Элин кружится на месте, вытянув руки в стороны и глядя на то, как море и крепостная стена исчезают и появляются снова, она ощущает порывы ветра на лице. Алиса сидит на берегу и возится с галькой. Наконец, выдохшись Элин обессиленно падает рядом с ней. Ее щеки порозовели, волосы растрепались. Алиса протягивает ей камешек. Белый и гладкий.

– Гляди, он похож на сердце, – улыбается она.

Элин берет камешек и кладет его на ладонь. Кивает и зажимает в кулаке.

– Знаешь, вот такой же камешек однажды заставил меня сдаться и принять предложение твоего отца.

Алиса удивленно поднимает брови:

– В смысле? Он же никогда здесь не был?

– Верно, это было совсем в другом месте. Но однажды мы вот точно так же гуляли по берегу – это была наша первая прогулка, – он наклонился и подобрал с земли камешек в форме сердца. И в тот момент, когда он отдал его мне, я поняла.

– Что? Что поняла?

– А, да так, ничего.

Алиса забирает камешек и кладет его в карман куртки:

– Но почему ты врала ему?

– Все не так-то просто, и мою ложь нельзя до конца назвать ложью. Просто он с самого начала располагал обо мне неверными сведениями, и я не видела смысла в том, чтобы рассказывать ему, кто я есть на самом деле. Я так боялась потерять его. Так боялась, что он разозлится, узнав правду. Проходили месяцы, годы. Мы стали семьей, и все остальное стало неважным.

Алиса встает и обнимает Элин.

– Прости меня, мама, – говорит она и кладет голову ей на плечо. – Тебе и так тяжело находиться здесь, а тут еще я лезу со своими вопросами.

Элин выглядит по-настоящему опечаленной.

– Ты должна понять, как выглядела моя жизнь, когда я повстречала твоего отца. У меня была Анни, была успешная карьера, была моя жизнь в Париже. Все остальное казалось таким далеким. Но так уж заведено, что правда рано или поздно всегда даст о себе знать.

Элин съеживается, подняв плечи к самым ушам и сцепив руки на животе.

Алиса садится рядом. Вплотную. Они молча сидят и смотрят на плавающих у берега уток. С моря доносится успокаивающий шум прибоя. Не слышно машин. Вокруг полный покой и тишина.

– Сэм странным образом напомнил мне обо всем этом, – признается наконец Элин.

– О чем? О Готланде? Но ты же видела, что он типичный житель большого города.

– Да, но в то же время он был таким земным. Таким спокойным. И умел подмечать в природе то, на что остальные не обращали внимания. – Она протягивает руку к дочери: – Дай-ка мне этот камешек.

Алиса отдает. По своей форме он больше похож на треугольник, чем на сердце, но слабая зазубринка и мягко скругленные углы придают определенное сходство. Элин кладет камешек на ладонь и достает свой смартфон. Фотографирует и отправляет снимок Сэму.

– Интересно, помнит ли он тоже? – вполголоса произносит она.

Автомобиль медленно ползет по дороге, преодолевая все изгибы и неровности шоссе. Даже слишком медленно. Сзади уже пристроилась и нетерпеливо гудит вереница из трех автомобилей. Ноябрьское солнце низко висит над землей, разливая по округе золотисто-желтый свет. Поздняя осень, но кое-где еще виднеется зелень. Мимо проносятся леса с плотно стоящими друг к другу соснами. Элин внезапно вспоминает, как в детстве они ездили в город и она воображала, будто держит в руках острый нож, которым срезает мелькающие по обеим сторонам дороги деревья; они падали позади нее, и она всегда боялась обернуться из-за страха, что ее фантазии развеются.

Шоссе чуть расширяется, и машины, обгоняя их, проносятся мимо одна за другой. Элин переносит ногу на педаль тормоза и еще больше снижает скорость. Она так сильно вцепилась в руль, что побелели ногти. Тормозит и останавливается на обочине, заехав на полоску белого гравия рядом с асфальтом. Глушит мотор, и их обступает плотная тишина. Ни один звук снаружи не проникает внутрь салона. Слышно только слабое тиканье остывающего двигателя.

Элин снова поворачивает ключ в замке зажигания. Задним ходом съезжает на узкую боковую дорогу и разворачивается.

– Что ты делаешь? Ведь Фредрик ждет нас! – вскрикивает Алиса, но Элин выезжает на шоссе и, прибавив газу, едет в обратную сторону.

Алиса требует, чтобы она остановилась. Элин тормозит прямо посреди дороги. Едущий за ними автомобиль едва успевает свернуть в сторону и проносится мимо, истошно сигналя.

– Я не смогу. Не сегодня.

– Ты должна.

– Всему свое время. Не нужно ускорять события.

Элин поворачивается к дочери, на ней снова темные очки. Алиса протягивает руку и снимает их. Элин смаргивает слезу, стирает ее указательным пальцем.

– Завтра ничего не изменится, мама. Ты лишь оттянешь еще на день. Надо сейчас, понимаешь? Сейчас. Она не будет злиться, вот увидишь, она только обрадуется, когда увидит тебя. Мы можем постоять здесь немного, но ты должна раз вернуться. Должна.

Элин откидывается на спинку сиденья и зажмуривается. Ее дыхание постепенно выравнивается, становится глубже и размереннее. Наконец она снова садится прямо и кладет обе руки на руль.

– Ты справишься, мама, – шепчет Алиса.

Автомобиль трогается с места и, развернувшись, продолжает свой путь, но теперь уже в правильном направлении. Чем ближе к родным местам, тем больше попадается знакомых домов. Элин вспоминает имена тех, кто там живет или жил. Ее одноклассники Томас и Анна, учительница Черстин. Скоро они увидят возвышающиеся в стороне от полей строения фермы Гринде. Или то, что осталось от них после пожара.

– Вообрази, если она действительно верит, что это я винов на в случившемся, – вполголоса произносит она, снижая скорость.

– Ты здесь совершенно ни при чем. Никто так не думает. Неужели ты до сих пор этого не поняла?

– Ну да, Фредрик так сказал. Но искры может относить ветром очень далеко. А я развела в тот вечер большой костер.

– Думаю, он прав. Ты просто все неправильно запомнила, ведь ты была еще маленькая.

– Она была в него влюблена.

– Кто? И в кого?

– Мама. В Мике, отца Фредрика. Она его обожала, хотя жизнь с ним была далеко не сахар.

– А ты, что ты о нем думала?

– Он был суровым человеком. Даже бил меня. Я до сих пор помню его большие жесткие ладони. Когда он в первый раз ударил меня, я поняла, что далеко не все знают, каково это, когда тебя бьют.

– В смысле?

– Не все знают, что чувствует собака, как горит и жжет то место, куда ее ударили. То болезненное чувство, которое остается после удара. Не все знают, что боль от побоев проникает в костный мозг и на эту боль реагирует все тело, а не только то место, куда тебя ударили.

– Уф, мама, ну и страсти ты мне рассказываешь.

– Мы – те, кто знаком с этим, те, кто знает, каково это, – мы все стоим особняком. Совершенно непонятые остальными.

– А Фредрик знает?

Элин кивает:

– Конечно же Фредрик знает, ведь ему приходилось еще тяжелее. Он сказал, что не слишком скучал по своему отцу, и в каком-то смысле я его понимаю. Мике был куда более суровым, чем мой настоящий отец. Лассе тоже порой мог ударить, но я получала от него больше ласки, чем затрещин.

– Мужчин, которые бьют детей, следует депортировать на Марс прямо пачками.

– Женщин тоже, – вздыхает Элин.

Мимо проносятся голые замерзшие поля. Те самые поля, по которым Элин так много носилась в детстве. Далеко впереди виднеется аллея, ответвляющаяся от шоссе. Усыпанная гравием подъездная дорожка, ведущая к ферме Гринде, по-прежнему окантована облетевшими деревьями, но они куда тоньше и ниже тех старых лип, что она помнила. В конце аллее мелькает фасад дома, все такой же выбеленный, но уже совсем другой. Сердце колотится в груди, когда она проезжает мимо поворота на ферму.

– Хорошо бы тебе побывать здесь летом. Когда во всех придорожных канавах распускаются цветы. – Элин показы вает на глинистые кюветы по бокам дороги.

– Те самые цветы, которые ты так любишь рисовать? А я все время недоумевала, почему я так мало узнаю растений. Думала, что это какие-то выдуманные цветы.

– Так оно почти и есть, – улыбается Элин.

Наконец впереди появляется магазин. Каменное здание в два этажа выглядит в точности таким же, каким она его запомнила: бежевая штукатурка на стенах и красные рамы окон. Сами окна, как и тогда, завешены рекламными плакатами, сообщающими о низких ценах. Перед магазином стоит небрежно припаркованный пикап Фредрика, на боку машины черными заглавными буквами выведена фамилия – «Гринде». Увидев их, Фредрик выходит из машины и идет навстречу. Элин опускает боковое стекло.

– Ну и долго же вы. Я уж подумал, что вы заблудились и ты уже никогда сюда не доберешься.

– Подумать только, магазин по-прежнему стоит, – изумляется Элин.

– Здесь все осталось по-прежнему.

– Ничто уже не будет таким, как прежде, – едва слышно произносит Элин и выходит из машины.

Тонкие высокие каблуки тотчас же утопают в мелком гравии. Черная кожа ботильонов сереет от пыли. Она сдвигает очки на нос и рассеянно подкрашивает губы красной губной помадой из сумочки. С моря дует ледяной ветер, Алиса съеживается и дрожит от холода.

– Ну что, зайдем купим что-нибудь? – спрашивает она. – Коробку шоколадных конфет?

– Эдвин любит соленую лакрицу, – сообщает Фредрик. Он пытается говорить по-английски, но спотыкается на слове «лакрица» и произносит его по-шведски.

– Что это? – с любопытством спрашивает Алиса.

– Хочешь, покажу? – Фредрик кивает на двери магазина, и Алиса нерешительно следует за ним.

Элин остается стоять снаружи, вдыхая морской воздух. Прислушивается к шуму оголенных крон деревьев на ветру, к хорошо знакомому характерному потрескиванию. С моря доносится грохот прибоя. Пахнет землей.

Перед ней все та же стеклянная дверь. И то же ощущение сопротивления закрывающего механизма, когда она тянет за стальную ручку – все в точности, как тогда. Она с усилием дергает дверь на себя и входит внутрь. Новый пол, новые полки. Стены выкрашены в другие цвета. Но запах все тот же. Аромат свежего хлеба, колбасы и кофе. Фредрик стоит у прилавка и болтает с продавщицей. Они явно знакомы – улыбаются, смеются. Алиса подходит к Элин с большой красной коробкой шоколадных конфет в руках. Она берет и вертит ее так и этак, разглядывая со всех сторон.

– Вот точно такая же коробка всегда была у нас на Рождество, – тихо произносит Элин. – Помню, мама просто обожала эти конфеты.

Она идет дальше в глубь магазина, проводит кончиками пальцев по стоящим на полках пачках. Сухое картофельное пюре, беарнский соус, гороховый суп, горчица, макароны. Хорошо знакомые, но уже другие. Она подходит к полкам с кондитерскими изделиями и принимается хватать упаковки со сладостями, чей вкус помнит с детства.

– Ты же не ешь сахар, – смеется Алиса, глядя на нее.

– Сегодня я ем всё. – Элин набирает целую охапку сладостей и так широко улыбается, что ее щеки упираются в темные очки.

– Сегодня и впрямь очень солнечно. – Фредрик кивает на ее очки и подмигивает.

Элин сдвигает очки на лоб:

– А вы что, никогда их здесь не носите?

– Только не в ноябре. Мы и так рады-радешеньки, если солнышко заглянет к нам хотя бы на минутку.

Он берет ее за руку и увлекает за собой; дверь в подсобку и в кабинет стоят нараспашку.

– Заходи, я хочу тебе кое-что показать, – говорит он.

Она поднимается вслед за ним по лестнице на второй этаж. Наверху пахнет пылью и сыростью. На полу стоят сложенные друг на друга картонные коробки и ящики, стены увешаны старыми рекламными проспектами на разноцветных канцелярских кнопках. В кабинете стоит массивный письменный стол из дуба, за которым Герда когда-то считал выручку. Фредрик открывает дверцу шкафчика, на внутренней стороне приклеены фотографии.

– Гляди. О тебе здесь никогда не забывали.

Она подходит ближе. И видит несколько вырезок из французских журналов. Юная, невинно улыбающаяся Элин.

– Но как…

– Ты же знаешь Герду, ей всегда нравилось быть в курсе всех новостей. Когда она случайно услышала, что ты переехала в Париж и стала фотомоделью, то принялась скупать все французские издания, какие только могла достать. Конечно, твои снимки были далеко не во всех номерах. Ох, знала бы ты, сколько денег она потратила на эти журналы, ведь она выписывала их прямиком из Франции. Но время от времени ты все же мелькала на страницах. Невероятно красивая. Я, бывало, часами простаивал здесь и разглядывал твои снимки. Как же я тосковал по тебе тогда.

– А мама тоже их видела?

Фредрик закрыл дверцу шкафчика и аккуратно запер ключом:

– Не знаю. Скорее всего. Герда всегда мне показывала, когда находила твой очередной снимок. Она так гордилась тобой. Знаменитость нашего края.

– Это было очень давно. Мне гораздо больше нравится фотографировать самой.

Фредрик замирает и поворачивается к ней. Берет ее руки в свои, тон его голоса меняется и становится серьезным.

– Элин, я должен тебе кое-что рассказать, прежде чем мы к ней отправимся, – произносит он.

Элин чувствует, как ее сердце забилось быстрее от неожиданного прикосновения. Она делает шаг ему навстречу, их лица сближаются, она чувствует его дыхание, словно теплый бриз щекочет ей щеку.

– Что?

Он отступает назад, отводит взгляд в сторону:

– Они нашли Эдвина на поле только благодаря тебе. Это ты спасла его. Но ему уже никогда не стать прежним. Он получил сильнейшее отравление угарным газом.

– Что это значит?

– Его мозг сильно пострадал от дыма. После случившегося ему стало трудно ходить и говорить. Он стал немного… отсталым, если можно так выразиться.

Элин отпускает его руку и опускается на письменный стол:

– Как это – отсталым?

– У него оказалось нарушено развитие. Ты скоро сама все увидишь, просто я хотел предупредить тебя заранее, чтобы это не стало для тебя неожиданностью.

Элин молчит, рассеянно перебирая лежащие на столе брошюры. Фредрик гладит ее по спине. Наконец она поднимает голову:

– Значит, его как бы тоже больше нет? Но меня-то он хотя бы помнит?

– Думаю, да он смышленый малый. И он все еще здесь, с нами, под внешней оболочкой сохранилась частица его прежнего. Поменялись только голос и манера двигаться. Но мозги у него еще варят.

– Как же я ошибалась все эти годы, думая, что он умер…

– Это точно.

Фредерик снова берет ее за руку, прижимает к своей щеке, его борода щекочет ей ладонь.

– Девочка моя, – улыбается он, глядя ей в глаза.

– Пока я не увидела тебя, то даже не представляла, насколько сильно по тебе соскучилась, – шепчет Элин.

– Это так легко – забыть.

– Нет, совсем нелегко. Чтобы выжить, мне пришлось наглухо запереть дверь в прошлое. Годы шли, и наконец все это начало казаться лишь окутанным дымкой сном.

Элин переводит взгляд на стену позади Фредрика. На ней висит вырезанный из газеты пожелтевший от времени некролог. Она подходит ближе и читает:

ГЕРДА АЛИСА АННА

АНДЕРССОН

*26 марта 1929

Покойся с миром

Любим

Скорбим

12 апреля 2015

Так же спокойно,

как ты жила,

упокойся с миром

Марианна

Друзья

Она дотрагивается пальцами до листочка. Герды больше нет, она мертва и похоронена. Тоска наваливается на нее с новой силой. Столько дней, столько лет она зря оплакивала ее и винила себя в ее гибели. В то время как она продолжала жить здесь. Элин вдруг совершенно отчетливо увидела лицо Герды перед собой. Седые локоны, добродушный смех, пухлый живот.

Появление дочери выводит ее из задумчивости.

– Кто это? – спрашивает Алиса, кивая на вырезку из газеты.

Вместо ответа Элин поворачивается к Фредрику:

– Ведь ее не стало совсем недавно. Почему она умерла, почему я не успела еще раз увидеться с ней?

Алиса и Фредрик берут ее под руки, каждый со своей стороны.

– Ее тоже звали Алисой, – шепчет Элин. – Это было самое красивое имя, какое я знала в детстве. Поэтому я дала его тебе.

Алиса встает как вкопанная:

– Как ты могла назвать меня в честь кого-то и даже ни разу мне этого не сказать?

– Она слишком много значила для меня, – едва слышно отвечает Элин. – Совсем как ты. Это было самое лучшее имя, какое я могла тебе дать. Я не жду, что ты поймешь. Но я обещаю, что теперь расскажу тебе о ней все, что ты захочешь узнать. Все, что мне удастся вспомнить.

– Да сними ты наконец эти очки, – шипит Алиса и хватает Элин за руку. – Ну, пожалуйста. Сейчас вечер, уже темно, мы в деревне. Не можешь же ты предстать перед ней в темных очках, когда она откроет!

Элин делает вид, что не слышит, и еще сильнее надвигает очки на переносицу, так что они полностью скрывают глаза. Она осторожно пробирается по мерзлой глинистой почве, ступая на носки и перепрыгивая через лужи. Ее взгляд устремлен на выкрашенную синей краской дверь. Дверь светлее, чем она ее помнит, – может, ее перекрасили в другой тон? Все такая же растрескавшаяся, местами отваливающаяся белая штукатурка на стенах. Стекло в одном из двух фонарей над входом треснуло, и внутри виднеется нечто подозрительно смахивающее на птичье гнездо – из щелей между осколками торчат сухие веточки. Второй фонарь все еще слабо светит.

Она кладет руку на дверной молоток. И замирает. Фредрик с Алисой молча стоят за спиной и смотрят на нее. Наконец Фредрик делает шаг вперед и кладет свою руку поверх ее. Они вместе поднимают дверной молоток и опускают. И в ту же секунду замок щелкает, дверная ручка начинает поворачиваться. Словно кто-то все это время стоял и ждал их внутри.

Элин отступает на два шага назад. И когда дверь отворяется, она разворачивается и бежит к машине.

– Мама, мама, стой! Подожди! – кричит Алиса. Ее взгляд мечется между спиной убегающей матери и сморщенным лицом старой согбенной женщины, стоящей в дверях.

Марианна выходит на крыльцо и машет рукой.

– Элин, это ты? – Во рту у нее пересохло, слова словно прилипают к нёбу.

Заслышав голос матери, Элин замирает. Опускает взгляд вниз и смотрит на перепачканные в глине ботильоны. Вокруг сыро, грязно, холодно и темно, как ночью. Марианна снова кричит, просит ее подойти. Элин поворачивается и бежит, шлепая по лужам, брюки намокли, каблуки на каждом шаге проваливаются в мягкую грязь.

– Я здесь. – Она останавливается перед Марианной.

Они смотрят друг на друга. Марианна мерзнет на холодном ветру, ее худенькое тельце дрожит, но руки висят как плети. Никаких объятий, даже мало-мальского приветствия и того нет. Они просто смотрят друг другу в глаза. И молчат.

Алиса пихает Фредрика в плечо.

– А ты сам-то ее не обнимешь? Мы что, не будем заходить в дом? – шепотом спрашивает она.

Элин, не отрывая взгляда от матери, делает шаг вперед:

– Вот я и дома. А это твоя внучка Алиса. – Элин вытал кивает вперед дочь.

Марианна кивает и легонько, кончиками пальцев дотрагивается до щеки девушки. После чего отступает в сторону, пропуская их в прихожую. Фредрик тянется обнять Марианну, но та пятится от него назад.

– Как у тебя холодно дома, – произносит он, чтобы нару шить затянувшееся молчание. И отходит проверить термостат.

Марианна, не говоря ни слова, исчезает на кухне. Алиса и Элин остаются стоять в прихожей, пока Фредрик регулирует температуру отопительного котла.

В кухне куда теплее. Трещат поленья в печке. Элин непроизвольно вздрагивает, когда видит за неплотно прикрытой дверкой языки пламени и чувствует запах горящего дерева. Марианна подготовилась к их визиту. На обеденном столе стоит ее лучший кофейный сервиз. Чашки и блюдца из тончайшего фарфора, украшенные красивыми синими цветами. Под каждой чашкой лежит тонкая розовая салфетка.

– Тебе пришлось проделать долгий путь, – произносит она и берет наконец руку Элин в свою, гладит ее по тыльной стороне ладони. Кожа на ее руках загрубела, на кончиках пальцах все такие же глубокие трещины, какими их помнила Элин.

– Да, неблизкий, – шепотом отвечает она.

Все усаживаются, кроме Марианны. Элин и Алиса на стулья, Фредрик – на диванчик. На кухне становится тихо, слышно только, как трещат поленья в печке. Элин осторожно приподнимает кружевную, с фестонами, скатерть и видит под ней стол – все тот же стол, за которым она ела сотни раз. Кончики пальцев ощущают царапины и неровности.

– Мама, что ты делаешь? – шепотом спрашивает Алиса и наклоняет голову, чтобы тоже заглянуть под скатерть.

Элин берет ее руку и проводит ладонью по поверхности:

– Чувствуешь? Чувствуешь все эти крохотные вмятинки?

Алиса кивает.

– Это мама оставила их. Она, когда злилась, тушила окурки прямо о столешницу.

Марианна поворачивается в их сторону. В одной руке у нее пирог, покрытый толстым слоем стекающей по бокам глазури, в другой – дымящийся кофейник.

– Но я уже покончила с этим и больше не курю, – строго произносит она.

Щеки Элин заливает краса стыда – оказывается, Марианна знает английский, во всяком случае, достаточно, чтобы понять, о чем они говорят.

– Тогда, быть может, тебе стоит обзавестись новым столом? – улыбается Элин, но ответной улыбки не получает. – Красивые чашки, надо же, сохранились. – Она, поднимает свою чашку и держит, пока Марианна наливает кофе. Края такие тонкие, не толще листочка. Элин осторожно дует на кофе, прежде чем сделать первый глоток.

– Да, в свое время я не стала перевозить все наши вещи на ферму Гринде, и хорошо сделала, потому что там почти ничего не осталось.

– Все сгорело?

Марианна качает головой:

– Не совсем, пожарные успели потушить часть дома. Но многое сгорело. Мике и Эрик сгорели. Ты знала?

Строгое, суровое лицо и холодный тон, в котором ни малейшей тени печали, лишь безнадежная правда жизни. Это больше, чем обычная констатация факта. Элин судорожно сглатывает комок в горле.

– Да, я видела это собственными глазами. Ведь я была там, когда их забрал огонь. Разве ты не помнишь? Обгорелое тело Мике мне не забыть никогда.

Марианна опускается на стул рядом с ней. Глубоко вздыхает:

– Все произошло так быстро. Только что они были живы, и вот уже никого не осталось. Никого.

– Кроме Эдвина.

– Нет, Эдвин тоже погиб. Скоро ты сама все поймешь. Он сейчас отдыхает, ты сможешь увидеться с ним позднее. Нам пришлось прожить в больнице несколько месяцев, прежде чем его выписали.

Элин тянется к ее руке, пытается прикоснуться. Но Марианна отдергивает руку и кладет на колени, переплетает пальцы.

– Почему ты живешь здесь, а не на ферме Гринде? Я видела – жилой домой отстроили заново.

– Это была ферма Мике, а не моя. И дом перешел к нему. – Она кивает на Фредрика.

– Но ведь ты должна была унаследовать половину. А еще деньги Айны…

Марианна качает головой:

– Нет, никаких бумаг оформлено не было. Да это и не важно – все равно остались только сгоревший дом и долги. Или как, Фредрик?

Фредрик кивает.

– Но Фредрик никогда меня не бросал, – продолжает Марианна.

– Да, он не такой, как я, – едва слышно отвечает Элин.

Марианна делает вид, что не слышит. Она нервно тормошит край скатерти, уставившись в свою чашку. Элин вертит в пальцах серебряную ложечку. Пирог нетронутым стоит на столе. Фредрик наконец решается нарушить молчание и, отрезав себе кусок, принимается шумно нахваливать стряпню, но его никто не слушает.

– Как ты справляешься, мама? С Эдвином и со всем остальным? У тебя были еще мужчины в жизни? – Элин пытается поймать ускользающий взгляд Марианны, но та упрямо смотрит в стол.

– Фредрик помогал мне, – говорит она, – все эти годы.

Элин роняет ложечку на блюдце. В тишине звяканье металла о фарфор кажется оглушительным. Она вскакивает, задев бедром стол, отчего дребезжат чашки и блюдца.

– Нам пора уезжать. Мы остановились на несколько дней в гостинице в Висбю. Ты сможешь найти меня там, если за хочешь.

Марианна протягивает к ней руки:

– Нет, не уходи. Элин, пожалуйста, прости меня.

– Простить за что?

– За то, что я не поехала к Лассе и не забрала тебя обрат но домой. Шли дни, месяцы, а я никак не могла собраться с духом. Я не хотела встречаться с Лассе, разговаривать с ним. И когда я наконец позвонила к нему домой, тебя уже там не было. Ты уехала одна в Париж. Мне стало так плохо, когда я это услышала, но Лассе заверил меня, что там есть кому о тебе позаботиться.

Элин медлит с ответом, буравя пол невидящим взглядом. Она и не знала о том, что ее родители разговаривали друг с другом, что Марианна беспокоилась о ней.

– Это верно, жилось мне там неплохо. Во всяком случае, гораздо лучше, чем у папы, ты ведь знаешь, каким он был. Добрым, но никогда не переставал пить. Как бы то ни было, у меня все было хорошо, так что тебе не за что себя винить.

– Ты так шикарно выглядишь, словно сошла с киноэкрана.

Элин выпрямляется, нервно теребя рукав кофты. Наконец делает глубокий вдох и выпаливает:

– Мама, это я должна просить у тебя прощение. Возможно, это была моя вина, ведь это я устроила пожар на берегу в ту ночь, сама того не желая. Искр из моего костра хватило, чтобы все поджечь. Так что это я убила их. Я убила Мике и Эрика.

Они смотрят друг на друга, тишина стоит такая, что ее можно резать ножом. Фредрик поднимается и кладет руки на плечи Элин.

– Перестаньте сейчас же, вы двое. Не пытайтесь искать козла отпущения, – говорит он. – Что было, то было. А вы живете сейчас. Так и начинайте все заново.

Марианна наклоняется вперед и хватает Элин за руку:

– Так ты поэтому сбежала?

Элин кивает. Марианна принимается ее трясти. Элин пытается не смотреть в ее переполненное злобой лицо.

– Мама, перестань!

Марианна останавливается. Рот сжат в тонкую полоску, она прерывисто дышит. Отвернувшись, склоняется над раковиной и разражается рыданиями.

– Мы столько дней бегали и искали тебя повсюду. Думали, что ты погибла, – произносит она между всхлипываниями.

– Мама, прости, я решила, что так будет лучше, я думала, ты разозлишься, когда узнаешь, что это я виновна в случившемся, что это из-за меня погибли Мике и Эрик. Я думала, что они все погибли – Эдвин, Герда, Уве. Все эти годы я верила в это.

Марианна поворачивает к ней свое лицо. Вытирает рукой слезы.

– Что? Как ты могла в это верить? И винить себя? Ты же разбудила нас, ты спасла меня.

– Так ты никогда на меня не злилась?

– Нет. С чего бы я стала это делать? Мне было только очень грустно. Грустно, когда письмо от Лассе наконец дошло и мы поняли, где ты. Грустно, что ты сбежала и оставила меня в тот момент, когда я больше всего в тебе нуждалась. Когда мы все в тебе нуждались.

Лицо Элин каменеет, и она укоризненно смотрит на мать:

– Так почему же ты не забрала меня обратно домой? Если я вдруг внезапно стала такой нужной?

– Перестань, – слабо качает головой Марианна. – Это было так давно.

Элин поворачивается к ней спиной.

– Ладно, уже перестала, – говорит она гнусавым голо сом. – Алиса, вставай, нам пора ехать.

Фредрик бросается вперед и подхватывает Марианну под локти: ее пошатывает и кажется, что она вот-вот потеряет сознание. Он помогает ей сесть на стул. Алиса медлит.

– Мы вернемся, бабушка, мы скоро вернемся, – шепчет она, прежде чем покинуть дом.

Элин стартует с места, словно она на «Формуле-1» – Алисе приходится уже на ходу захлопывать дверцу. Из-под колес машины летят ошметки глины. На шоссе темно, и даже дальний свет фар не может толком справиться с темнотой. Алиса пытается успокоить мать, но Элин и слушать ничего не хочет.

– Ты же видишь, она меня не любит, она даже не обрадовалась, когда я приехала. Больше я сюда ни ногой. Никог да! – выпаливает она и врубает на полную громкость радио, чтобы не слышать ничего в ответ.

Больше тридцати лет. Так много времени прошло, оставляя морщины и шрамы на лицах. Элин смотрит в потолок, голова кружится от впечатлений. В номере темно. Лишь полоска света от уличного фонаря слабо освещает комнату. В ванной валяется брошенная в кучу одежда; испачканные в глине брюки – как напоминание о поселке, который она так стремительно покинула.

Элин нащупывает мобильник, перечитывает старые сообщения от Сэма. На ее последнее сообщение он так и не ответил. Наверное, уже не помнит камешка в форме сердечка, не понимает, зачем она послала это ему. Может быть, она должна была что-нибудь написать, но что? Им уже давно стало не о чем говорить. Только об Алисе.

Она пытается придумать причину, чтобы написать ему, но телефон падает ей на грудь. Она должна рассказать ему все, вот только не знает, с чего начать.

Элин уже заснула, когда внезапно зазвонил телефон. Настойчивые сигналы будят ее, вибрации от мобильника расходятся по всему телу.

– Сэм, – с надеждой шепчет она в трубку.

– Нет, это я, Фредрик. А кто такой Сэм?

– Мой…

– Твой муж? Ты замужем?

– Отец Алисы, – отвечает она. Сон внезапно как рукой сняло. – Все немного сложно.

– Так всегда бывает.

Она садится на постели и зажигает лампу.

– А ты-то сам, ты женат? – спрашивает она и затаивает дыхание в ожидании ответа.

Он разражается смехом, таким громким и рокочущим, что заходится в кашле, и ему приходится взять паузу, чтобы отдышаться.

– Да, да, женат. Я живу не один на этом Богом забытом острове.

– И как ее зовут?

– Мириам.

– У вас есть дети?

– Да, в тот раз было много камешков.

– Каких камешков?

– А ты забыла? Камешки, которые мы бросали в воду.

– Так ведь все время получалось по-разному.

– Ну да, а я их складывал. Пока что пятеро. – В трубке снова слышится его смех.

Она чуть отодвигает телефон от уха, медля с ответом.

– Эй, ты там?

– Раньше я думала, что мы с тобой поженимся, – шепотом произносит она.

– Ты действительно так думала? – Голос Фредрик неожиданно становится серьезным.

– Да, наверное. А может, и нет. Не помню.

– Было очень здорово тебя увидеть. Я все время скучал без тебя, никогда не переставал о тебе думать.

– Я тоже.

У Элин на глаза наворачиваются слезы. Она глубоко и судорожно вздыхает.

– Хотя мы с тобой даже никогда не целовались, – заме чает она.

Фредрик смеется:

– Да, мы были еще слишком маленькими для этого.

– Но ведь мы были с тобой близки? Я правильно помню?

– Правильно. Мы были с тобой ужасно близки. Были только ты и я.

– И звезды.

– Да, ты, я и звезды. Ты помнишь все те вечера на берегу? Как же это было здорово!

Элин смахивает с ресниц слезы. И меняет тему разговора, чтобы развеять печальные мысли:

– Можно, я навещу вас? Твою семью?

– Конечно, затем и звоню.

– У мамы не слишком хорошо вышло.

– Ну, ты же знаешь Марианну.

– Нет, на самом деле не знаю. Я не видела ее больше тридцати лет.

– Дай ей еще один шанс, она его заслужила. Это она внешне такая суровая, а внутри очень мягкая и ранимая. Когда ей становится тяжело, она просто замыкается в себе. Я знаю, что ей очень не хватало тебя все эти годы и она думала о тебе каждый день. Знаешь, она хочет пригласить всех нас на ужин. Придем мы с Мириам и дети. Завтра вечером. Приходи и ты, ведь ты даже не повидалась с Эдвином, а он тоже хочет встретиться с тобой.

– Так он, наверное, даже не поймет, кто перед ним?

– Вот мы и увидим. На самом деле он куда умнее, чем все думают.

Они оба одновременно нажимают на отбой, и в комнате снова воцаряется тишина. На дворе уже давно глубокая ночь, но в голове слишком много впечатлений и мыслей, которые мешают уснуть. Элин встает и подходит к окну. Круторогий месяц висит над морем, на водной глади мерцает серебристая дорожка. Она одевается, натягивает на себя слой за слоем теплую одежду и выходит на улицу. Бредет по пустынным улицам, запрокинув голову и глядя на звезды. Угольно-черное небо усеяно мириадами серебристых точек. И тусклый свет фонарей совершенно не мешает, а лишь еще больше усиливает глухой мрак ночи. Она шепотом произносит названия созвездий. Кружится на месте, чтобы охватить взглядом весь небосвод, находит все новые и новые звезды. Словно старых забытых друзей.

– Мама, что ты здесь делаешь? Да еще совсем одна.

Алиса. Несмотря на позднее время, она тоже вышла на улицу. На ней натянутая по самые брови вязаная шапочка. Кончик носа покраснел от холода. Элин подходит к ней:

– Как ты узнала, что я здесь?

– Я и не знала. Просто вышла поискать какое-нибудь кафе, чтобы выпить чашку горячего шоколада. Потом решила прогуляться. Здесь так красиво. Как в сказке.

Элин просовывает руку и берет Алису под локоть:

– Так оно и есть. Словно путешествие в другое измерение, в другую эпоху. Хочешь пройтись еще немного? Думаю, я еще не забыла, что где. Пойдем, я покажу тебе церковь, помнится, она была большой и очень красивой.

Они медленно бредут прочь. Вместе. Холодно, и при каждом выдохе у них изо рта вырываются облачка пара.