Эта глава, под номером VIII и, как обыкновенно, без заглавия (хотя позднее мой отец вписал карандашом «Нож во тьме»), начинается на той же рукописной странице, что и конец предыдущей; это явно была непрерывная работа, и рукопись идёт, как и прежде, чернилами, быстро, но всегда разборчиво, поверх карандашных черновиков, от которых видны лишь отдельные слова и фразы там и сям (см. с. 188). Текст продолжается через главу 12 FR «Бегство к Броду» безо всякого перерыва, но, как и с первоначальной главой VIII, я делю его на две (см. таблицу на с. 133).

Была лощина под северо-западным плечом Заверти, прямо под длинным гребнем, что соединял её с холмами позади. Там Одо и Фродо были оставлены ждать остальных. Они нашли следы недавней стоянки и костра и — великое (и совсем нежданное) благо — за большим камнем был сложен небольшой запас дров. Ещё лучше: под топливом они нашли деревянный ящик с кое-какой едой. По большей части это были кра́м-лепёшки, но был и бекон, и сушёные плоды. Был и табак!

Кра́м был, как ты, может, помнишь, словом из языка людей Дейла и Долгого Озера — для особой еды, что они делали для долгих странствий. Он хранился бесконечно долго и был весьма питателен, но не увлекателен, ибо требовал немало жевания и особого вкуса не имел. Бильбо Бэггинс привёз рецепт домой — он пользовался кра́мом после возвращения в иных своих долгих и таинственных прогулках. Гэндальф тоже пристрастился к нему в своих нескончаемых странствиях. Он говорил, что любит его размоченным в воде (но в это трудно поверить). Однако кра́мом в глуши не стоило пренебрегать, и хоббиты были чрезвычайно благодарны Гэндальфу за заботу. Ещё благодарнее они были, когда трое других спустились со своими тревожными вестями и все поняли, что впереди ещё долгий путь, прежде чем можно ждать помощи. Они тотчас держали совет и нашли, что решить трудно. Именно наличие дров (которых много с собой им было бы не унести) в конце концов склонило их не идти дальше в тот день, а заночевать в лощине.[1] Идти тотчас казалось небезопасным, чтобы не сказать отчаянным, — по крайней мере, пока они не выяснят, известно ли или ожидаемо ли их прибытие к холму. Ибо, если не делать долгий крюк назад на северо-запад вдоль холмов и не бросать вовсе на время направление к Ривенделлу, нелегко было найти какое-либо укрытие. Сама Дорога была невозможна, но им предстояло хотя бы пересечь её, чтобы попасть в более изломанную землю, полную кустарниковых зарослей, сразу к югу от неё. К северу от Дороги, за холмами, земля на многие мили была голой и плоской.

— А может ли… э-э… враг видеть? — спросил Мерри. — То есть они, похоже, обычно чуяли, а не видели, по крайней мере днём. Но ты заставил нас лечь плашмя.

— Не знаю, — сказал Топотун, — как они улавливают то, что ищут, но я их боюсь. А их кони видеть могут.[2]

Был уже поздний вечер. С завтрака у них не было и крошки. Несмотря на страх и неуверенность, они были очень голодны. Так что внизу, в лощине, где всё было тихо и спокойно, они устроили трапезу — настолько добрую, насколько посмели, осмотрев свои запасы. Не будь подарка Гэндальфа, они не отважились бы и на лишний кусок. Они оставили позади края, где можно сыскать трактиры или деревни. К югу от них (так сказал Топотун) был Большой Народ. Но на север и восток соседние земли были пусты от всего, кроме птиц и зверей, — неприветливые места, покинутые всеми народами мира: эльфами, людьми, гномами, хоббитами и даже гоблинами. Более отважные следопыты порой забредали в те края, но проходили и не задерживались. Иные странники были редки и недоброго толка: тролли могли порой забрести вниз из дальних холмов и Гор. Лишь на Дороге встречались путники — Большой Народ редко в те дни, эльфы, может, иногда, чаще всего гномы, спешащие по делам, без помощи и с парой слов для чужаков.

Так что теперь — раз уж Гэндальф ушёл — им приходилось полагаться на то, что несли с собой, — вероятно, пока наконец не отыщут пути в Ривенделл. На воду им оставалось уповать на случай. Еды, пожалуй, им хватило бы дней на десять-одиннадцать, а теперь, с прибавлениями Гэндальфа, при бережливости они могли бы продержаться больше двух недель. Могло быть и хуже. Но голод был не единственным их страхом.

С наступлением вечера сделалось очень холодно. Над дальними топями снова был туман, но небо вверху опять прояснилось, и тучи унёс студёный восточный ветер. Глядя с края лощины, они не видели ничего, кроме серой земли, что быстро тонула в тенях под открытым небом, медленно наполнявшимся мерцающими звёздами.

Они развели небольшой костёр в самой низкой точке ложбины и сели вокруг, одетые и закутанные во всю одежду и одеяла, какие у них были; по крайней мере, Бинго и его спутники. Топотун, казалось, довольствовался одним одеялом и сидел поодаль от огня, попыхивая короткой трубкой. Они по очереди садились на стражу у края лощины, там, откуда виден был и крутой бок Заверти, и более пологий спуск с гребня — насколько вообще что-то можно было разглядеть в сгущавшихся сумерках.

По мере того как вечер углублялся, Топотун принялся рассказывать им истории, чтобы отвлечь их умы от страха. Он знал много преданий о диких зверях и утверждал, что говорит на некоторых их языках, и у него были странные истории об их жизни и малоизвестных приключениях. Знал он и многие были и легенды древних дней — о хоббитах, когда Шир был ещё дик, и о том, что лежит за туманами памяти, откуда хоббиты вышли. Они дивились, где он научился всему этому знанию.

— Расскажи нам о Гил-галаде! — сказал Фродо. — Ты назвал это имя недавно,[3] и оно всё ещё звенит у меня в ушах. Кто он был?

— Неужто не знаешь! — сказал Топотун. — Гил-галад был последним из великих Королей-эльфов: Гил-галад значит на их языке Звёздный Свет. Он низверг Врага, но и сам погиб. Но не стану я сейчас рассказывать ту повесть; хотя ты, думаю, услышишь её в Ривенделле, когда мы туда доберёмся. Её должен рассказать Элронд, ибо он знает её хорошо. А я расскажу вам повесть о Тинувиэли — вкратце, ибо в полноте это долгая повесть, конец которой неведом, и нет никого, кто помнил бы её в полноте, как сказывалась она в старину, разве что Элронд. Но даже вкратце это прекрасная повесть — прекраснейшая из всех, что вышли из самых древних дней.

Он умолк на миг, а потом стал не говорить, но тихо петь нараспев:

[В рукописи здесь помета моего отца: «Вставить „Light on Linden Tree“ [sic] — исправлено. Или аллитерационные строки. Затем краткую историю Тинувиэли».]

Затем мой отец прямо перешёл в рукописи к началу прозаического пересказа истории Берена и Лютиэн. Однако далеко он с ним не зашёл, а бросил его и, вернувшись к словам Топотуна о повести, изменил их концовку на: «Это прекрасная повесть, хоть и печальная, как все повести Средиземья, и всё же она может возвысить сердца врагов Врага». Затем он написал:

но и это вычеркнул. Чуть выше он предположил, что можно бы использовать «аллитерационные строки». Он имел в виду отрывок аллитерационного стиха, что предшествовал «Light as Leaf on Lindentree», как было напечатано в «Грифоне» (Лидский университет) в 1925 году,[5] — отрывок, сам тесно связанный со строками во второй версии аллитерационной «Песни о детях Хурина», 355 и далее, где Халог, один из проводников Турина в пути к Дориату, пел эту песнь «для возвышения сердец», пока они блуждали в лесу. Но теперь он решил против аллитерационных строк для этого места и написал в рукописи новую версию «Light as Leaf on Lindentree». Этот текст поэмы продвигает её далеко к окончательной версии в FR, с. 204–205, но в нём есть и черты, уцелевшие от старой поэмы, что потом были утрачены, и черты, не свойственные ни той ни другой. Есть много позднейших исправлений к тексту и много вариантов прочтения (большей частью принятых в окончательную версию), написанных во время сочинения, но здесь я привожу первичный текст без вариантов и поздних поправок.

Он помолчал, прежде чем заговорить снова.

— Это песнь, — сказал он, — что повествует о встрече Берена смертного и Лютиэн Тинувиэли, и это лишь начало повести.

Лютиэн была дочерью короля-эльфа Тингола из Дориата на Западе Срединного мира, когда земля была юна. Матерью её была Мелиан, что была не из рода эльфов, но пришла с Дальнего Запада, из земли Богов и Благословенного Царства Валинор. Сказано, что дочь Тингола и Мелиан была прекраснейшей девой из всех, что были или будут среди всех детей мира. Не пробегут вновь по зелёной земле столь прекрасные стопы, не взглянет на небо столь прекрасный лик, пока всё не переменится.

[Следующий далее панегирик Лютиэн почти слово в слово совпадает с тем, что в «Квенте Сильмариллион» (1937), по большей части сохранённым в изданной книге (с. 165, «Синим было её одеяние…»).]

Но Берен был сыном Барахира Смелого. В те дни отцы отцов Людей вышли с Востока, и были среди них такие, что добрались даже до Запада Средиземья, и там они встретили эльфов, и были научены ими, и стали мудры, но были они смертны и недолговечны, ибо таков их удел. Всё же многие из них помогали эльфам в их войнах. Ибо в то время эльфы осаждали Врага в его ужасной твердыне на Севере. Ангбандом она звалась, Чертогами Железа под громовыми башнями чёрной горы Тангородрим.

Но он прорвал осаду и погнал эльфов и людей всё дальше на юг, и Барахир был убит. Разорение пало на Западные земли, но Дориат долго держался силой и чарами Мелиан-Королевы, что оградили его так, что никакое зло не могло войти внутрь. В песни рассказано,[7] как Берен, бежавший на юг сквозь многие опасности, пришёл наконец в сокрытое королевство и узрел Лютиэн. Тинувиэлью он назвал её, что значит Соловей, ибо имени её ещё не знал.

Но Тингол, Король-эльф, разгневался, презирая его как смертного и беглеца, и послал Берена на безнадёжный подвиг, прежде чем тот мог бы добыть Лютиэн. Ибо повелел он ему принести один из трёх камней с короны Короля Ангбанда, из глубин Железных Чертогов. То были Сильмарилли, прославленные в песни, полные силы и святого света, ибо были они сделаны эльфами в Благословенном Царстве, но Враг похитил их и стерёг всей своей мощью. И всё же Берен свершил тот Подвиг, ибо Лютиэн бежала из королевства отца и последовала за ним, и с помощью Хуана, пса Богов, что пришёл из Валинора, она снова отыскала его, и вместе после того прошли они сквозь опасность и тьму, и дошли даже до Ангбанда, и обманули Врага, и низвергли его, и взяли Сильмариль, и бежали.

Но волк-страж тёмных врат Ангбанда откусил руку Берена, что держала Сильмариль, и он был близок к смерти. И всё же сказано, что в конце концов Лютиэн и Берен спаслись и вернулись в Дориат, и король и весь его народ дивились. Но Тингол напомнил Берену, что тот поклялся не возвращаться иначе как с Сильмарилем в руке.

«Он в руке моей и сейчас», — ответил он.

«Покажи мне!» — сказал король.

«Этого я не могу, — сказал Берен, — ибо руки моей здесь нет», — и он поднял свою искалеченную руку. И с того часа был он назван Береном Эрхамионом Одноруким.

Тогда повесть о Подвиге была рассказана в чертоге короля, и нрав его смягчился, и Лютиэн вложила свою руку в руку Берена пред престолом отца.

Но вскоре страх пал на Дориат. Ибо грозный волк-страж Ангбанда, обезумев от огня Сильмариля, что пожирал его злую плоть изнутри, рыскал по миру, дикий и страшный. И судьбой и силой камня прошёл он стережённые рубежи и ворвался, алча, даже в Дориат, и всё бежало пред ним. Так настала Волчья Охота Дориата, и на ту охоту пошли король Тингол, и Берен Эрхамион, и Белег Лучник, и Маблунг Тяжелорукий, и пёс Хуан.

И великий волк прыгнул на Берена, и сбил его, и тяжко ранил, и Хуан убил волка, но и сам был убит. И Маблунг вырезал Сильмариль из чрева волка и дал его Берену, и Берен дал его Тинголу. Тогда понесли они Берена назад, и Хуан был рядом с ним, в чертог короля. И Лютиэн простилась с ним пред вратами, веля ждать её за Великими Морями, и он умер в её объятиях.

Но дух Лютиэн пал во тьму, ибо таков был рок над девой-эльфом за любовь её к смертному человеку, и она медленно угасала, как угасают эльфы под бременем непосильного горя. Прекрасное тело её лежало, как цветок, что внезапно срезан и недолго лежит неувядшим на траве;[8] но дух её странствовал за Великими Морями. И сказано, что она пела пред Богами, и песнь её была сложена из печалей двух родов, эльфов и людей. Так прекрасна была она и так трогательна была её песнь, что они были тронуты жалостью. Но не было у них власти долго удерживать в пределах мира духи смертных людей, что умерли; ни изменить разлучённый удел двух родов.

И потому дали они Лютиэн такой выбор. Из-за её скорби и из-за Сильмариля, что был отвоёван у Врага, и из-за того, что мать её Мелиан пришла из Валинора, она будет отпущена из Чертогов Ожидания и вернётся не к бедам Средиземья, но уйдёт в Благословенное Царство и будет жить с Богами до конца мира, забыв всю печаль, что знала её жизнь. Туда Берен прийти не мог. Другой выбор был таков. Она могла вернуться на землю и взять с собой Берена на время, чтобы снова жить с ним, но без уверенности в жизни или радости. Тогда станет она смертной, как и он, и вскоре покинет мир навсегда, и красота её станет лишь памятью песни, пока и та не угаснет. Этот рок она избрала, отрекшись от Благословенного Царства, и так встретились они вновь, Берен и Тинувиэль, за Великими Морями, как она и сказала, и пути их повели вместе и давно уже ушли за пределы мира. Так вышло, что Лютиэн одна из всего эльфийского рода и вправду умерла. Но выбором её Два Рода соединились, и она — праматерь многих, в ком эльфы доныне видят, хоть мир и меняется, подобие Лютиэн возлюбленной, которую они утратили.[9]

Пока Топотун говорил, тьма сомкнулась; ночь пала на мир. Они видели его чудно́е, жадное лицо, тускло озарённое в зареве красного костра. Над ним было чёрное звёздное небо. Вдруг за макушкой Заверти позади него явился бледный свет. Луна, теперь почти в половину, медленно всходила над холмом, что осенял их. Звёзды над его вершиной побледнели.

История кончилась. Хоббиты зашевелились и потянулись.

— Гляньте! — сказал Мерри. — Луна всходит. Должно быть, уже поздно.

Остальные подняли глаза. И как раз когда они это сделали, они увидели нечто малое и тёмное на вершине холма на фоне мерцания лунного света. Быть может, то был лишь большой камень или торчащая скала, проступившие в бледном свете.

В этот миг Одо, что был на страже (менее прочих не желая упустить рассказ Топотуна), поспешно спустился к костру.

— Не знаю, что это, — сказал он, — но чувствую, что что-то ползёт вверх по холму. И мне показалось (наверняка не скажу), что вон там, к западу, где падает лунный свет, были две или три чёрные тени. Они как будто двигались сюда.

— Держитесь вплотную к костру, лицом наружу! — сказал Топотун. — Возьмите наготове вот эти сосновые палки!

Долгое время они сидели там молча и настороже, спиной к маленькому костру, что был так почти совсем заслонён. Ничего не происходило. Ни звука, ни движения. Бинго как раз собирался шепнуть вопрос Топотуну, что сидел рядом, когда Фродо ахнул:

— Что это?

— Тсс, — сказал Топотун.

Было именно так, как сказал Одо: над краем ложбины, со стороны, обращённой прочь от холма, они почуяли, как поднимается тень — одна тень или больше. Они напрягли глаза, и тени словно росли. Скоро сомнений не осталось: три или четыре высокие чёрные фигуры стояли там, на склоне над ними. Бинго почудилось, что он слабо слышит звук, как втягиваемое с шипением дыхание. Затем фигуры медленно двинулись вперёд.

Ужас охватил Одо и Фродо, и они бросились плашмя наземь. Мерри прижался к боку Бинго. Бинго был не менее испуган; его трясло, словно от лютого холода. Но страх его был поглощён внезапным искушением надеть Кольцо. Оно охватило его, и он не мог думать ни о чём другом. Он не забыл ни Кургана, ни послания Гэндальфа, но он чувствовал отчаянное желание пренебречь всеми предостережениями. Что-то словно понуждало его; он жаждал уступить. Не с надеждой спастись или сделать что-нибудь, доброе или злое. Он просто чувствовал, что должен взять Кольцо и надеть его на палец. Он не мог говорить. Какое-то время он боролся, но сопротивление сделалось невыносимым, и наконец он медленно вытянул цепочку, отстегнул Кольцо и надел его на указательный палец левой руки.

Тотчас — хотя всё прочее осталось как было, смутным и тёмным, — фигуры сделались ужасающе ясны. Он словно мог видеть под их чёрным покровом. Там были три высокие фигуры: в их белых лицах горели зоркие, безжалостные глаза; под чёрными мантиями были длинные серые одежды, на седых волосах — серебряные шлемы;[10] в иссохших руках — стальные мечи. Глаза их пали на него и пронзили его, когда они ринулись к нему. В отчаянии он выхватил свой меч, и почудилось ему, что тот мерцает красным, словно горящая головня. Две фигуры остановились. Но третья была выше прочих. Волосы её были длинны и блестящи, и на них был венец. Рука, что держала длинный меч, светилась бледным светом. Он прянул вперёд и навис над Бинго.

В этот миг Бинго бросился вперёд, наземь, и услышал, как кричит во весь голос (хотя и сам не знал почему): «Элберет! Гилтониэль! Гурт-и-Морту!»[11] В тот же миг он ударил по ногам своего врага. Пронзительный крик прозвенел в ночи, и он почувствовал боль, как укол отравленного льда, коснувшуюся его [добавлено: левого] плеча. Уже теряя сознание, Бинго уловил проблеск Топотуна, прыгнувшего из тьмы с пылающей головнёй в каждой руке. Последним усилием он стянул Кольцо с пальца и сжал его в кулаке.

Обыкновение моего отца в это время надписывать свои первые карандашные черновики во многом отнимает возможность увидеть самые ранние формы повествования. В этой главе исподний текст можно разобрать лишь местами и с великим трудом, но, по крайней мере, видно, что начальный отрывок быстро выродился в сокращённый набросок истории. Рассказы Топотуна должны были касаться лишь диких зверей, а затем сразу следует: «Бой в лощине» — с наброском в несколько строк, нацарапанным с великой скоростью, из которого, однако, кое-что можно извлечь:

Бинго искушаем надеть кольцо. Он надевает. Всадники [?идут] на него. Он видит их ясно — свирепые белые лица ….. Он выхватывает меч, и тот сияет, как огонь. Они отступают, но один Всадник с длинными серебряными волосами и [?красной рукой] прядает вперёд. Бинго ….. слышит, как кричит Элберет Гилтониэль ….. ударил по ноге Всадника. Он почувствовал ….. холодную [?боль] в плече. Была вспышка …..

Нападение на лощину вошло прежде мысли о том, чтобы Топотун пел им нараспев и рассказал повесть древних дней, и материал его повести остаётся в этой рукописи в очень грубом виде, на первичной стадии сочинения, явно требуя того сжатия, какое он получил впоследствии.

Более разработанный карандашный черновик возобновляется с того места, где Топотун кончает, и из того, что можно прочесть, видно, что окончательная история нападения Кольцепризраков теперь была налицо вполне. И тогда, не считая нескольких подробностей (как то, что Кольцепризраков трое, а не пятеро), текст, написанный чернилами поверх черновика, достиг законченной истории: ни одна черта этой грозной сцены — мучительное напряжение на холодном склоне в лунном свете, тёмные фигуры, глядящие сверху на хоббитов, сбившихся вокруг костра, неодолимое требование к Хранителю Кольца себя обнаружить и окончательное явление того, что скрывалось под чёрными плащами Всадников, — не отсутствует, и всё рассказано почти теми же самыми словами, что и в «Братстве Кольца». Значение Кольца, в его власти являть и быть явленным, в его действии как моста между двумя мирами, двумя способами бытия, было достигнуто раз и навсегда.

Полнота и звучность этой сцены на холме Заверть тем более примечательны, если вспомнить, что (по отношению к «Властелину Колец», каким он в конце концов стал) всё ещё было крайне ограничено в размахе. Если природа Кольца в его действии на носителя была теперь вполне замыслена, то нет ещё и намёка на то, что в его крошечном круге лежит судьба Средиземья. И вправду, далеко не наверное, что мысль о Правящем Кольце уже возникла. О великих землях и историях к востоку и югу от Мглистых Гор — о Лотлориэне, Фангорне, Изенгарде, Рохане, нуменорских королевствах — нет и тени намёка. Я очень сомневаюсь, что, когда Кольцепризраки поднялись над краем лощины под Завертью, мой отец предвидел в Путешествии что-либо большее, чем то, что Кольцо должно пройти за Горы и найти свой конец в недрах Огненной Горы (с. 126). В октябре 1938 года он ещё мог сказать Стэнли Анвину (см. с. 173), что надеется представить новую повесть в начале следующего года.