Не знаю, но число миль от вашего Моста до Брода под Мглистыми Горами я положил бы изрядно за триста. Значит, от Заверти до Брода должно быть около двухсот. Я слыхал, будто от Моста до Брода можно дойти за две недели, идя ходко и при доброй погоде, но я не встречал никого, кто проделал бы путь в такой срок. Большинству нужен без малого месяц, а бедному хоббичьему народу пешком — и того больше.

Этот отрывок, начиная с «Но переходы, в днях для повозки, пони, коня или пешехода», был заключён в квадратные скобки, и против него мой отец написал: «? Вычеркнуть — хотя это и можно оставить как ориентир по времени для повествования, но слишком сухо и расчётливо и портит настроение.?» Затем он написал на отдельном листке такую замену (ср. FR, с. 200):

— Одни говорят — столько, другие иначе. Дорога чудна́я. И народ рад добраться до конца пути, долог он или короток. Но я-то знаю, сколько ушло бы у меня, при доброй погоде и без злосчастья, у бедного следопыта на своих двоих: между тремя неделями и месяцем, идя ходко, от Брендивайнского Моста до Брода под Мглистыми Горами. Больше двух дней от Моста до Бри, неделя от Бри до Заверти. Мы прошли это за тот же срок, но мы шли путём короче, ибо Дорога гнётся к югу и северу. Скажем, десять дней. Тогда впереди у нас две недели, может, меньше, но скорее больше.

— Две недели! — сказал Бинго. — За такой срок многое может случиться.

Все умолкли. Бинго впервые в этом пустынном месте сполна осознал свою опасность и изгнанничество. Он пожалел, что судьба не оставила его в тихом и любимом Шире. Он глядел на ненавистную Дорогу — что вела назад, на запад, — к его прежнему дому. Вдруг он заметил, что две чёрные точки движутся по ленте, идя на запад, и, вглядевшись, увидел теперь, что ещё несколько медленно ползут к востоку им навстречу. Он вскрикнул и схватил Топотуна за руку.

— Гляди! — сказал он, указывая.

— Ложись! — крикнул Топотун, рывком повалив Бинго плашмя наземь рядом с собой. Мерри бросился рядом.

— Что это? — прошептал он.

— Не знаю, но боюсь, что знаю, — сказал Топотун.

Они ползком пробрались к краю плоской вершины и выглянули из-за каменного выступа. Свет был не ярок, ибо ясное утро померкло, и тучи медленно выползали с Востока и теперь поймали солнце, что начинало клониться к западу. Они видели чёрные точки, но ни Бинго, ни Мерри не могли разобрать их облика наверняка. И всё же что-то говорило им, что там, внизу, на Дороге за подножием холма, собираются Чёрные Всадники.

— Да, — сказал Топотун, чьё более зоркое зрение не оставляло ему сомнений. — Враг здесь.

Поспешно они отползли и соскользнули по северной стороне холма — отыскать Одо и Фродо.

Здесь кончается первоначальная глава VII, которую я разделил на две.

В последней части этой главы, с того места, где сходятся варианты (с. 159, 161), вся существенная структура непосредственного повествования в FR (с. 185–201) уже налицо, хотя более широкие связи и проблески древней истории заметно отсутствуют. Повествование в любом случае идёт в более узком измерении уже потому, что в истории нет Людей: Баттербур — хоббит, дикие «следопыты», один из которых Топотун, — хоббиты, Билл Ферни — хоббит (с. 165); хотя верно, что круг хоббичьих характеров сильно расширен этими «Чужаками», что живут за пределами Шира.

Можно вкратце отметить несколько частностей. О купленном в Бри пони на деле не сказано, что он Ферни (с. 164), хотя это, кажется, подразумевается, а дальнейшая судьба пятерых пони из Бакленда, изложенная в сноске к тексту (с. 164), была впоследствии во многом изменена (FR, с. 191). Встреча Мерри с Чёрным Всадником у трактира в Бри не кончается тем, что на него нападают, и именно Топотун играет позднейшую роль Сэма, имея полный карман яблок и осаживая Билла Ферни одним из них в нос.

Путь от Бри до Заверти имеет ту же структуру, что и в FR (с. 194–197), кроме как в конце. Хронология такова:

1-й день от Бри — Пт. 30 сент. — В лесах (Четвуд).

2-й день — Сб. 1 окт. — В лесах.

3-й день — Вс. 2 окт. — Первый день и стоянка в топях.

4-й день — Пн. 3 окт. — Второй день и стоянка в топях.

5-й день — Вт. 4 окт. — Стоянка у ручья под ольхами.

Но в FR хоббиты устроили ещё одну ночную стоянку у подножия западных склонов Заветренных Холмов — и это была «ночь пятого октября, и шёл шестой день от Бри» (с. 197); этой стоянки в первоначальной версии нет, и потому Заверти они достигли в среду, 5 октября. Топотун на Заверти говорит, что они прошли восемьдесят-девяносто миль «за последние шесть дней»: он включал и этот день, ибо был уже полдень.

В старой истории Гэндальф пробыл на Заверти три дня и оставил там, в груде камней, записку на бумаге. Это послание («Помощь придёт туда [то есть к Броду] из Ривенделла, как только я смогу это устроить») даёт в истории первое ясное указание на то, каковы были намерения Гэндальфа, и с этим можно сопоставить слова, нацарапанные на рукописи и приведённые в примеч. 8. Гэндальф пытался сманить Всадников за собой.